Тренер. Глава 34

На следующее утро Марина проснулась от резкого звонка в дверь.

Она замерла. Сердце забилось где-то в горле. Ещё не открыв глаза, она уже знала, кто это. Те же трое, что и в Москве. Те же лица, та же ледяная вежливость. Они не ломились, не кричали — просто стояли на пороге, и в этом было что-то гораздо более страшное.

— Здравствуйте, Марина Анатольевна, — вежливо сказал тот, что в костюме. — Мы не помешали?

Она не ответила. Просто отошла в сторону, впуская их. Спорить не было смысла. Они вошли, оглядели маленькую квартиру, будто прицениваясь к ней.

— Уютно у вас, — заметил гость. — Обустраиваетесь потихоньку? Похвально. Правда, слышали мы, что вы последнее время громко себя ведёте. Статья в газете, знакомства с журналистами... Не дело это, Марина Анатольевна.

— Вы знаете? — спросила она.

— Конечно, знаем. Мы всё знаем. — Он подошёл к столу, взял кружку, покрутил в руках. — И знаем ещё вот что. Журналист ваш, Громов, больше никому не досаждает. Мы об этом позаботились.

Она побледнела.

— Что вы с ним сделали?

— Неважно. Главное, что вы поняли. Мы не хотим делать вам больно. Вы молодая, красивая, у вас вся жизнь впереди. Но если вы будете продолжать свои... расследования... нам придётся принять меры. Хуже, чем с вашим отцом. Вы понимаете, о чём я?

Марина смотрела на него. Внутри всё замерло.

— Я поняла.

— Вот и умница. — Он улыбнулся, поправил манжеты. — Мы не будем вас трогать, если вы будете тихо и спокойно жить своей жизнью. Никаких статей, никаких звонков, никаких попыток найти правду. Забудьте о том, что было. Сделайте вид, что вас это не касается. У вас есть выбор. Вы можете продолжать — и тогда мы будем вынуждены вас остановить. А можете начать сначала. Что выбираете?

— Я буду молчать, — сказала она.

— Хороший выбор. — Гость кивнул. — Мы оставим вас в покое. Но если узнаем, что вы опять за своё... — он сделал паузу, — то в следующий раз разговора не будет. Вы всё поняли?

— Всё.

Они ушли. Закрылась дверь, и в квартире снова стало тихо. Так тихо, что Марина слышала стук своего сердца. Она стояла посреди комнаты и дрожала.

Через три дня она уехала в Кинешму.

Город на берегу Волги был маленьким, тихим,  провинциальным. Никто её здесь не знал. Никто не искал. Она сняла комнату в старом деревянном доме у бабушки, которая смотрела на неё с любопытством, но не задавала вопросов. Марина устроилась в местную школу учителем русского языка и литературы.

Дети были хорошими. Неглупыми, любопытными, ещё не испорченными большим городом. Она учила их писать сочинения, читала с ними стихи, рассказывала о классиках. Школьники полюбили её за мягкость и доброту, коллеги — за скромность и трудолюбие. Никто не знал, кем она была на самом деле.

Она больше никому не верила. Ни единому слову, ни единому обещанию. Каждый новый человек казался ей потенциальным врагом. Каждое проявление доброты — завуалированной угрозой. Она научилась улыбаться, говорить то, что от неё хотят, и никого не подпускать близко. Даже если внутри всё кричало от боли и одиночества.

Вечерами она сидела в своей маленькой комнате, заваривала дешёвый чай и смотрела на старые фотографии. Единственное, что она взяла с собой из Москвы, — папка с отцовскими бумагами, его медаль и маленькую икону. Фотографии родителей, Марины маленькой, Худашова и Скворцова на пьедестале. Все, что осталось.

Скворцов по-прежнему лежал в коме. Марина звонила в больницу раз в неделю. Состояние не менялось. Врачи говорили о вегетативном состоянии, о том, что шансов почти нет. Но Марина каждый раз слышала одно и то же: "Надежды нет. Но мы ждём".

Она закрывала глаза и представляла, как он открывает глаза. Как говорит: "Марина, мы справились". Она знала, что этого не случится. Но не могла перестать надеяться.

Через месяц она перестала звонить. Слишком больно.

Она больше никогда не бралась за перо. Забыла, что такое писать статьи. Преподавала русский, проверяла тетради, ставила оценки. Жила тихо и незаметно. Никаких журналистов. Никаких статей. Никаких расследований. Только школьные коридоры, скрипучие половицы, голоса детей.

Она научилась не плакать. Иногда по ночам, когда никто не видел, она смотрела на фотографию отца и шептала: "Прости, пап. Я не смогла". А утром шла в школу, улыбалась коллегам и учила детей правилам русского языка. Всё кончено. И она это знала.