Стратегический ресурс

Человечество любит мудрствовать над историей. Мы возводим римлян в ранг полубогов: дороги, акведуки, право, архитектура. Цицерона цитируем по памяти. Сандалии на платформе носим, забывая, что их тоже придумали они. Всё это — великое. Всё это — впечатляющее.

Но никто не рассказывает вам главного.

В Древнем Риме моча считалась стратегическим ресурсом. Не золото. Не серебро. Не рабы. Моча. Та самая жидкость, которую современный человек сливает в унитаз, сопровождая процесс проклятиями в адрес сантехника и ЖЭКа. Римлянин же бережно собирал её, складировал в амфоры и сдавал государству. Без иронии. Без улыбки.

Представьте себе рядовой двор Вечного города. Ребёнок опрокидывает ведро. По потрескавшимся булыжникам растекается жёлтое содержимое. Мать вскрикивает. Соседи выбегают из домов, будто по сигналу тревоги.

Что случилось бы у нас, в любом спальном районе — от Москвы до Владивостока? Недолго гадать. Кто-то орёт: «Боже, чем это так воняет?!» Второй хватает тряпку и ведро с водой. Третий, обязательно, ищет виноватого, снимает происшествие на телефон и грозит полицией.

А в Древнем Риме...

Отец семейства выбегает во двор, бледнеет, хватается за голову. Мать чуть не лишается чувств. Соседи крестятся на Юпитера и сокрушённо качают головами.
— Сынок! — голос отца срывается на трагический шёпот. — Ты понимаешь, какую экономическую катастрофу ты устроил?! Мы потеряли три тоги и две туники! Это же недельный запас!

И он абсолютно прав.

Потому что в Древнем Риме мочой стирали. Именно мочой. Не экстрактом, не вытяжкой, не концентратом. Свежей, пахучей, жёлтой мочой. Это был промышленный стандарт, утверждённый, надо полагать, лично Сенатом.

Попробуйте мысленно провести эксперимент. Вы приходите домой. Любимая рубашка перепачкана. И вам предлагают: «Опусти её в ведро с мочой на сутки. Она станет чистой». Что вы ответите? Правильно. И даже если скажут, что это «экологичный натуральный состав» и «прогрессивная технология», ваш ответ не изменится.

А римляне — тысячи римлян — делали это ежедневно. И были счастливы.

Как они до этого додумались — отдельный вопрос. Сидят два римлянина. Вечер. На стуле — грязная тога, залитая вином и уличной грязью.
— Надо бы постирать, — вздыхает один.
— Есть один способ, — отвечает второй. — Но ты поклянись Форумом и всеми богами, что не ударишь меня амфорой.

Дальнейший ход событий история, к счастью, не сохранила. Но человечество после этого разговора свернуло куда-то не туда.

Технология была проста до гениальности. Грязная вещь опускалась в ёмкость с мочой. Оставлялась на сутки, а то и на двое. Аммиак делал своё дело — грязь отходила, ткань становилась номинально чистой. Но вот запах... Запах не просто оставался. К старому запаху грязи и пота добавлялись новые нотки — терпкие, аммиачные, въедливые, — усиливая прежний до такой степени, что теперь он побеждал всё вокруг.

Теперь тога была чистой лишь на бумаге. И при этом пахла так, что у современной домохозяйки случился бы нервный срыв. Истерика. Глубокая депрессия. Желание вызвать санитарную инспекцию и сжечь всё это к чёртовой бабушке.

Этот запах невозможно описать словами. Аммиак. Жаркое средиземноморское солнце. Отсутствие вентиляции. Запах, который пробивает слезоточивый барьер, скручивает желудок, въедается в камень, в дерево, в кожу, в воспоминания. Тога была визуально безупречной — и пахла так, словно пережила три капитальных ремонта, два бракоразводных процесса и корпоратив в прокуренном караоке.

Но римлянин подносил её к носу, вдыхал полной грудью и с блаженной улыбкой произносил сакральное:
— Чистота. Идеальная чистота.

Его сосед-эксперт подходил, тоже нюхал — профессионально, как сомелье вино, — и серьёзно кивал:
— Подтверждаю. Работа выполнена качественно.

И вот здесь, уважаемые читатели, я позволю себе небольшое, но крайне важное отступление.

Возможно, именно в этот момент — когда римлянин вдыхал аммиачный аромат свежевыстиранной тоги и испытывал блаженство — зародились основы высокой парфюмерии.

Представьте. В богатом доме достают амфору с особо выдержанной мочой. Лучшего сбора. Прошлогодней. Настоящий эксклюзив.
— Уважаемый, — говорит патриций своему гостю, — вы только почувствуйте этот букет. Верхние ноты — утренняя свежесть. Средние — терпкость полуденного солнца. Базовые — аммиачная основа, которая держится сутки и не выветривается даже после трёх проветриваний. Шлейф — божественный, долгий, запоминающийся.

Гость вежливо нюхает. Нос его предательски морщится. Но он берёт себя в руки.
— Бесподобно, — выдавливает он. — Истинная гармония.

А патриций смотрит на него свысока и произносит фразу, которая впоследствии станет мантрой всех парфюмеров и продавцов дорогих ароматов:
— Это высокая парфюмерия, достойная великих. Ты, плебей, просто не способен это оценить. Твой нос не обучен. Твоё обоняние грубо и примитивно. Ты чувствуешь запах, а я чувствую искусство.

И ведь что самое страшное? Гость начинает сомневаться в себе. «А вдруг он прав? — думает плебей. — Может быть, я действительно чего-то не понимаю? Может быть, это и есть настоящий аристократический вкус?»

И он идёт домой, нюхает свою дешёвую тогу, которая тоже вроде как бы чистая (аммиак-то один и тот же), но пахнет она не так. В ней нет той самой элитной ноты, того божественного шлейфа, который чувствует патриций. Его тога — просто вроде как бы чистая. И всё. А у патриция — чистота с характером.

Так, дорогие читатели, возможно, и появилась та самая незримая и вполне ощутимая обонятельная связь между запахом и богатством. Богатый пахнет мочой выдержанной. Бедный — мочой простой. А между ними — пропасть.

И сегодня, когда вы покупаете флакончик за двадцать тысяч рублей и слышите: «Это сложный, многогранный аромат, который раскрывается только на избранных», — вспомните римского патриция. Он был первым маркетологом. Он создал индустрию запахов, не имея ни капли эфирного масла.

Но это, как говорится, уже совсем другая история. Вернёмся к нашим стратегическим ресурсам.

На этом, казалось бы, можно остановиться. Но цивилизация не стоит на месте. В любой культуре рано или поздно находится гений, который произносит роковую фразу:
— А если мы пойдём дальше?

Дальше означало зубы.
Стирка одежды — это одно. Одежда хотя бы находится на некотором расстоянии от лица. Но зубы? Зубы — это рот. Язык. Дыхание. Входной билет в организм.

И кто-то, видимо, страдающий исключительным бесстрашием или полным отсутствием обоняния, согласился быть первым испытателем. История не сохранила его имени — вероятно, потомки постеснялись высекать его на мраморе.

Представьте презентацию.
— Уважаемый Квинт! У нас есть средство для белоснежной улыбки!
— Отлично! Из чего оно сделано?
— Из будущего.
— А конкретнее?
— Квинт, вы слишком много знаете. Просто откройте рот и доверьтесь.

И теперь вообразите: он чистит зубы. Во рту — та же самая жидкость. Он полощет. Сплёвывает. Дышит. А через минуту улыбается — зубы сияют белизной. И все вокруг улыбаются в ответ. Потому что все вокруг пахнут одинаково. У них коллективная норма обоняния, и во рту у каждого — маленький стратегический резервуар.

Археологи подтверждают: это действительно работало. Аммиак отбеливал эмаль. Но какой ценой? Каким запахом? Римляне делали это каждое утро и считали себя образцом гигиены.

Но финал этой истории превосходит всё вышесказанное.

На мочу существовал государственный налог. Не шутка. Налог. На мочу.

Сидят римские чиновники. Император Веспасиан лично контролирует процесс. На столе — свитки, амфоры, учётные книги. Докладывает квестор:
— Дороги ремонтируем. Хлеб подвезли. Легионы в порядке.
— А что по стратегическому ресурсу? — строго осведомляется консул.

И все мгновенно каменеют лицами. Раскрывают папирусы. Сверяют литры. Высчитывают коэффициенты собираемости.
— Господа, — вещает главный финансист, — если сборы не вырастут на пять процентов, мы не закроем квартал. Рынок падает. Конкуренты из Египта безбожно демпингуют — у них плотность населения вдоль Нила выше, логистика дешевле, а объёмы производства просто колоссальные!

И никто не смеётся. Потому что для них это — экономика.

Именно благодаря этому налогу в историю вошла бессмертная фраза, которую вы все знаете:
«Деньги не пахнут».

Две тысячи лет человечество повторяет её как мудрость. Философы цитируют. Банкиры вышивают на подушках. Бизнес-тренеры включают в мотивационные курсы.

Но теперь вы знаете подлинную историю этой фразы.

Сын Веспасиана Тит, человек образованный и, видимо, брезгливый, возмущается:
— Отец! Но это же отвратительно! Ты собираешь налог из общественных уборных!

Веспасиан устало смотрит на него, подносит к носу свежеотчеканенную монету, принюхивается и отвечает:
— Сынок, поверь мне. Я перенюхал все налоги в этой империи. Земельный, подушный, пошлинный, торговый, на наследство. Ты не представляешь, как пахнут они. Поверь, этот — самый ароматный.

После таких откровений начинаешь иначе смотреть на учебники истории. Римские дороги, акведуки, Колизей, Форум — всё это, бесспорно, великолепно.

Но где-то за этим величием стоит римский патриций. В тоге, которую он считал безупречно чистой (а мы-то с вами знаем, какой букет ароматов её дополнял). Он улыбается ослепительной улыбкой — зубы сверкают так, что можно читать свитки в отражении. Он дышит на собеседника, а собеседник не морщится: сам дышит точно так же.

Они считают себя вершиной цивилизации. Они победили грязь. Они создали империю. Они — лучшие.

И самое смешное, дорогие читатели, что они были правы.

Потому что, если общество смогло принять идею стирать мочой, чистить зубы мочой, облагать мочу налогом и сделать это основой экономики, не сгорая от стыда и не задыхаясь от запаха, — значит, их уверенность была абсолютной. А абсолютная уверенность, как известно, дорогого стоит.

Так не является ли наша «цифровая трансформация», «зелёная энергетика» и «искусственный интеллект» просто мочой XXI века? Пока ещё не пахнущей. Но когда начнут собирать налоги, поверьте, все почувствуют.


P.S. Уважаемые читатели! Если после прочтения этого фельетона вы перестали утром пить кофе — я вас предупреждал. Но если вы всё ещё улыбаетесь, глядя в зеркало, знайте: где-то в историческом измерении император Веспасиан одобрительно кивает и поднимает кубок. Содержимое кубка я описывать не берусь.