Дом песни. Глава 16. Охотник

Когда он открыл глаза, тело взорвалось болью. Тусклый свет лениво пробивался сквозь засаленное, испещренное брызгами трещин оконце. Он тихо застонал, и тут же грубо обругал себя за это. Заискивающим, мерзким жестом он прижал к груди поврежденную руку и попытался сесть. Ощущение было такое, словно собственное тело предало его, несмотря на то, что Дерк с детства был привычен к боли. Мазнув взглядом по скудной снеди, он с трудом задушил тошноту и потянулся к оставленной черным негодяем склянке. Кажется, это нужно было принимать, чтобы притупить боль.
Свернув пробку, он подозрительно принюхался и на пробу облизнул горлышко. Сковывающая горечь разошлась по языку так, что тот онемел, и Дерк, сузив глаза, уставился на пузырек, словно дознаватель в сырой темнице.
«Что за блажь? Если бы тебя хотели отравить, на кой им было спасать тебя?» - рассудил он и влил в себя содержимое бутылька.
Снадобье заглушило боль почти мгновенно. Неясное чувство тревоги – нет. Дерк слишком долго выживал в таких неблагополучных местах, о коих и вспоминать-то страшно, а потому не имел роскоши пренебречь собственным чувством опасности. Нагнетаемое беспокойством сердце его зашлось в удушливой какофонии, отраженной темной пульсацией по ту сторону глаз. Или дело в проклятом зелье?
Наплевав на разумные доводы, отбросив малодушные надежды, он принялся яростно ходить по небольшой комнатушке, остервенело соображая, выхватывая взглядом детали обстановки. Нижнюю губу он уже изгрыз так, что назавтра она наверняка изойдет кровоточащими хлопьями – но только в том случае, если он доживет до завтра.
Оставаться здесь, отлеживаться? Еще чего!
Короткие пряди промасленных, влажных от пота волос добавляли навязчивого липкого беспокойства и, сняв руку с перевязи на шее, Дерк принялся лихорадочно запихивать свои пожитки в сумку. Наткнувшись на выстиранное, сложенное аккуратной стопочкой белье, он презрительно фыркнул, но взгляда не отвел. Коротко кивнув самому себе, он вылил на волосы ушат воды, отерся верхней рубашкой и на мгновение застыл, сжимая в здоровой руке отголосок чужой – пусть и странной – заботы. Не задерживаясь слишком долго на сей неудобной мысли, он затолкал мокрый и смятый предмет одежды в сумку.
Снадобье странного чернушника действовало отменно: выпутавшись из ненужных повязок, он оделся в слишком широкие штаны и оставшуюся чистую рубашку. Одежда болталась на его худощавом теле неказисто, жалко, но, что самое важное, абсолютно неудобно. Он подвернул штаны до щиколоток, завязав неудобным узлом на поясе. Рукава закатал по локоть, но широкий ворот то и дело сползал набок, оголяя то одно, то другое плечо. Не раздумывая слишком долго, он сунул грязные повязки в сумку, кинжал кое-как приладил к поясу. Пристроив на здоровое плечо сумку, лук и пустой колчан, он выскользнул из забытого жилища и огляделся.
Весь его скарб странные знакомцы, ясное дело, подбирать не стали. Что ж: спать на земле и обходиться без горячей пищи ему не впервой.
Набрав в старом колодце воды, он вернулся в дом в поисках котелка или, на худой конец, жестяной миски. Не обнаружив ничего подходящего, он усмехнулся: каково будет, пережив все это, сдохнуть от грязной воды? Однако же, перспектива рискнуть единственной флягой все еще была более привлекательной, нежели возвращение в свой злополучный лагерь. И какого Вакхана его вообще занесло в эти дикие земли?
Лес взирал на него невинно, бархатясь осенними красками в подступающих сумерках. Наигранно-невинно, фальшиво, будто затаившись в предчувствии трагедии, но до последней крайности сохраняя спокойствие. Поздние пташки переговаривались кротко, словно знали нечто очень важное, предостерегающее, но еще не решались говорить об этом вслух.
«Юго-восток? Ну да, как же», - хмыкнул про себя Дерк и направился на северо-запад, к тракту.
После недавнего рокового происшествия у него не было никакого желания испытывать судьбу и останавливаться на ночлег в этом проклятом лесу. О Миркьяртанге он также был изрядно наслышан: «нет уж, спасибо, я лучше заночую в глотке у зверюги».
Что ж, его случайная работенка оказалась не такой складной, как было обещано. Не впервой.
Скривив губы, он потер щетину. С неудовольствием отметил, как уголок губ повело влево, натянув рубец на шее.
«Красавчик ты теперь, - хмыкнул он злорадно, - все трактирные девки в обморок попадают».
«Зато батя бы оценил», - сплюнул он себе под ноги.
В праздных размышлениях о том, что неплохо было бы заготовить стрел и силков на мелкую дичь, он побрел в сторону тракта, время от времени сверяясь с блеклыми еще, только проступившими на выцветающем небе звездами.
Он шел бесцельно, но упрямо. Не вполне понимая, куда именно движется, но подгоняемый неясной внутренней тревогой, дурным предчувствием, неуютным ознобом, поднимающим волосы на затылке.
Наверное, он был одним из тех зверей, на коих охотился. Живущие в благодатных лесах по одному им известному закону, они не думали о будущем или глубинном. Подчиненные строгой иерархии, они сталкивались с несправедливостью только со стороны людей – как и сам Дерк, а потому старались держаться от нахальных двуногих как можно дальше. Дерк однажды пренебрег этим правилом – и вот, что из этого вышло.
«Ты хочешь выследить чернушника, не так ли?» - разухмылялся одной из своих самых премерзких улыбочек Эрик.
«Эрик, ты давно почил, старина, ну чего тебе неймется?» - беззлобно поддел Дерк, оценив проницательность названного брата.
Эрик всегда был таким. «Зрил в корень» - как говаривал батя. Много говорил. Всегда – слишком много, за что и поплатился, бедняга. А он - Дерк - ничего не смог с этим сделать, только и барахтался молча в словах, не в состоянии выразить. Прирезал, конечно, всех – а толку-то? Когда надо было вступиться, поддержать – он голову из задницы не сумел вынуть. Будь посмышленее – загодя понял бы, когда стоит начинать махач, а так… Да что толку вспоминать?
Чернушник упомянул Миркьяртанг. Вряд ли он там надолго задержится. Не похоже, что этот человек когда-либо бывал в северных землях. Меховая накидка – вы серьезно? Тюфяк-телохранитель? Ха. Выхолощенный столичник, не понятно за ким хреном сунувшийся в эти края. Наверняка что-то заумное. Может, он двинулся в сторону Сорхейма?
Но не прошел же, не кинул. Потащился в ночи к подыхающему. Вот так и думай, каким аршином их мерить. Людей, то бишь.
Долг гнал вперед, велел выслеживать, беспокоил. Дерк – хмурился. Долг, вбитый отцом, десяток раз подводивший Дерка. И в самый последний раз – сокрушительно, кроваво. Так, что долго стонал, скрипел, скрежеща зубами; клял богов и клялся – отомстить. Да только кому от этого легче?
А если подумать: он бы и за всю жизнь не скопил на подобные снадобья. Тем паче – каков шанс встретить лекаря посреди чащи? А вот он Дерк – помятый, подранный, как плешивый зверек, но руки-ноги целы, башка соображает, хребет держит и даже почти не болит. Наверняка же есть цель у чернушника: возвышенная, малопонятная, малоприменимая, но позволяющая ему спасать людей посреди чащи, прислушиваться к мягкотелому увальню. Оберегать, ценить жизнь другого человека – бранясь, отплевываясь и презирая, но так ли это важно в сухом остатке?
И пламя… Пламя, что соскользнуло с черных пальцев. Он почти уверен, что сие не было лихорадочным бредом. В его землях – вечность назад – тихо, украдкой, говаривали о людях, способных подчинять стихии. Он никогда не был тем, кто доверял чужим бредням и россказням. Но он видел, видел собственными глазами!.. Так ли много надо человеку, потерявшему все – чтобы поверить?
«На кой ты им сдался, дубина?» - кто это? Эрик? Отец? Собственный внутренний голос?
«Это даже для тебя жалко. Иди своей дорогой».
Да только не было у него своей дороги. Зато у него была информация, которую можно было выгодно продать. Содрать с чернушника втридорога. Тот рыхлый увалень, он не слишком-то удивился, увидев тех тварей. Заодно с ними? Не похоже. Один из них? Едва ли. На засланных охотников эти двое никак не тянули, но пламя… Объединившись, они бы точно вычистили округу от тварей. А плату со святоши он стрясет, будьте уверены. Вот бы еще от добычи что-то осталось – не поверит же на слово, старый фанатик. Ничего, пусть за увечья заплатит, за одежду и…
Нет, правду говаривал папаша: сын его был малость туговат на ум. Но он все еще был жив. Чего нельзя сказать об остальных и, в том числе, об отце. Так-то.
Дерк бесшумно скользнул за дерево, прислушавшись.
Показалось.
Внимательно вглядываясь в пестрые заросли, он ступал мягко, крадучись, обнажив для верности нож. Это не дело. Ночь приближалась, стоило заготовить стрел. Подумать он может в процессе.
Долговязый недотепа очень кстати прихватил его сумку. Свезло так свезло. Перья и прочие материалы Дерк всегда заготавливал впрок, а это уже полдела. Он выберется. Выследит чернушника и стрясет с него все, что можно и еще сверху. В крайнем случае - прирежет обоих, но лучше бы до того не дошло.
Если дельце выгорит – только его тут и видели. Сами пусть со своими бреднями разбираются.
***
Чем ближе подступала ночь, тем угрюмей становился Дерк. Чернушник оказался прав во всем, а он – тупоголовый самонадеянный упрямец – был так убежден в собственной неуязвимости, что слушал вполуха. Теперь же каждое слово странного лекаря царапало память злорадной насмешкой. Пальцы на поврежденной руке не слушались, стрелы выходили посредственными, второсортными. Наверняка уступали в дальности и точности тем, что он всю жизнь делал, не глядя – привычными отточенными движениями.
Сознание помутилось от нахлынувшего жара, тело сотрясал озноб.
Что там говорил чернушник про гниющие кости?
Конечности ломило, выкручивало, и горячая боль растекалась пульсирующими струями под кожей. Тот грубый лоскут ткани, коим Дерк укрывался в заброшенной хижине, он обвязал вокруг плеч, в тщетной попытке согреться. Пот лихорадки струился под одеждой, и охотник трясся так, что стучали зубы. Он упрямо ждал, он мог это вытерпеть. Он ругал себя последними словами за то, что так бездумно истратил целый бутылек снадобья. Одному Вакхану известно, сколько пройдет времени прежде, чем тело его восстановится. Нужно экономить.
Свернуть к деревушке? В Миркьяртанге отродясь не было приличного лекаря. А если кто увидит его увечья… Сожгут, как пить дать сожгут. У местных жуткие нравы, он наслышан.
Чем ближе подступала ночь, тем гуще и мрачнее становились мысли. В кривом, искаженном хворью сознании он слышал предостерегающий ропот. Тяжелую поступь исполина, раздавившего звероподобных тварей.
«Да ты никак спятил, старичок», - сочувственно покачал головой Эрик.
- Спятишь тут, - неуверенно буркнул охотник, нервно дернув плечом – словно в попытке избежать чужого прикосновения.
Кое-как запихав уродливые стрелы в колчан, он попытался подняться. Мышцы на ногах затряслись осоловело, сердце отчаянно затрепыхалось. Тугой удар жара полыхнул в голове, из глаз брызнули слезы.
«Нужно вернуться. Отлежаться в хижине, как и велел чернушник. Ты размялся, собрал вещи, заготовил стрел. А теперь – возвращайся, забаррикадируй дверь, наберись сил».
- Нееет, - протянул вслух Дерк с убежденностью упрямого пьяницы. – Ты посылаешь меня на смерть, дружище, на верную смерть…
«Ты бредишь, дружище. Меня здесь даже нет. А ты сейчас… Ну, что я говорил?» - когда охотник рассек кожу над бровью заостренным суком.
Солоноватая горячая струйка поползла по веку, и юноша закрыл левый глаз, исступленно выругавшись. Свободным концом импровизированного плаща он отер кровь и рассеянно уставился на черное, едва различимое пятно. Не помня себя от ужаса, он принялся выламывать сук, да так и повис, едва держась здоровой рукой.
- Они учуют меня, выследят по кровавому следу, - неверяще пробубнил он, вытирая кровь о штанину.
Ссадина пульсировала, заливая лицо липкой жидкостью, и Дерк, привалившись плечом к дереву, обессилено сполз вниз. Листья рябили – буро и зелено; камни и черный подлесок обступали безмолвным безразличием.
- Дай отдышаться, Эрик, я сейчас встану… - не в силах удержать веки открытыми.
***
Когда маленькие острые коготки полоснули по разгоряченной лихорадкой коже, он очнулся. Веки стянуло липкой коркой, шея чесалась от свежих укусов. Он боялся открывать глаза: лес дышал и звучал болезнью, вторил его агонии, наводя панику и первобытный ужас. Ночь придавила его к холодной подстилке тяжелой удушливой бедой, лес кричал и метался. В попытке вскочить на ноги, Дерк застонал, едва справившись с головокружением. Дико озираясь по сторонам, сквозь заложенные уши, он слышал далекий гул, рев, нарастающие крики животных и птиц. Сердце отозвалось молниеносно, заглушив связные мысли ропотом ударов.
Бежать! Нужно было немедленно уносить ноги, не то…
- Я отсюда не выберусь… - прошептал охотник, леденея от ужаса.
Глаза его, ослепленные яркими образами лихорадочного забытья, невидяще зашарили по черным силуэтам и кляксам ветвей, и он наощупь принялся рыться в сумке. Кости гудели ломотой, рубцы выли от натяжения, во рту горячечно пересохло. Нащупав нужный предмет, он без раздумий свернул пробку трясущимися руками и влил в себя половину содержимого.
Выждав, когда снадобье подействует, а глаза привыкнут к темноте, он, с чувством непривычной легкости, вскочил на ноги, закинул на плечо свой нехитрый скарб. Задрал голову к звездам и – замер, похолодев. Тонкие струйки дыма серели над макушками деревьев, белесо заволакивали небо. Щеки горели, несмотря на отступившую лихорадку и промозглую осеннюю ночь. В воздухе – еще отдаленно, на подступях, далеким предостережением - запахло гарью.
Выдирая взглядом фрагменты созвездий на мутнеющем небе, Дерк побежал. Он ломился сквозь заросли шумно, дико, обезумев от неверия и страшной догадки: на юго-востоке разрасталось нешуточное пламя. Прикинув свои ничтожные шансы, охотник припустил напрямик сквозь подлесок, запинаясь о камни и поваленные деревья – пока еще мог различать ориентиры.
Не осторожничая, не таясь, он ломал телом ветви, громко бранился и срывал с лица паутину. Под ногами то и дело шмыгали мелкие зверьки, хлопки крыльев и птичьи вопли звучали все чаще: пламя гнало их прочь, паника их – гнала Дерка. Десятки мрачных предвестников покидали норы свои и ночлежки, а где-то там, позади, сгорали больные и хворые.
Он не понял, когда очертания деревьев проступили из темноты. По спине текло, одежда прилипла к коже, волосы взмокли, жажда обжигала горло. Он не останавливался ни на секунду. Он бежал, казалось, многие часы к ряду, но утро никак не наступало, кошмар - не обрывался. Обернувшись через плечо, он споткнулся о поваленную осину и рухнул плашмя, придавленный собственной поклажей. Он инстинктивно зажмурился, но ветви исхлестали лицо, ладони – пробороздили встопорщенные сучья. Надорвавшись, засочились рубцы на груди и шее, но, скрипнув зубами, Дерк поднялся и вновь побежал. Зарево за его спиной подсветило путь, и одичавшие, горящие ступни несли его прочь из кричащего, визжащего и рокочущего леса. Промчавшийся мимо олень едва не сбил охотника с ног, где-то на севере завыли волки, призывая стаю.
В треске, возне и шорохах. В визгливых, надрывных криках животных, нарастающем гудении пламени Дерк чувствовал себя до того осиротевшим, что впору было надсадно заскулить. Он вынужден был бороться с самим собой за каждый сделанный шаг. Горячее, острое одиночество сдавило горло, и охотник ощутил, как немеют губы от нахлынувшего осознания. Он – заплутавшее обреченное животное, и ни одному из богов, сколь бы имен для них придумано не было, нет ни малейшего дела до их творения. Если он упадет и не встанет – никто и не вспомнит о том, что был когда-то такой человек. Лопнет очередной мясной мешок, сгорит и обуглится набор костей, некогда носивших память и мысли Дерка…
Он остервенело замотал головой, в попытке прогнать наваждение. Ослабленное болезнью тело замедлялось, дрожь напряжения сотрясала ноги, потроха поджимались, глаза – слезились. Очертания деревьев и зарослей расплывались, метались выжигающей зрение участью.
Злобно скрипнув зубами, он выбросил вперед тело в отчаянном рывке, и – чудом удержался на ногах, повиснув на щербатой сосне. Бугристая кора оцарапала щеку, стрелы высыпались из колчана от грубого удара, и Дерк, обессилев, прикрыл глаза.
«Сопливая деточка», - насмешливо пропел чей-то голос в самое ухо, но охотнику было все равно.
Тяжело дыша, вцепившись в ствол дерева обеими руками, он облизывал пересохшие губы и мучительно прокручивал в голове один и тот же вопрос: зачем я бегу?
Поначалу страх, инстинкты гнали его вперед, но сейчас, остановившись, здравый смысл вернулся и настойчиво требовал ответа. Дерк бежал, полз и ковылял сквозь заросли уже довольно долго, но проклятый лес все не кончался, дикая пляска пламени и криков – подступала настойчиво, неумолимо. Огонь распространялся куда быстрее ослабленного израненного идиота, и Дерк рассмеялся даже, представив себя со стороны: грязный, вшивый, кривой деревенщина, вцепившийся в дерево и размышляющий о жизни и смерти. Не потеха ли? Батя б из него быстренько всю дурь повышибал, услышь подобное.
Как ни странно, последняя мысль отрезвила охотника. Да так, словно его в прорубь окунули.
Отец. Где бы ни был треклятый папаша, Дерк хотел быть как можно дальше от этого места. Когда и если он умрет, когда и если они встретятся – это будет уже навсегда. Он не верил в богов, не верил в специальные места, где обитают духи и души… Всех этих сказок и волшебных мест напридумано немало, но незамысловатый прагматичный ум охотника убежден был в своем, и с каждым убитым существом убеждался лишь крепче. Нет никакого места, а всевозможные ритуалы – лишь способ придать смысла чьей-то утрате. Когда ты пускаешь стрелу в самого кроткого, прекрасного и грациозного оленя – в нем не остается ничего. Жизнь буквально вытекает из зверя, окоченение лишает его былой грации, тлен разъедает мех, умные глаза, упругие мышцы. То же происходит и с человеком. И Дерк не слышал ни одной истории о том, чтобы мертвые возвращались: будь у них какое-то важное незавершенное дело, подыхающая от голода скотина или любящая семья.
Чудовища… Вот чудовища существуют, это он знает точно. Вероятно, именно в них перерождаются люди, в это он способен поверить. Почему так? Что ж, возможно его просто окружали настолько дерьмовые люди, что ему хотелось верить, будто смерть конечна и бесповоротна. В противном случае, участь его была бы незавидной: полчища самых безобразных тварей явились бы воздать ему должное. Погодите-ка… Надорванные рубцы заныли, взвыли зловещим подтверждением.
Затерявшись в думах, Дерк с изумлением понял, что идет. Не бежит - на это у него не осталось сил, но бредет, плетется прочь из вопящего ужасом леса. Он кисло усмехнулся, плотнее завернулся в грязную рванину: времени прошло изрядно, озноб возвращался. Он не увидел – почувствовал: заросли постепенно расступались. Ветви хлестали по лицу чуть реже, ноги все чаще не встречали сопротивления из плотного валежника и густого кустарника.
Гул и ропот пламени ревел за спиной, подступая все ближе и ближе: великан, ползущий на четвереньках, взрезающий грунт исполинскими пальцами.
Заслышав отчетливое похрустывание за спиной, Дерк обернулся и обмер. В двадцати шагах оранжево вспыхнуло, взметнулось, изошло искрами пламя. Огненные брызги рассыпались, поджигая хвою и опавшие листья. Гибкие хлесткие ветки шипели, пузырились вскипающим соком, чернели в ослепительных всполохах.
Охотник замер, с ужасом и благоговением наблюдая за пламенем. Бесстрашная, неумолимая стихия бушевала, а он зачарованно глядел в рокочущий вихрь, не в силах оторваться от зрелища, не в состоянии сдвинуться с места. Пламя дышало ему в лицо обжигающе, пряно: ароматом древесного сока, дымом хвойного лапника, чадом раскаленного камня. Очищающее, благородное, перерождающее…
«Ты рехнулся, дружище?! Убирайся, делай ноги, проваливай!!!» - завизжал Эрик, да так, словно это его тут сжигали заживо.
И Дерк, оторопев от зрелища и вопля, попятился назад, не спуская глаз с огненный всполохов. И здесь он был жертвой, застигнутой врасплох, а хищник, благородный и безжалостный, голодный и свирепый в своем праве, наступал изящно, грациозно, смертельно опасно. Инстинкты выли: нельзя выпускать из поля зрения. Упустишь – мгновенная смерть. И Дерк продолжал пятиться, отступать, запинаясь и оскальзываясь. Да только вот не было у него подходящего оружия, и подходящего момента быть не могло, а потому он, с трудом сбросив оцепенение, со всей истовой яростью вцепился пальцами в собственную изодранную шею и истошно заорал.
Боль хлынула во все тело разом, рубцы запульсировали, набухли разрывающей болью. Мышцы налились тяжестью, загудели натянутыми струнами, и Дерк побежал. Пламя ревело за спиной, сердце качало кровь – истерично, заполошно, выталкивая из открывшихся ран, но охотник уже не мог остановиться. Перепрыгивая бурелом, уворачиваясь от низких веток, петляя меж стволами деревьев, он бежал так, как никогда в жизни. В голове звенело и пело, словно Дерк участвовал в самой головокружительной и неумолимой пляске, смертельной битве, последнем штурме… Вопя и улюлюкая, с дикой улыбкой и безумным взглядом, он гнал свою смерть прочь из леса, тыча ей наконечником в спину.
***
По обе стороны старый, выложенный вайландрийцами тракт был изрыт давно заросшими кустарником канавами. Пологий и кривой, он бугрился камнями и кочками жухлой травы, и, когда лес выплюнул потрепанного, обливающегося потом Дерка, тот заковылял по влажной, клочковатой земле и, обессилев, скатился в смердящую сырой грязью низину. Подгребая руками и нелепо барахтаясь, он – измученный и жалкий – выбрался из канавы и, раздирая живот и свежие рубцы о камень, пополз, цепляясь ногтями, стирая пальцы на руках и ногах, на противоположную сторону дороги.
И, когда полыхающий лес озарил небосвод янтарными всполохами; растекся едким дымом по бледности зарождающегося рассвета, один охотник, что укрылся в канаве и прижался разгоряченной щекой к влажной земле – был самым счастливым человеком в Виндстейме.
Что помогло ему? Чудо? Обостренные инстинкты? Эрик? Не было желания выяснять, однако в одном он был уверен: если бы не снадобье, он точно сгорел бы заживо, не пройдя и пятидесяти шагов. Если он выберется из этой передряги живым, он не будет убивать чернушника. Он выследит, отыщет этого человека хоть бы и для того, чтобы воздать по заслугам.