И день прошёл и день грядёт. 1-2

1-2.

 На фоне нынешних нуворишей, владельцев особняков на Рублёвке, апартаментов в Московских высотках «Золотой мили», домов в Лондоне, Калифорнии и Испании, Иван Панкратович Головчин выглядел посредственным середнячком, но свой кус в мутном потоке российских демократических реформ на её кровавом расцвете, он, как и все перекрасившиеся и приклеившиеся к щедрым государственным кормушкам, не упустил.
Зимой основным местом времяпровождения его семьи служил двухэтажный таунхаус тёщи Клавдии Дмитриевны с гаражом на два автомобиля в Коломягах, в прекрасном зелёном районе города напротив чудного пруда., отсюда до Чёрной речки на машине, можно было доехать минут за пятнадцать-двадцать.
 

  Летом  семья жила за городом в кирпичном двухэтажном доме в тихом областном городке Вырица Гатчинского уезда. Прекрасное место для отдыха ещё за несколько лет до Первой Мировой войны облюбовала петербургская знать, ещё тогда заложив там дачный посёлок «Княжеская долина». Сейчас этот посёлок облюбовали зажиточные люди из Питера.
 

  Дом строился долго, но не из-за финансовых трудностей хозяина, а из-за мелочной придирчивости и скаредности Ивана Панкратовича. Несколько раз бригады строителей менялись. С двумя бригадами он сурово распрощался, не доплатив им положенной платы. Достраивали дом строители с западной Украины. Головчина устроила низкая цена работ славянских гастарбайтеров и их исполнительность. Дом выглядел довольно громоздко и безвкусно: с архитектурными излишествами — двумя боковыми флигелями с башенками, фривольными балкончиками под старину с балясинами, покрытыми мраморной крошкой, и был нещадно критикован острой на язык тёщей и женою за новорусскую безвкусицу. Благо летом балясины оплетал густой плющ, нивелируя барский вкус Головчина.


  Окружённый высоким кирпичным забором с видеокамерами дом стоял в кольце многолетних сосен. Огородничеством хозяева не занимались, — наняли смотрителем дома, местного мастерового соседа. Он стал и садовником, и сторожем, и помощником. Под руководством жены Головчина Тамары Мурадовны он развёл прекрасный цветник, естественно, в доме было всё, что нужно для комфортного житья. 


  Недалеко был городской пляж на реке Оредеж, а ещё ближе, в шаговой доступности, отрада жены и тёщи Головчина старинная деревянная Церковь Казанской иконы Божьей Матери в стиле шатровых церквей Русского Севера. Во дворе церкви в наше время была выстроена часовенка над мощами преподобного Серафима Вырицкого и его жены схимонахини Серафимы. Жена Головчина Тамара крестилась поздно и соседство с такой Церковью ей очень нравилось. Она ходила на службы, часто со старой матерью, которую возила на инвалидной коляске.
 

  Кроме всего семейство всегда ждал ещё один небольшой деревянный дачный дом под Выборгом, в котором они могли отдохнуть после шоп-туров в Финляндию. Этот дом принадлежал его покойному отцу Головчина, но проживал в нём постоянно его старший брат Игнат, вдовец, согласившийся жить здесь постоянно, квартиру же брата в Питере предприимчивый младший брат сдавал. У Головчина была ещё «двушка» в старом доме на Васильевском острове рядом с Церковью Успения Пресвятой Богородицы, а также выкупленные пять комнат в коммуналке у Московского вокзала, Иван Панкратович и их сдавал. Кроме всего на Московском проспекте была трёхкомнатная родовая «сталинка» умерших его престарелых родителей. Так что в некотором смысле недвижимое имущество Головчина выглядело вполне патриотичным.

  Деловая хватка у него была крепкая. Он был в доле в фирме, занимающейся оптовой продажей лакокрасочных изделий финской марки «Тиккурила». В своё время оказал существенную помощь знакомым предпринимателям, воспользовавшись своими связями в Выборгской таможне и Смольном, обеспечив им юридическое прикрытие. Фирма расширялась, дела шли прекрасно. Подкупал он по случаю и акции доходных предприятий, в доле с партнёром владел юридической фирмой с широким профилем деятельности и опытными юристами, фирма процветала.
 

  В молодые годы он активно пошаливал. До женитьбы на Тамаре Мурадовне шалун в погонах был недолго женат на артистке Ленинградского балета на льду, их представления он регулярно посещал. Захаживал с цветами и в Кировский театр, но быстро понял, что плоские эстетки товар дорогостоящий и остался фанатом балета на льду. Отвязанных молодых фигуристок ледового балета местные бонвиваны называли «ледовой дружиной», а девушки без комплексов с удовольствием проводили время с интересными молодыми людьми, которых сейчас бы называли мажорами.
Головчин недолго охаживал стройную артистку из Саратова.
 
 Её прельстила возможность стать ленинградкой с жилплощадью, да и жених-офицер был хорош собой, правда, скуповат, как позднее оказалось. Но вот беда — коньки она категорически отказалась вешать на гвоздь. Балаганный мир, где её окружали поклонники, галантно ухаживали многие известные в стране люди, титулованные артисты и музыканты, самцы-мародёры с интеллигентным обхождением, деньгами и широкими жестами, она не оставила. Уговоры мужа-ревнивца в капитанских погонах не помогли. Брак не продержался и года: стройная крепость пала под обещания неземной жизни за границей и большой любви одного известного артиста. Дашенька сбежала от мужа к нему, оставив на память о себе коньки на гвозде, а артист слинял в Израиль, бросив пассию.
 

  На подколки коллег по ведомству Головчин коротко, по-военному, угрюмо отшучивался, скаля лошадиные зубы: «Агент спалился на варьетутке». Отхватить что-то от имущества мужа у варьетутки не вышло, судилась, но что называется, — бодался телёнок с дубом.  В конце девяностых, Головчин узнал, что Дарья вышла замуж за немецкого бюргера и уехала с ним в лучший мир и её следы затерялись на просторах многоликой Европы.               
 

  Капитан был взбешён, но потерю переживал недолго. Стройные фигурки по-прежнему манили сластолюбца, не забывая ревностно служить Родине, он исправно пошаливал, — вполне хватало плохо питающихся приезжих студенток и неверных жён. Должностное рвение коммуниста Головчина было замечено начальством. Он не раз поощрялся и неожиданно его внеочередно повысили в звании. Вряд ли он мог бы стать майором так быстро, но тут в карьере случилось приятное. Фортуна, известно, дама изменчивая, нужно было заменить одного сотрудника в Венгрии и начальство посчитало, что капитан — это не солидно, а парень толковый и надёжный, из генеральской семьи, отец свой — «конторский». Не исключено, конечно, что папа замолвил за сына словечко — «бывших» в этом ведомстве, известно, не бывает.


  Новоиспечённый майор недолго пил венгерское вино. Весной 1989-того Венгрия открыла границу с Австрией, следом пала Берлинская стена, соцлагерь и его режимы посыпались, как шаткий ряд костяшек домино. На глазах майора происходило нечто совсем невообразимое! Шпротная Прибалтика стукнула кулаком по столу: а признать секретные протоколы к пакту Молотова-Риббентропа незаконными и недействительными!  II-съезд народных депутатов, с подачи предателя и «мотора перестройки» А. Яковлева, испугался грозных прибалтов и принял резолюцию: «Съезд признает секретные протоколы юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания».


  Зашаталась кроваво держава! В августе 91-вого. когда майор с коллегами из конторы в штатской одежде деловито шнырял у баррикад перед Мариинским дворцом, он остро осознавал, что в песочных часах СССР образовалась дыра. События происходили с калейдоскопической быстротой. Ленинград стал Санкт-Петербургом, любимец либералов Собчак, недолго пробывший в рядах КПСС, набирал вес, член его команды, будущий президент А. Медведев, расклеивал его предвыборные фото на стенах домов, с ним трудился и малоизвестный тогда В.В.Путин. Собчак круто шёл в гору. Пробрался в мэры, разогнал Ленсовет, позже стал председателем правительства Санкт-Петербурга. Сыпались, сыпались костяшки домино истории, — не дожив до семидесяти лет, в кровавых корчах скончался Советский Союз.  Прекратил свою деятельность и Съезд народных депутатов. Ельцин стал Президентом, КГБ РСФСР переименовали в Агентство федеральной безопасности, в дальнейшем на свет явилась ФСБ России.
 
   Но пора вернуться к нашему герою. Пертурбации, неразбериха в его кормиле нервировали, перспективы были туманны. Вернувшись из Венгрии с чемоданами шмотья, посуды и электроники, он окунулся в новую быстро меняющуюся нервную, неустойчивую и непредсказуемую стихию. Вот тут-то и сработали связи отца: он подсуетился, и единственный сынок был трудоустроен в Балтийскую таможню. О её работе в 90-тые написано много интересного, это было роскошное место для махинаций, которое активно окучивал расплодившийся криминалитет. А когда же оно было не роскошным?! На память сразу приходит незабвенный Павел Иванович Чичиков, пристроившийся в таможню. Правда его поймали за руку и конфисковали нечистые деньги. Можно ещё опуститься в суровые времена Петра Великого, доверившего братьям Соловьёвым руководить Архангельским внешнеторговым портом. В потных руках братьев оказалась экспортная торговля России пшеницей, рожью, льном, смолой, пенькой, пушниной. Братаны организовали схему контрабанды, а скопленные капиталы вывозили в банки Голландии и Англии. Через них уходили за границу и капиталы друга Петра I Меншикова. Бедный же и честный вице-губернатор Архангельска Алексей Курбатов (о, как история любит повторяться!), жаловавшийся на братьев-комбинаторов самому царю, был казнён. У братанов конфисковали имущество, но позже освободили на поруки и даже вернули часть конфиската.
 Таможня, её посты — золотое дно для прохиндеев во все времена. В девяностые здесь не только придумывались хитроумные схемы, но нередко бывало, что крепкие парни в спортивных костюмах совершали грубые экспроприации, на манер румынских погранцов, жестоко обошедшихся с Остапом Бендером.
 

   Вообщем, жизнь у Головчина удалась. Женился тридцатилетний красавец майор в 1994 году на двадцати пятилетней яркой, полногубой брюнетке с восточным разрезом обворожительных глаз. Познакомился он с ней на свадьбе друга. Тот женился на преподавательнице ЛГУ, а её подруга Тамара, тоже была преподавателем этого учебного заведения, без пяти минут кандидат литературоведенья. Когда же Головчин узнал, что она дочь одной весьма влиятельной и не бедной женщины, то приложил титанические усилия для покорения южанки.
 Плечистый, стройный и голубоглазый красавец смог очаровать девушку, дошло до смотрин в её доме. Послушная и любящая дочь всегда советовалась со своей строгой приёмной матерью, сухонькой старушкой, чьё слово было для неё законом. Смотрины и были устроены Клавдией Дмитриевной, чтобы вынести свой вердикт. Предварительно она навела справки о семье Головчиных и посчитала, что родители жениха люди достойные. Претендент на руку дочери не опростоволосился на смотринах под её пристальными взглядами и хитрыми вопросами: был прекрасно одет, умел пользоваться столовыми приборами, хорошо говорил и острил.

  Тянуть не стали. Клавдия Дмитриевна постановила: «Завянешь, Тамара, ты у меня домоседка, будешь в девках куковать, просидишь жизнь со своими книжками, а я внуков хочу понянчить».
После пышной свадьбы молодые поселились в трёхкомнатной квартире Клавдии Дмитриевны на Бульваре Профсоюзов. Её покойный муж получил в своё время здесь двухкомнатную, но вскоре купил соседнюю с его квартирой комнату и объединил в одну. Крутую тёщу, резавшую правду-матку в лицо невзирая на лица, Иван Панкратович невзлюбил, побаивался, но жить, увы, пришлось с ней, он лелеял надежду, что старуха недолго проживёт, но тёща в лучший мир не спешила.
 

  Тамара забеременела сразу и уже на следующий год родила дочку Веру. В новом веке, как на конвейере, Иван Панкратович сработал с перерывами ещё двух дочек — Надежду и Любовь, а Тамара любовно погрузилась в их воспитание. Это вполне устраивало Ивана Панкратовича: оставляло время на тайные шалости, с которыми он не в силах был расстаться — шалил, соблюдая строгую конспирацию. Была у него компашка таких же он хитроумных коллег-сластолюбцев, с которыми он поигрывал в картишки, не чуждаясь плотских утех. Не пропала страсть к шалостям у него по мере старения, но он держал себя в форме, молодился, бегал, следил за здоровьем. Приходилось вертеться, как угрю на сковороде. С тёщей у него отношения быстро ухудшались, она ему не верила, не любила, по всему, раскусила. Жена, привязанная к старой матери и дочерям, смирилась со своим положением, по крайней мере, так казалось внешне.

 * * *
  Когда Сафрон, ощущая себя лилипутом, ошеломлённо задрав голову, стоял у Исаакиевского Собора, зазвонил телефон. Машинально приложив его к уху, стоя с задранной головой, он автоматически бросил: «Слушаю», узнав молодой и приятный, с неким заметным услужливым клерковским тоном голос человека, звонившего ему в Кисловодск.
 — Сафрон Игоревич? Клавдия Дмитриевна волнуется, вы уже должны быть в Питере.
 — Уже давно, брожу по вашему прекрасному городу, извините, как мне вас звать?
 —Матвей Сергеевич. Вы можете прямо сейчас приехать? Клавдия Дмитриевна вас с нетерпением ожидает.
 —Как-то неудобно, Матвей Сергеевич, ночь уже.
 —Только вечер. Зимой у нас ранние вечера и поздние рассветы. Высылаю вам СМС с адресом. Вы где сейчас?
 —У Исаакиевского Собора.
 —Недалеко, наймите такси. Полюбуетесь нашими мостами, замёрзшей Невой. Ждём, да, у нас видеодомофон, нажмёте кнопку, вам откроют.
Сафрону ничего не оставалось, как поблагодарить звонившего и удивиться его настойчивости.


  Таксист оказался неразговорчивым. По пути встречались заторы, но Сафрон так заинтересованно и жадно впитывал проносящиеся за окном завораживающие пейзажи, многочисленные набережные с замёрзшими реками, что забыл о существовании водителя. Он крутил головой, радостно узнавая знакомые ему по фотографиям, рисункам и фильмам, уникальные места Великого города: мост через Неву, названия которого он не помнил, Сфинксов, Стрелку Васильевского острова с Ростральными колоннами, остро ощущая, что фотографии не показывают и малой доли мощи и красоты этих сооружений.


  Когда въехали в жилые кварталы со стандартной застройкой, он ещё острее ощутил разницу между частью старого города, отстроенную великими зодчими, и бетонной геометричностью, скученностью домов-новоделов.
Машина остановились в тихом месте у длинного ряда двухэтажных коттеджей одинаковой архитектуры. С правой стороны узкой двухколейной дороги, ниже неё, в ложбине, блеснул под луной замёрзший пруд. Он рассчитался с водителем и тот, наконец, весело рассмеялся.
 —Я думал, брат, ты голову себе свернёшь пока ехали. Первый раз в Питере?
 —Первый, брат, — рассмеялся и Сафрон, пожимая руку водителю, — красота!


  Знакомый голос в домофоне приветствовал его. Он прошёл под сварной арочной конструкцией, покрытой зелёным пластиком к входной двери, которая предупредительно распахнулась. В просторном холле с зеркалом, шкафом-купе во всю стену и туей в керамической кадке его ожидал красивый молодой человек в костюме с прекрасной густой шевелюрой, большими голубыми глазами, придающими лицу некоторую детскость. Он протянул Сафрону руку, вяло ответив на рукопожатие.

 —Добро пожаловать, вас ждут, не дождутся, Сафрон Игоревич. Куртку и рюкзак в шкаф, пожалуйста, — отодвинул он дверь шкафа в сторону.
Когда Сафрон повесил куртку и рюкзачок и повернулся к нему, то заметил, что он с недоумением разглядывает его кроссовки. Сафрон смущённо затоптался, но неловкую паузу разрядил солидного вида мужчина с седоватой гривой волос и холёным лицом, высунувший из двери.
 
—Зайди-ка, Мотя, ко мне… — начал он, но увидев гостя, вышел в холл, окинул гостя цепким взглядом, как портной, перед тем, как снимать мерки, и протянул руку. Быстро потирая ладони, будто удаляет рукопожатие, он продолжил, разглядывая гостя:
 — Хе-хе, наконец-то! — С приездом, Сафрон…Игоревич, будем знакомы, Иван Панкратович Головчин, внештатный, так сказать, хозяин семейства. Официальный, хе-хе, наша дражайшая вечно юная фея, ожидает вас со всей женской дружиной наверху. Дождались-таки исполнения её всемилостивейшего указа. Все вас с горячим нетерпением ожидают, как некое, г-мм, небесное явление. Входите, — приглашающим жестом он указал на дверь, — познакомимся ближе.
Матвей Сергеевич, которого Головчин по-домашнему назвал Мотей, мялся, не сводя с него глаз.
 

  — Мотя, и ты заходи, — махнул ему рукой Иван Панкратович.
В просторной комнате с рабочим столом и компьютером, книжными полками с толстыми томами, по всему справочниками и небольшим овальным столом, он усадил молодых людей на диван, сам же удобно расположился в кресле. Пожёвывая губами, он несколько секунд рассматривал Сафрона, бросив взгляд на Матвея, сказал:
 — Ну, с приездом в культурную столицу, Сафрон Игоревич. В Питере впервые?
Сафрон кивнул, невольно анализируя ситуацию. Вначале он решил, что Матвей Сергеевич родственник этого солидного начальственного вида мужчины, но чрезмерно показное и почтительное, совсем не родственное его отношение к этому важному господину, заставило его засомневаться в этом.


  Иван Панкратович переглянувшись с Матвеем Сергеевичем, продолжил:
 —Так вы из Баку?
Сафрон опять кивнул, чувствовал он себя не совсем уютно почему-то.
 — И как Баку, ликует? — усмехнулся Иван Панкратович, — Ваш Президент поднял, наверное, свой рейтинг до небес после победы в быстрой и победоносной войне в Нагорном Карабахе? 


  Сафрон улыбнулся.
 —Да, после победы народ воспрял духом, этого ждали тридцать лет и, слава Богу, обошлось без больших жертв.
Головчин хмыкнул.
 —Да, Алиеву полегче, чем нашему. Легитимненько, легитимненько, провернул дельце Ильхам Гейдарович, вернув Карабах, признал мир победу. А мы взяли калач, да оказался он горяч, м-да, горяч.
 

  Сафрон прекрасно понял, что Головчин имеет в виду Крым, но не нашёлся, что сказать.
 —А вы, молодой человек, так сказать, налегке в наши холодные края? Есть где остановиться? — Головчин пытливо разглядывал гостя. На миг, его взгляд замер на его кроссовках, недоумение отразилось на лице, закончившись короткой усмешкой.
Сафрон это заметил, ему стало смешно. Быстрая дурашливая мысль мелькнула в голове: «В Питере встречают по обуви, а по чему провожают ещё придётся разобраться. Бабушка говорила, не суди человека, пока не прошёл с ним две луны в его мокасинах. Не глупые были люди американские индейцы. И, кстати, опс! Такой же момент есть в «Идиоте» Фёдора Михайловича в первой главе, где краснобай Лебедев потешается над штиблетами князя Мышкина. Это Питер, детка, здесь те же люди, наверное».
 

 —Так внезапно всё случилось. А остановиться… двадцать первый век, в большом городе всегда можно найти приют, — ответил он.
Головчин удовлетворённо кивнул.
 —Аксиома, были б купюры. А на какой ниве трудитесь?
 —По профессии преподаватель истории, но сейчас, можно сказать фрилансер.
 —Вот как, а есть ещё кого учить-то? Я имею в виду, школы-то русские остались, не все уехали?
 —Есть, Иван Пакратович, есть и факультеты русскоязычные, филиалы российских ВУЗов, и русских немало.
 — А вы язык знаете?
 —Азербайджанский, турецкий, разговорный английский.
 

  Головчин повернулся к Матвею Сергеевичу.
 —Мотя, у тебя сейчас торгаш, турок этот в деле, как его… хе-хе, Углу, ты нашёл переводчика?
 —Ищем, Иван Пакратович.
 —Так вот тебе конкретный, хе-хе, драгоман с Востока, носитель, хе-хе, языка, — оскалил крупные зубы Иван Панкратович, показывая рукой на Сафрона, — Сафрон Игоревич, подсобите? Труды оплатим.
 

  — Конечно, конечно, с удовольствием, — улыбнулся Сафрон, отмечая, как ловко щегольнул эрудицией этим «драгоман» Иван Панкратович. Он прекрасно знал, что так в старину называли переводчиков при европейских посольствах в других странах, но слово это давно вышло из употребления. «Образованный и деловой человек нового века. Такие никогда и нигде не упустят своего шанса», — подумалось невольно.
 

  —Вот и чудненько, — Головчин встал, что, наверное, означало конец аудиенции. Встали и Сафрон с Матвеем Сергеевичем.
 —Мотя, у меня деловая встреча, я вызвал такси. Гостя проводи наверх, представь, скажи, что одобряю. Тамара знает, что я сегодня допоздна.
Матвей Сергеевич понимающе склонил голову. Новые знакомцы пошли к двери, Головчин остановил их, обратившись к Матвею Сергеевичу с каким-то особым подъездом, речь, видимо, шла о каком-то общем деле:
 —Ты приглашён?


  На белых щеках Матвея Сергеевича зарделись красные пятна, он стушевался, глухо ответив:
 —Удивлён, но приглашён.
 —Хорошо, до завтра. Наверх я не буду подниматься. Да, ты папочку на компьютерном столе разбери, а после просвети гостя, где в Питере можно поселиться бюджетно. Да и отвёз бы восточного гостя тебе же в центр, что б ни плутал по ночи, шпаны развелось в городе.


  Сафрон с Матвеем Сергеевичем вышли из кабинета. Сафрон стало не по себе от общения с Головчиным. Тягостное чувство жило в нём, будто он общался с человеком, перед которым в чём-то провинился, неудобно было и за Матвея Сергеевича. Ему показалось, что он подавлен волей этого начальственного человека, а тот вёл себя с ним при посторонних людях довольно фамильярно. «Как же звалось раньше такое поведение подчинённых перед начальством? — думалось ему пока они с Матвеем поднимался по лестнице на второй этаж. — Ах, да, сервильность!»