Старик и Боря

                Светлой памяти моего прадедушки, Григория Захаровича Куприянова.

                Все у него было старое, кроме глаз, а глаза были цветом      
                похожи на море, веселые глаза человека, который не сдается.

                Эрнест Хемингуэй – «Старик и море»

Мне повезло в жизни: у меня были живы бабушки и дедушки. Были даже живы и их родители. Второе везенье — что бабушка Лена жила с нами в одной квартире в Ленинграде, но, если правильно говорить, то она была прабабушка, мама бабушки, которая с дедушкой купили домик в деревне под городом Псковом и уехали туда жить. А есть ещё старенький дедушка Гриша, живущий на Украине у самого моря, в городе с женским именем — Евпатория.

Тот дедушка Гриша — первый муж моей ленинградской бабушки Лены. Я слышал, как она рассказывала своей новой знакомой:
— Этот старый кобель убежал от меня к хохлушке и теперь живёт у неё в доме на Украине, в Крыму.

Я тогда не знал, про какого кобеля она говорит, но, если честно, то от бабушки Лены и я бы тоже сбежал. Но пока я ещё маленький, только готовлюсь пойти в первый класс. Вообще все семейные новости я узнаю не от родителей, а от бабушки. И эту овость тоже:
— Ребёнка шлёте на закланье. Горе-родители, дитя на произвол судьбы в чужие руки кидаете. Да этот морской волк, как в войну, в сорок первом, пятнадцатилетним мальчишкой на фронт сбежал, так всю жизнь кочегаром на кораблях и проплавал, кроме матерных слов другого русского языка и не знает.

Разговор этот я подслушал вечером, когда взрослые думали, что я крепко сплю. В полумраке ночника представил серого морского волка с картинки к сказке «Красная шапочка» и подумал: «Не иначе, я родителям так надоел, что меня везут на съедение этому зверю». Но потом решил, что это бабушка не про меня, а про кино из телевизора. Эта мысль меня успокоила, и я крепко заснул.

Наутро родители мне объявили, что я еду на лето к дедушке Грише и его совсем новой жене Оксане Понасовне. И что я их ещё никогда не видел в жизни, но мне там понравится. У них свой домик с садом недалеко от моря. Я, наконец, научусь плавать и наемся свежих фруктов. У меня возникло сразу два вопроса... Как я один туда доберусь и успеют ли меня родители спасти, если морской волк меня съест?

Родители успокоили меня, назвав дурачком. Объяснили, что туда они меня забросят. И, смеясь, папа добавил, что дед Гриша уже давно маленьких детей не ест. А мама сказала, что и больше не пьёт.
— Кровь у детей? — прошептал я, вспомнив, как папа говорил маме про бабушку Лену, что та пьёт его кровь. Мама опять меня успокоила:
— Он водку больше не пьёт.

И вот мы уже в Крыму. Такси остановилось у небольшого белого домика. Навстречу к нам вышла невысокого росточка, пухленькая бабушка. Мама сказала, что это и есть дедова жена Оксана Понасовна.

— Ой, сердце моё! — всплеснула бабушка Оксана толстенькими ручками, смешно заговорив: — Та яка дитина худенька! Та який вин бледенький! Ой, та пешли швидше, я тоби галушок наготувала. Любиш галушки? Як, ти не знаешь, що це таке? А чим же тебе в твоим Ленинграде годують? — И бабуля Оксана обняла меня и поцеловала в нос.
— Мне мама такие в Ленинграде покупала, «Сибирские» называются. А ваши-то сладкие и не с мясом.

Потом пришёл огромный, стройный старик-негр с серебряными волосами, подстриженными ёжиком, и лицом, покрытым паутинками линий и чёрточек, как глобус в папином кабинете. Только у этого негра они были глубокие, как канавки. Оказалось, что он-то и есть мой прадедушка Гриша. Поскольку он всё время пропадает на рыбалке, то кожа у него от солнца и морского солёного ветра стала такая тёмная. Он меня целовать не стал, а пожал своей большой ладонью мою, как взрослому мужчине.

Я сказал, что люблю пельмени с огурцом. Бабуля послала меня в огород, чтобы я сорвал себе огурец, которому я понравлюсь. Но я скоро вернулся, найдя в огороде только грядки со свежими огурцами, а где растут у них солёные огурцы, не нашёл. Все засмеялись, а бабуля меня опять поцеловала в нос. Что за привычка у неё людям носы целовать?

На следующее утро меня разбудила бабушка Оксана, сообщив, что родители уже уехали, а манная каша и персиковое варенье ждут меня на столе. На кашу я поморщился, но целую мисочку варенья съел с удовольствием, запивая чаем. Как бы сказала ленинградская бабушка Лена про украинскую бабушку Оксану: та сразу намотала себе на ус, что я объелся этой кашей в Ленинграде и лучше на завтрак давать ребёнку колбасу с яичницей. Как дедушке.

После завтрака бабуля Оксана сказала, что нечего мальчику по двору болтаться и чтобы дед отложил на эти дни свою рыбалку и сходил со мной на пляж, поучил плавать. Но чтобы прятал меня первые дни от солнца. И предупредила строго:
— Сердэчки мои, до обиду я на вас не чекаю, але на вечерю без запизнення. — И, глубоко вздохнув, прибавила: — Бережи вас Господи!

Бабуля умела говорить и по-русски, но на украинском языке у неё получалось быстрее. А дед говорил по-ленинградски, но по-украински понимал тоже. А чего там понимать-то?

Я, если сказать правду, побаивался дедушку, этого огромного человека, но, раз добрейшая бабуля Оксана доверяет ему ребёнка, то так и быть, подчинюсь на первый раз, а там будет видно. Но тут произошло такое, от чего мой страх к деду улетел, а остались большой интерес и уважение.

Дед вошёл в комнату, протянул мне настоящий танкистский шлем и сказал, что без него нельзя ехать на мотоцикле. Мы вышли во двор, и я увидел это чудо — настоящий железный мотоцикл серого, но немножко зелёного цвета, с кожаным широким сиденьем, раскидистым рулём и тремя большими фарами. Я таких мотоциклов ещё в жизни не видел и поэтому спросил:
— Дедушка Григорий Захарович, это ты сам смастерил?

Дед ответил, как мне показалось, даже немножко обидевшись:
— Да ты что, Борька?! Это настоящий американский «Харлей-Дэвидсон» 1943 года.
— А зачем подушка привязана наверху?
— А вот на неё ты и сядешь и будешь мне помогать рулить.

Я сидел на подушке перед дедушкой, ветер дул мне в лицо, идущие навстречу улыбались. Я подумал: «Видела бы меня сейчас бабушка Лена на мотоцикле и в шлеме — она бы умерла от гордости за меня».

По дороге мы заехали на базар и купили большой арбуз. На пляже первым делом мы вырыли ямку до влажного песка и закопали туда арбуз. Потом расстелили на песке привезённое с собой большое одеяло. Затем дедушка сказал, что пора бы, если я, конечно, хочу, поучиться плавать. В этом деле нам поможет вот это. И он вынул из сумки обычную столовую ложку.

Мы вошли в воду по мой пояс. Первым делом дед сказал, что я должен научиться открывать глаза под водой. Он бросил на дно ложку и сказал, чтобы я её достал. А не достану — буду есть обед руками, поскольку это моя ложка. Наверно, со сто первого раза мне удалось, наконец, достать эту проклятую ложку. При этом я и не заметил, как уже плаваю под водой, задерживая воздух.

После короткого отдыха дед Гриша предупредил, что никаких плаваний по-собачьи он не потерпит и я должен сразу учиться плавать стильно.

В это время к нам подошла женщина с толстым мальчишкой примерно моего возраста и спросила, не мог бы мой дедушка поучить плавать и её сына.
— Нет! — сразу ответил я.
— Да! — сказал дед.

Теперь обучение пошло веселее, поскольку появился азарт соперничества между мной и толстяком.

В полдень дед сказал, что нам пора обедать. Мы расположились на одеяле. Дед принудил меня надеть всю одежду, чтобы закрыть тело от солнца, а сверху ещё и панамку. Из песка был выкопан наш арбуз, из сумки дед достал батон белой булки. Потом он разрезал арбуз на две половинки: одну поставил перед собой, вторая была моя. Он протянул мне ложку и показал пример, как нужно есть арбуз ложкой, закусывая отломанным куском булки. Арбуз был прохладный и очень сладкий. Это был самый вкусный арбуз за всю мою прожитую жизнь. Так, подкрепившись и повалявшись на одеяле некоторое время, мы опять пошли в воду продолжить учиться плавать.

Домой вернулись лишь вечером, к ужину. Я, уставший, но счастливый, хвастался своими успехами бабушке Оксане, а она лишь твердила, гладя меня по голове:
— Розумний хлопчик. Бережи тебя Господи!

На ужин был вкусный салат из помидоров и огурцов с маслом, сильно пахнущим жаренными семечками и самодельная кровяная колбаса...

На следующий день я не мог ходить. Защищая всё тело от загара, я не подумал про пятки, а они-то и сгорели на солнце. Бабуля мазала их сметаной, выговаривая деду:
— Григорию, який ти безглуздий, треба ж було хлопчикови носочки одягати.

Решено было сделать на денёк-другой перерыв в плавании, и мы с дедом поехали, как он выразился, «на красоту».

Со скал на пустынном берегу открывался вид на голубой морской простор. Паруса яхт белели вдалеке. Мы сидели с дедом на тёплых камнях и молчали, глядя в далёкую даль моря.
— Борька, а кем ты мечтаешь стать, когда вырастешь?
— Пенсионером, — не задумываясь, ответил я.

Дед улыбнулся, оценив мою детскую шутку, и переспросил:
— А если серьёзно?
— Если серьёзно, то я не знаю, кем быть, но знаю, кем я точно не стану. Филологом. Во-первых, слово трудное, я его долго учил. Во-вторых, и главное, это самая вредная для детей профессия. Кому-то везёт родиться в нормальной семье, а меня угораздило получить, и ты это знаешь, родителей-филологов. Им слово нельзя сказать — сразу лезут со своими исправлениями, вырабатывают мне правильную речь. Я и сюда-то согласился поехать только, чтобы нормально поговорить. Дед, не обижайся, я же был тогда с тобой не знаком.
— Да я и не обижаюсь.
— Деда, а у бабушки Оксаны есть дети и внуки?

Дедушка ответил не сразу, возможно, думал, что я ещё маловат для таких вопросов. Заговорил он медленно, подбирая слова. Мне нравилось, что дедушка разговаривает со мной как со взрослым.

— Да, у Оксаны Понасовны есть и дети, и внуки, но живут они далеко, в стране Израиль. Они и нас хотели забрать с собой. Я бы, честно говоря, поехал. Интересно же пожить в другом мире, на других морях. В этой крошечной стране целых три моря. Но Оксана не захотела. Ведь Израиль окружён враждебными странами, а ей, видевшей войну здесь, на Украине, когда фашисты оккупировали страну, это нестерпимо. Когда немцы пришли в их городок, то её родителей, бабушку с дедушкой и старшую сестрёнку, за то, что они евреи, убили, а Оксану соседи, украинцы, успели спрятать, потом представили за свою дочь. Когда война закончилась, то и официально удочерили. Отчество Понасовна — от удочерившего её человека. Вот мы уж и решили доживать свой век здесь, в мирной Украине.

И дедушка опять замолчал, погрузившись в свои мысли.
Вдруг он предложил:
— Борька, а ты не хотел бы отправить письмо морской почтой?
На мой вопрос: «Как это?» — дедушка сказал:
— А мы сейчас напишем письмо. Ты ведь умеешь уже писать? Положим его в бутылку, горлышко запечатаем воском и пустим нашу бутылку в море.
— Да где же мы, деда, здесь бутылку найдём?
— Внучек, а у меня всё с собой.

Дед достал из мотоциклетной сумки бутылку, блокнот и карандаш.

Я испортил несколько листов, пока не получилось такое вот послание: «Здравствуйте! Меня зовут Боря. Я из Ленинграда. Мой адрес: площадь Ленина, дом такой-то, квартира 12. Я сейчас живу здесь, у дедушки Гриши».

Забросив бутылку как можно дальше в море, я спросил:
— Дедушка, что это за круглый домик наверху скалы?
— Это старый маяк. Но сегодня из-за твоих сгоревших пяток туда не поднимешься, а на мотоцикле к нему теперь не доберёшься. — Подумав немножко, спросил: — А ты очень хочешь туда?

И, не дожидаясь моего ответа, подхватил меня на руки и понёс по узенькой тропинке вверх.

Ах, сколько же было вечером рассказов бабуле про наше с дедом путешествие. Бабуля слушала, радуясь моему восторгу, лишь причитая:
— Ой, сердце моё!

На другой день мы поехали с дедом на, как он выразился, лёгкую рыбалку.

Мы расположились на диком безлюдном пляже. Я никогда не рыбачил, даже не держал в руках удочку, поэтому всё за меня поначалу делал дедушка. Он насадил на крючок кусочек куриного мяса и, широко размахнувшись удилищем, забросил леску далеко в море. Барабан на рукоятке удочки долго крутился. Он отдал мне в руки эту удочку, наказав держать крепко, лишь иногда подёргивая, чтобы дразнить рыбу. А если я почувствую, что кто-то дёргает за леску на том конце, то должен сразу крикнуть деду. Сам же он занялся своей удочкой.

Вдруг моя удочка так сильно дёрнулась, что я чуть не выпустил её из рук. Дед это заметил и, подскочив ко мне, показал, как правильно крутить ручку барабана, выбирая леску. Это же надо, какая удача: я с первого же раза вытащил ставридку размером, как сказал дедушка, сантиметров тридцать

Мы возвращались домой с хорошим уловом. Бабуля на ужин нажарила пойманную нами рыбу. На мою тарелку, конечно же, положили пойманную мной ставридину. Было очень вкусно есть горячую рыбу и запивать холодненьким самодельным бабушкиным квасом.

На третий день мои пятки вылечились, и мы с дедом опять были на пляже, где я усердно учился плавать. Возможно, я очень хороший ученик, а может, дедушка — талантливый учитель, но к концу дня я уже мог долго просто лежать и плавать на спине и проплывать на животе, кролем, метров пять.

В один из дней бабуля решила, что ребёнку интересно побывать на украинском базаре, поскольку это не ленинградский тощий рынок, а просто сказка, что такое. И пусть Григорий их туда отвезёт.

Наутро у входа в дом уже стоял «Харлей-Дэвидсон» с привинченной к нему сбоку мотоциклетной коляской. Дед, наверно, всю ночь этим занимался, поскольку вид у него был зачуханный, недовольный.

Крымский базар — это что-то особенное. Дед никогда не сопровождал бабушку на базар, но ради внука пошёл. Мы с ним, еле успевая за бабулей, просто плавающей во всём этом, как рыба в море. Она подходила то к одному, то к другому продавцу, пробуя продукты, при этом громко сообщая:
— Цей худий хлопчик, мий новий онук из самого Ленинграда.

Сердобольные торговки просили меня непременно угоститься их товаром. Западенка (жительница Западной Украины) налила мне мёда в маленькую баночку. Кореянка дала отведать корейской морковки. А толстая тётя из-под Одессы подарила мне большую вяленую рыбину. Бабуля на это всем отвечала, как всегда тяжело вздохнув:
— Бережи вас Господи!

Дед же шёл сзади молча, делая вид, что Оксана вовсе не знаком.

Дедушка Гриша каждый день придумывал для меня всё новые развлечения. Была и ночная рыбалка на спиннинг с катера, и ныряние с маской и трубкой вместе с местными пацанами — для сбора мидий с опор старого пирса. Их бабуля потом сварила в чугунке во дворе дома на уличной плите, и мы ели мидий, запивая домашним пивом и квасом. Были и добрые посиделки до позднего вечера с соседями, пришедшими в гости. Тогда пели хорошие песни. Бабуля заводила украинские, а дед — военные. Особенно мне понравилась «Тёмная ночь...». Голос у дедушки Гриши был тёплый, похожий на голос артиста Марка Бернеса. А ещё мне запомнилась русская военная песня про город Киев. Я её тоже часто по радио слышал. Там есть такой куплет:
Рвалися снаряды и мины,
Танки гремели бронёй,
Ястребы красны в небе кружили,
Мчались на запад стрелой.

Было и ещё много чего другого, о чём я теперь и не вспомню.

Через месяц за мной приехали родители. Их я встретил на украинском языке, который легко освоил за время отдыха:
- Сердэчки мои, улюблени батькИ, я дуже радий вас тут бачити!

Родители, увидев меня, такого загорелого и окрепшего, первые минуты молчали, разглядывая своё дитя.
Мама, не подобрав другого подходящего в данной ситуации вопроса, спросила:
— Ты нашёл себе здесь друзей?
— Да, одного. — И я взял дедушку за руку.
Дед другой ладонью вытер свои глаза. А бабуля, с потерянным от моих слов видом, стояла рядом.
— А ещё, — произнёс я, — нашёл здесь одну подружку, — и взял второй рукой ладошку бабушки Оксаны.
Та заулыбалась и чмокнула меня в нос.

Потом были разговоры, поход на пляж, где я показал родителям своё умение плавать. Я категорически отказывался возвращаться в мокрый Ленинград.
— И вообще, — настаивал я, — нормальные дети, чтобы быть здоровыми, должны жить в тепле, на Украине.

Родители привели свой довод:
— Если мы тебя не привезём в Ленинград, бабушка Лена нам головы открутит.

Я даже зажмурил глаза, представив с ужасом папу без головы. Он всегда говорил мне, что голова — это его капитал. Как же он будет тогда деньги зарабатывать без неё?

Открыв глаза, сообщил родителям своё решение: мне их жалко, поэтому поеду.

Была очень плакательная сцена, когда мы уезжали. Я подошёл к деду, обнял его за пояс — выше мне не достать было — и так стоял некоторое время, позволив деду своей большой ладонью гладить меня по голове, как маленького.

На прощание я клятвенно пообещал на следующий год приехать. Потом я подошёл к бабуле, обнял, поцеловал в нос со словами:
— Дякую, моя найулюблениша бабусю!

Такси увозило нас из этого волшебного мира. Я смотрел в заднее стекло на моих старичков, которые стояли прижимаясь друг к дружке, похожих на двух белых голубков – статуэтки у нас дома в серванте. Тяжело вздохнув, как это делала бабуля Оксана, произнёс громко:
— Бережи вас Господи!

Машина свернула на другую улицу. Настроение у меня дождливое, был бы я девчонкой, то непременно теперь заплакал. В окно смотреть не хотелось. На сидении, рядом со мной стояла большая корзина. Дед Гриша её сюда поставил со словами: «Тут Оксанка фруктов разных собрала для Лены».

Мне стало очень нежно, что скоро увижу свою любименькую бабулю Лену. Ах, как же я по ней соскучился…


2013 год. Санкт-Петербург