Пространство в поэзии Лазаря Шестакова

ФАРИДА КУДАЕВА

ПРОСТРАНСТВО В ХУДОЖЕСТВЕННОЙ СИСТЕМЕ ЛАЗАРЯ ШЕСТАКОВА

Геопоэтическое пространство в художественной системе Лазаря Шестакова служит динамическим метафизическим континуумом, в котором пространственные координаты напрямую детерминируют онтологический статус лирического героя, превращая географический вектор поэта в подлинный маршрут спасения души. В основе этого поэтического пространства лежит фундаментальное двоемирие, реализующееся через оппозицию «искусственного» центростремительного пространства мегаполисов и «первозданного» центробежного пространства сибирского и полярного Севера. Две российские столицы, Москва и Санкт-Петербург, репрезентируют в цикле инфернальный удушливый хронотоп, воплощающий горизонтальный срез человеческого существования, в котором личность неизбежно оказывается заложницей экзистенциального плена, фальшивых социальных конвенций и катастрофически запутанных межличностных связей.
Петербургский текст Шестакова, декларируемый в стихотворении «Средь торжества сомнительных сиятельств…», напрямую наследует готическую призрачную традицию Достоевского и Блока, где город явлен как агрессивный фантом, затягивающий героя в омут ложного бытия. Рок здесь материализуется в виде непреодолимого круговорота ошибок: «Я с торжества попал на бал по злому року, / На грабли сорок сороков, да все без проку». Пространство Петербурга лишено твердой онтологической опоры, оно характеризуется как дворец, у которого нет «ни дна, ни брега», а его атмосфера насыщена зловещим, мертвящим холодом, когда «Укрыл зловещий небосвод парчой весь город, / И как ни кутайся, ни вой – собачий холод». Инфернальные силы мегаполиса визуализируются через образ «Петроградского черного шпиля», на который «слетались тени», фиксируя абсолютную чуждость героя окружающему социуму, выраженную в горьком признании: «И продолжал я есть и пить не там, не с теми». В большом стихотворении-триптихе ленинградский ландшафт окончательно трансформируется в конвейер циклического времени, где «Эрекция мостов» и «Тьма позолоченных крестов» рифмуются с дурной бесконечностью любовного наваждения, заставляя героя совершать поспешное бегство «пешком по лужам до вокзала».
Московский топонимический субстрат в стихотворении «На чистых прудах, где аннушкин круг…» актуализирует булгаковский мистический контекст, где «аннушкин круг» трамвайного кольца становится символом фатальной предопределенности и неотвратимости катастрофы. Урбанистическая среда здесь дышит апокалиптическим огнем, заставляя бездомного щенка пугаться «от искр, дождя из огня», а трамвайный звон перерастает в «тревожный звонок», сигнализирующий о тотальном одиночестве человека в пространстве мегаполиса, чьи «подземные тоннели» уподобляются хтоническим лабиринтам ада.
Таким образом, городское пространство у Шестакова – это всегда зона этического и духовного тупика, требующая от лирического субъекта радикального прорыва, метафизического бегства в принципиально иную географическую и духовную реальность. Этим спасительным вектором становится суровый природный космос Сибири, Колымы и полярного Севера, задающий вертикаль бытия и возвращающий человека к прямому, неискаженному ответу перед Творцом. Если в городах время зациклено и механистично, то в сибирском хронотопе стихотворения «Паводки уносит русло Енисея…» река Енисей превращается в архетипический поток бытия, великое русло времени, смывающее преходящие человеческие невзгоды. В отличие от петербургского тупика, здесь человеческое действие обретает непреходящую, телеологическую ценность, ориентированную на вечность: «Наш с тобой итог – то, что мы посеем, / Может быть на день, может на века...».
Природный холод Севера, в противоположность зловещему петербургскому «собачьему холоду», обладает исцеляющим, катарсическим свойством, выступая в роли сурового, но честного экзистенциального судии, сдирающего с души маски светского псевдоинтеллектуализма и пошлости.
 В стихотворении «Возрадует безумной песней весть…» лагерный топоним преодолевается через торжество надежды и абсолютное несмирение духа. Лирический герой заявляет, что вековые «страх» и «горе» колымского бытия «противоречат слову честь», превращая внутреннее сопротивление в экзистенциальный долг. Именно «На нарах вечной мерзлоты», вопреки подавлению, «окстится падшее сознанье»: человек сбрасывает наваждение лагерного оцепенения и обретает утраченное достоинство. Экстремальные условия Севера не ломают героя, а мобилизуют его внутреннюю силу: «Пред волей Божьего созданья / Забрезжут райские сады», где образ садов становится символом грядущей свободы и победы жизни над уничтожением. Историческая трагедия Колымы в стихотворении омывается весенним природным обновлением, когда сквозь память о том, «Сколько утекло / Воды колымской вешней», прорывается виталистическая радость цветения («черемуха с черешней»), и природа, приходящая на смену страданию, воспринимается лирическим героем как высшая милость и «награда».
Даже в точке предельного экзистенциального кризиса, явленной в тексте «Среди каких таких широт…», где герой признается, что он «потерян» посреди «просторов снежных и болотных», характер его потерянности носит принципиально иной, надмирный характер. Мысли грызут его здесь не из-за пошлых бытовых интриг, а из-за осознания собственного несовершенства перед лицом величественного «безбрежья ледяных морей», над которыми угасает полярная «аврора».
Географический вектор поэта - это маршрут спасения души. Герой Шестакова пытается сбежать из инфернальных, удушливых объятий мегаполисов (с их «мадамами с пробегом», «айфонами» и «светскими дурами») в очищающую северную пустоту, к истокам Енисея и Колымы, где природа в финале выступает «как награда» за все пережитые страдания.
Север у Шестакова – это пространство предельной искренности, где человек, освободившись от дурманящего «зелья парфюмера» и «тусовок» светского мегаполиса, обретает мужество принять трагизм бытия.
Разомкнутость северных широт позволяет герою преодолеть дурную цикличность «вечного пути ошибок», трансформируя географическое перемещение в подлинный маршрут спасения души через страдание, аскезу, сопричастность природному космосу и возвращение к утраченной вере в доброту и человечность.

28.07. 2026 г.