Когда смеётся нечистый

 
http://proza.ru/2016/01/15/1010?ysclid=ms4et6st1a823393202
Вольная  трактовка стихотворения,в стиле мистической русской прозы,спасибо автору за такое произведение и такую живописную картину.

К вечеру снег засыпал дорогу, овраги и старое кладбище, а потом взялся за само небо.

Метель разгулялась не на шутку. Она рвала облака, свистела в печных трубах, билась снежными ладонями в закрытые ставни. В деревне говорили: в такую ночь добрый человек из дому не выйдет, а злому лучше бы запереть дверь покрепче — потому что нечистая сила особенно любит тех, кому некуда бежать от собственной совести.

По чистому полю шёл человек.

Высокий, грузный, в дорогой чёрной шубе, расстёгнутой на груди. Шапку он потерял ещё у трактира, однако не замечал холода. Щёки его горели от выпитой водки, сапоги проваливались в снег, а в руке он сжимал письмо.

Человека звали Гаврилой Савельевичем Зимогоровым.

Когда-то он начинал с маленькой мучной лавки, потом прибрал к рукам мельницу, выкупил трактир, давал деньги в долг и умел ждать. Должники его разорялись, их дети шли по миру, а Гаврила Савельевич становился всё богаче.

Люди кланялись ему низко, но вслед крестились.

Шуба на нём была чёрная, борода чёрная, взгляд тяжёлый. Однако не за это прозвали его Чёрным Гаврилой.

— Ну и погодка! — раздался рядом весёлый голос. — Самое время порядочному человеку сидеть дома. Стало быть, мы с тобой идём правильно.

Гаврила остановился.

По снегу, не оставляя следов, шагал маленький господин в зелёном сюртуке и красных сапожках. На голове у него криво сидел цилиндр, из-под которого выглядывали два аккуратных рожка. Хвост он перекинул через руку, точно франт тросточку.

— Пошёл прочь, — буркнул Гаврила.

— Зачем же прочь? Нам по дороге. Я ведь человек компанейский. Особенно когда человек уже почти не человек.

Чёрт поклонился и подхватил Гаврилу под локоть.

— Отпусти.

— Да я поддерживаю. Ты падаешь, а я, можно сказать, радею о тебе. Такая уж у нас, чертей, служба: когда человек валится — подставлять ему плечо.

— Горб ты подставляешь.

— Плечо у меня для праведников. А для тебя и горба довольно.

Чёрт расхохотался. Смех его был тонкий, леденящий, похожий на звон разбитого стекла.

Гаврила вырвал руку и пошёл дальше.

Он направлялся к Сухому колодцу, стоявшему посреди поля. Там его должна была ждать женщина, приславшая письмо.

В письме было всего несколько строк:

«Гаврила Савельевич.

Меня зовут Варварой. Моя мать — Анна Лебедева.

Двадцать лет назад вы выгнали её из своего дома в такую же метель. Она вынесла меня под сердцем, но сама не дошла до деревни.

Я выжила.

Если в вас осталось хотя бы столько мужества, сколько нужно, чтобы посмотреть в глаза собственной дочери, приходите к Сухому колодцу до полуночи.

Я буду ждать».

Гаврила перечитал письмо в трактире раз десять. Потом велел подать водку. Выпил стакан, другой, третий. Кричал, что письмо лживое, что Анна была распутницей, что ребёнок не его.

Но едва часы пробили десять, он надел шубу и вышел в метель.

— Зря идёшь, — сказал чёрт. — Вернись. В трактире тепло, водка осталась. А у колодца что? Прошлое. Оно, брат, даже хуже будущего: будущее иногда обманывает, а прошлое — никогда.

Гаврила молчал.

— Допустим, девчонка твоя. И что? Двадцать лет без отца прожила — ещё проживёт. Денег ей дай. Люди деньги любят больше правды.

— Замолчи.

— С удовольствием. Только ты тогда сам с собой поговоришь.

Чёрт исчез.

И сразу стало страшнее.

Гавриле показалось, что впереди мелькнул огонёк. Он поспешил к нему, но огонёк погас. Тогда он свернул левее и увидел тёмный силуэт колодезного журавля. Пошёл туда, провалился по пояс, выбрался, обругал снег, ветер, Бога и самого себя.

Через четверть часа он снова увидел собственные следы.

— Кругами ходишь! — крикнул чёрт, высунувшись из сугроба. — А я думал, ты дорогу знаешь.

— Ты меня водишь!

— Я? Побойся Бога.

— Не поминай Его!

— Почему же? Хорошее имя. Мне, правда, произносить неудобно — во рту жжёт, — но ради старого друга можно потерпеть.

Гаврила перекрестился.

Чёрт поморщился, однако не

исчез.

— Думаешь, крест поможет? Крест помогает тому, кто умеет не только рукой креститься. Ты бы лучше сердцем попробовал.

Гаврила ударил его кулаком.

Кулак прошёл сквозь зелёный сюртук, и человек, потеряв равновесие, повалился в снег.

Чёрт услужливо подставил горб.

— Вот видишь? Я говорил.

Некоторое время они шли молча.

Метель кружила их по полю. Не было ни луны, ни звёзд. Только снег, белый и бесконечный, летел навстречу, будто всё небо превратилось в холодную землю и теперь хотело похоронить живых.

Откуда-то донёсся собачий вой.

Гаврила вздрогнул.

На снежном холме стоял большой чёрный пёс. Шерсть его покрылась инеем, глаза горели жёлтым огнём.

— Черныш… — прошептал Гаврила.

Так звали собаку Анны.

Но Черныш умер двадцать лет назад.

В ту самую ночь, когда Гаврила вытолкнул Анну за ворота, пёс ушёл следом за ней. Утром его нашли у Сухого колодца. Он лежал на снегу, положив голову на её замёрзшие ноги.

А ребёнка при Анне не было.

Гаврила тогда решил, что младенец тоже погиб и его унесли волки. Решил — и прожил с этим двадцать лет.

Чёрный пёс смотрел на него, потом повернулся и побежал.

— Не ходи, — посоветовал чёрт. — Собаки иной раз приводят человека туда, откуда он всю жизнь старался уйти.

Гаврила последовал за псом.

И вдруг вспомнил Анну.

Не мёртвую, не занесённую снегом, а живую.

Ей было девятнадцать, когда она впервые вошла в его лавку. Принесла продавать вышитое полотенце. У неё были серые глаза и светлая коса, такая толстая, что, казалось, в ней спрятано всё летнее солнце. Она умела смеяться тихо, прикрывая рот ладонью, и от этого Гавриле хотелось говорить глупости, лишь бы услышать её смех.

Он любил её.

Любил так, как способны любить люди, ещё не научившиеся считать любовь собственностью.

Они собирались венчаться весной. Но однажды сосед нашептал Гавриле, что видел Анну у реки с молодым учителем. Гаврила поверил сразу — не потому, что не доверял ей, а потому, что ревность оказалась приятнее доверия. Ревность позволяла быть судьёй. Позволяла унижать, допрашивать, властвовать.

Анна клялась, что учитель передал ей письмо от брата.

Гаврила не слушал.

Когда она призналась, что ждёт ребёнка, он рассмеялся ей в лицо.

А потом ударил.

Один раз.

Этого оказалось достаточно, чтобы любовь умерла. Но недостаточно, чтобы умерла память.

В ту ночь началась метель. Анна пришла к нему, потому что отец выгнал её из дома. Она стояла на крыльце, прикрывая живот старым платком.

— Гаврила, — сказала она, — я не прошу верить мне. Пусти хотя бы до утра. Ради ребёнка.

Он видел, как дрожат её губы.

Слышал, как скулит у ворот Черныш.

Мог открыть дверь.

Но за его спиной стояли приказчики, и ему стало стыдно проявить милость.

Он закрыл засов.

Чёрный пёс бежал впереди, иногда останавливаясь и оглядываясь.

Гаврила брёл за ним.

— Ты ничего не мог изменить, — нашёптывал чёрт, шагая рядом. — Судьба. Метель. Молодость. Глупость. А молодость, как известно, оправдывает всё, особенно если человек потом разбогател.

— Я мог открыть дверь, — сказал Гаврила.

Чёрт споткнулся.

— Что?

— Я мог открыть дверь.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что с этих слов обычно начинается самое неприятное.

— Что именно?

Чёрт перестал улыбаться.

— Раскаяние.

Пёс залаял.

Впереди показался Сухой колодец. Возле него, прижавшись к каменному срубу, сидела женщина в белом полушубке. Рядом лежал погасший фонарь.

Она была почти занесена снегом.

Гаврила бросился к ней.

— Эй! Слышишь?

Женщина подняла голову.

Серые глаза.

Те самые.

Только Анна смотрела на него из девичьей весны, а эти глаза смотрели из двадцатилетней зимы.

— Вы всё-таки пришли, — прошептала Варвара.

— Пришёл.

— Я думала, не придёте.

— И я так думал.

Она попыталась подняться, но ноги не слушались. Гаврила подхватил её.

— Давно ждёшь?

— С вечера. Я хотела уйти до метели, но она началась внезапно.

— Зачем здесь? Почему не пришла в дом?

— В ваш дом? — Варвара слабо улыбнулась. — Моя мать уже приходила туда однажды.

Гаврила опустил глаза.

Чёрт сидел на колодце, болтал красными сапожками и с интересом слушал.

— Кто спас тебя? — спросил Гаврила.

— Старая повитуха. Она ехала из соседнего села и услышала собачий вой. Мать ещё была жива. Она успела отдать меня и сказать ваше имя.

— Анна сказала, что я твой отец?

— Она сказала: «Если он когда-нибудь спросит, скажите, что я его простила».

Ветер на мгновение стих.

Даже чёрт перестал болтать ногами.

— Простила… — повторил Гаврила.

Это слово ударило сильнее проклятия.

Если бы Анна ненавидела его, он мог бы спорить. Мог бы злиться, оправдываться, обвинять мёртвую. Но она простила — и тем самым оставила его наедине с тем, что он сделал.

— А ты? — спросил он. — Ты простила?

— Нет.

Чёрт довольно хихикнул.

Варвара посмотрела на Гаврилу спокойно.

— Я хотела. Правда. Думала, увижу вас старым и несчастным — и пожалею. Но вы не несчастный. У вас мельница, трактир, каменный дом. Вы хорошо жили.

— Плохо, — ответил он.

— Богатые всегда так говорят, когда хотят, чтобы их пожалели.

Гаврила кивнул.

— Верно.

Чёрт вскочил.

— Не соглашайся! Спорь! Кричи! Напомни, кто ты и кто она! Предложи денег!

Гаврила снял чёрную шубу и накинул её на плечи дочери.

— Вставай. Надо идти.

— Я не чувствую ног.

Он поднял её на руки.

Варвара оказалась лёгкой, почти невесомой. Только чёрная шуба была тяжела — словно в её меху за двадцать лет накопились все чужие слёзы.

— Не донесёшь, — сказал чёрт.

— Донесу.

— До деревни три версты.

— Значит, донесу три.

— Ты старый, пьяный, сердце у тебя гнилое.

— Знаю.

— Замёрзнешь.

— Знаю.

Чёрт забежал вперёд и пошёл спиной, заглядывая Гавриле в лицо.

— А если она всё равно не простит?

— Не простит.

— Тогда зачем?

Гаврила крепче прижал дочь.

— Не всё делается ради прощения.

Чёрт остановился.

Его словно ударили.

А метель вдруг взвыла с такой яростью, будто всё поле рассердилось на человека за эти простые слова.

Снег залепил глаза. Ветер толкал в грудь. Гаврила падал, поднимался и снова шёл. Чёрный пёс бежал впереди. Варвара то приходила в себя, то затихала.

— Не спи, — говорил Гаврила. — Слышишь? Не смей спать.

— Расскажите о матери.

И он рассказывал.

О том, как Анна смеялась. Как любила вишнёвое варенье. Как боялась грозы, но не боялась людей. Как однажды украла у него мешок муки и раздала голодным. Как они мечтали построить дом с синими ставнями.

Он говорил и понимал, что двадцать лет помнил каждую мелочь.

— Вы любили её? — спросила Варвара.

— Больше жизни.

— Тогда почему погубили?

Гаврила долго молчал.

— Потому что любить больше жизни мало. Надо ещё любить больше собственной гордости.

Вдалеке показалась церковная колокольня.

До деревни оставалось меньше версты.

Гаврила уже не чувствовал рук. На нём был один сюртук, покрытый льдом. Борода стала белой, волосы белыми, лицо белым.

— Брось её, — прошептал чёрт. — Сам дойдёшь.

Гаврила не ответил.

— Она тебя ненавидит.

Он шёл.

— Она никогда не назовёт тебя отцом.

Он шёл.

— Ты всё равно попадёшь ко мне!

Тогда Гаврила впервые улыбнулся.

— А вот это, братец, уже не тебе решать.

Чёрт завизжал и кинулся ему на спину. Но чёрный пёс прыгнул из метели, сбил его в снег и вцепился зубами в зелёный сюртук.

Они покатились по полю — пёс и чёрт, чёрное и весёлое зло против чёрной и верной любви.

Гаврила дошёл до первых домов.

Он постучал в крайнюю избу, но никто не услышал. Тогда, собрав последние силы, добрался до маленькой часовни и дёрнул верёвку.

Колокол ударил один раз.

Потом второй.

На третий удар Гаврила упал.

Люди выбежали из домов с фонарями. Нашли Варвару, завёрнутую в чёрную шубу, и старика, лежавшего рядом. Она была жива. Он — ещё дышал.

Варвара опустилась перед ним на колени.

— Не умирайте, — сказала она.

Гаврила открыл глаза.

— Просишь?

— Прошу.

— Значит… не совсем я тебе чужой.

Она взяла его за руку.

— Отец…

Он услышал.

Улыбнулся — не богач, не хозяин мельницы, не Чёрный Гаврила, а тот молодой челов

ек, который когда-то любил девушку со светлой косой и ещё умел быть счастливым.

А затем сердце его остановилось.

Говорили потом, будто в ту ночь над полем видели странное белое сияние. Будто шла по снегу женщина в тонком летнем платье и несла на руках мужскую душу — маленькую, озябшую, едва живую.

За ней бежал чёрный пёс.

А вдали хромал весёлый чёрт, ругался, отряхивал снег с зелёного сюртука и никак не мог понять, как это человек, всю жизнь принадлежавший тьме, выскользнул у него из когтей одним-единственным добрым поступком.

Впрочем, старики говорили, что это был вовсе не ангел.

Ангелы являются праведникам.

К грешникам же, если очень повезёт, иногда приходит белый чёрт — страшный не муками, а прощением.

И сквозь метель, вьюгу и леденящий ветер тащил он по белому полю душу человека, оставившего на земле свою чёрную шубу.