Семейный оброк

Листая новостную ленту, я наткнулся на пост одного блогера. Он сравнил современную семейную ипотеку с выкупом земли крепостными крестьянами во время реформы 1861 года.

Я посмеялся. Ну где мы — и где Александр Второй?

А потом открыл цифры. И мне стало не смешно. Мне стало исторически близко.

Вглядитесь в арифметику. В 1861 году крестьянин, чтобы получить клочок земли, должен был немедленно внести двадцать процентов стоимости. Двадцать процентов. Ничего не напоминает? Это же первоначальный взнос. Александр Второй, выходит, был первым ипотечным брокером на Руси. Только без рекламных роликов на НТВ.

Остаток суммы крестьяне выплачивали государству десятилетиями. Внимание: под шесть процентов годовых. Шесть процентов! За 165 лет в этой стране не изменилось вообще ничего. Архитектура поменялась, айфоны появились, а бизнес-модель «давай оберём этого парня на полвека» работает как швейцарские часы.

И вот уже кто-то судорожно считает переплату. Не надо, не считайте. Возьмите лучше успокоительное.

Я прямо вижу эту картину. Банк. 1861 год. Сидит крестьянин Прохор в лаптях и домотканой рубахе, напротив него — как бы сказали сейчас, кредитный менеджер — в кафтане и с боярской бородой.
— Ну что, Прохор, одобряем тебе три сотки в Тверской губернии. Программа «Семейная крепостная». Первоначальный взнос — два мешка овса и корова.

Прохор трясёт бородой, чешет затылок и пытается понять: это ему землю дают или его землёй берут?
— А если я преставлюсь, пока выплачиваю?

«Менеджер» улыбается широкой боярской улыбкой:
— О, не переживай, уважаемый! Для таких случаев у нас есть особое государево послабление — «Переход долга по наследству». Твои дети, внуки и правнуки тоже будут любить этот банк. Назовём это… «Сбер-Вече».

Прохор, ещё не зная, что такое «финансовое планирование», ставит крестик.

Человечество шагнуло вперёд. Лапти сменились кроссовками. А суть осталась.

И вот что любопытно, дорогие читатели. Современная ипотека, при всех её цифровых сервисах и мобильных приложениях, оказывается жёстче крепостной повинности.

Крестьянам тогда давали землю. Землю! Настоящую, живую, пахучую землю. На ней можно было вырастить картошку, выпасти корову, в конце концов, если совсем прижмёт — эту землю можно было жрать. В прямом смысле. Засуха — ешь коренья, голод — ешь траву, война — прячься в лесу. Земля кормила, поила, защищала. Она была живая, тёплая, своя.

А что дают нам сегодня по «семейной ипотеке»?

Тридцать квадратных метров в Мурино. На двадцать каком-то этаже человейника. Из бетона.

Это не земля, уважаемые читатели. Это бетонозём. На нём ничего не растёт.

Да что там «растёт» — это даже не земля в юридическом смысле. Это куб. Или, если быть точнее, прямоугольный параллелепипед. Тридцать квадратных метров, зажатых между такими же кубами сверху, снизу и по бокам.

Твоя собственность начинается с обоев и заканчивается обоями. Всё, что за ними — стены, пол, потолок, перекрытия, трубы, проводка — уже де-юре чужое. Ты — владелец внутренней поверхности. Владелец квадратных метров, очерченных границей обоев. И за эту иллюзию земли ты платишь тридцать лет.

И к этой «земле» в небе нужно ещё добраться. Каждый день. На лифте. Если лифт работает. Если есть электричество. Если управляющая компания не решила, что свет — это роскошь, а не необходимость.

А если нет? Если лифт встал, а ты живёшь на двадцать четвёртом этаже?

Тогда ты, владелец собственного прямоугольного параллелепипеда, начинаешь своё восхождение. Ступенька за ступенькой. Дышишь. Считаешь этажи. Вспоминаешь, зачем ты всё это затеял. Потому что где-то там, наверху, тебя ждёт твоя «земля». И ты ковыляешь к ней, как альпинист к Эвересту. Только у альпиниста есть цель, страховка и кислородный баллон. А у тебя — ключи, одышка и ипотека до 2056 года.

Добравшись до квартиры, ты падаешь на диван, смотришь в потолок и понимаешь: над тобой — чужой параллелепипед. Под тобой — чужой. Слева и справа — тоже. Ты не на земле. Ты — в подвешенной собственности. Ты как космонавт, только без невесомости и без смысла.

И если в 1861 году крестьянин мог выйти в поле, вздохнуть полной грудью, крикнуть — и ветер унесёт его голос в лес, а земля ответит тишиной, то я выхожу на балкон, вижу в соседнем окне такого же парня, и мы молча смотрим друг на друга, как два индейца в бетонной прерии. Только у меня в руках не копьё, а график платежей до 2056 года. У него — такой же. Мы не воины. Мы — заложники. И даже кричать не хочется…

Неофеодализм, оказывается, гораздо ближе, чем кажется.

У крестьян был Юрьев день — один день в году, когда можно было уйти от одного барина к другому. У нас тоже есть этот день. Он называется рефинансирование.

Ты весь год ждёшь, затаив дыхание, молишься всем богам и Центробанку, а в назначенный день прибегаешь в другой банк и кричишь:
— Господин ВТБ! Заберите меня от господина Альфы! У вас процент на полпункта ниже, я стану вашим верным холопом, буду платить исправно и безропотно!

Тебе одобряют. Ты переподписываешь бумаги, перезакладываешь квартиру, которая тебе уже не принадлежит, и с гордостью идёшь домой. С новым барином. С новым сроком. С новой жизнью, которая начнётся ровно через сорок лет, когда ты, возможно, уже будешь стариком и перестанешь различать эти бесконечные графики.

Поменялись только слова. Раньше это называлось барщина и оброк. Сегодня это называется основной долг и проценты. Раньше был крепостной надел — сегодня договор долевого участия. И только мы, современные люди, с высоты нашего образования и айфонов, с умным видом подписываем то же самое, что подписывал крестьянин Прохор, только вместо «Сбер-Вече» написано «Сбер-Банк». И вместо крестика — цифровая подпись.

Дошло до того, что даже коллекторы существовали тогда.

Только в XIX веке они назывались губернскими жандармами и барскими вышибалами. Приезжали на лихих конях, с нагайками, с долговыми листами и грозными окриками: «Прохор, выходи, долг отдавать!»

Сегодня у них саранские номера и голос доброго оператора:
— Здравствуйте, это служба взыскания. Напоминаем о задолженности по ипотечному кредиту. Если вы не внесёте платёж в ближайшие сутки, к вам по адресу регистрации выедут… воеводы.

И ты сидишь, смотришь на экран, слышишь слово «выедут» и понимаешь: слово поменялось, а суть — нет. Только раньше тебя хотели убить или забрать в кабалу, а теперь — испортить кредитную историю, наложить арест на счета и продать твою квартиру с молотка. Я не знаю, что страшнее. Вышибала, по крайней мере, был честен: он не желал вам хорошего дня в конце разговора.

И здесь, пожалуй, самое обидное.

Крепостное право отменили в 1861 году.

А мою ипотеку я буду платить до 2056-го.

То есть я, человек, свободный гражданин великой страны, нахожусь в более рабском положении, чем мой прапрадед, ходивший в лаптях. У него хотя бы был выбор. Когда барин окончательно закручивал гайки, крестьянин собирал узелок и под покровом ночи бежал на окраины империи — на Дон. А там ведь действовал железный закон: «С Дона выдачи нет!». Перешагнул границу — и всё, ты больше не раб Прохор, ты — вольный, гордый казак. И барин со своими жандармами может сколько угодно грозить тебе вслед.

А куда сбегу я? Из Мурино?

На какой такой Дон мне бежать, чтобы получить эту волю? В коворкинг?

Буду сидеть там, пить матчу, смотреть на ноутбук и плакать:
— Здравствуйте, я казак-фрилансер, примите меня в сообщество, у меня есть ноутбук, вилка и виртуальная карта. Я умею писать код, делать презентации и кричать «Любо!» в чате с заказчиком, когда он одобряет макет.

И знаете, дорогие читатели, мне кажется, меня бы приняли. Потому что казаки — народ гордый, свободный, вольный. А у меня, казака XXI века, — ипотека до 2056 года. Я не просто казак. Я — казак на кабале. Который каждый месяц заносит оброк и называет это «аннуитетным платежом».

Но нет, я всё-таки не крепостной.

Потому что у крепостного хотя бы был барин. Один. На всю жизнь. Настоящий. В кафтане. И он отвечал за тебя перед Богом.

У меня — банк. Акционерное общество. Анонимное. Математическое. Я не знаю лица своего хозяина. Я знаю только его логотип. И каждый месяц ровно пятого числа я перевожу ему деньги. И не могу сбежать на Дон, потому что Дон теперь застроен таунхаусами, которые тоже покупают в ипотеку.

Так что, уважаемые читатели, если вы собрались брать семейную ипотеку — не спешите. Посидите. Подумайте. Откройте учебник истории. Вспомните Прохора. И перечитайте договор от первого до последнего слова.

Внимательно читайте мелкий шрифт.

Читайте не как крепостные крестьяне, которые не умели читать. Вы-то умеете. Вы всё умеете. Там, в этом мелком шрифте, где юристы прячут все свои финансовые фантазии, запрятана приписка:
«Согласно пункту 14.3, заёмщик обязуется в день полнолуния доставить председателю правления банка курицу, вытереть ему сапоги собственной бородой и трижды произнести: "Спасибо, барин, за веру в меня, нижайший холоп ваш"».

И вы прочитаете. И подпишете.

Потому что ипотеку всё равно надо платить. А курицу можно купить в магазине. Борода отрастёт. Сапоги не такие уж и грязные.

И в какой-то момент, лёжа в своей квартире в Мурино, на двадцать четвёртом этаже, глядя в потолок и слушая, как сосед сверху тоже что-то считает на калькуляторе, вы поймёте главное:
Разница между крепостным и ипотечным заёмщиком есть.

Крепостной понимал, что он — раб.

А мы… мы называем это финансовой грамотностью.


P.S. Уважаемые читатели! Если после прочтения этого фельетона вы решили пересчитать свою переплату — остановитесь. Это не поможет. Но если вы всё ещё улыбаетесь, глядя на свой график платежей, знайте: где-то на том свете Прохор смотрит на вас и одобрительно кивает. Он — единственный, кто вас по-настоящему понимает. Потому что он тоже считал. И тоже плакал. И тоже считал, что свобода наступит завтра. А она наступила через сто шестьдесят пять лет. Для него. Для вас — ещё не скоро.