Истории А. Найденовой 14. Тайны альпийского шале

На новое место работы Тоня выехала утренним поездом, чтобы быть там после полудня, как было написано в приглашении.
«Наверное, любят поспать утром…»
От вокзала до пригорода ходил рейсовый автобус.
В автобусе впереди нее сидела пожилая пара. Тоня поймала себя на том, что ей нравится наблюдать за ними. Вот мужчина потянулся к своей седой спутнице, заботливо поправил ей то ли выбившийся локон, то ли шарф... А может, просто хотел поцеловать… От его свитера пахнуло горьковатой лавандой. Она вспомнила этот запах: в лифте отеля «Понти», где еще совсем недавно работала циммермедхен.
Они вышли в каком-то небольшом городке с невысокими домиками, заснеженными крышами и ровными стенами кустарников вместо заборов. Женщина оперлась на  руку спутника, и они не спеша пошли по тротуару к дому с деревянным балконом, перед которым росла высокая разлапистая ель.
Тоня смотрела им вслед из окна автобуса.
«А будет ли у нас с Наумом в старости так же?»

***

После полудня Тоня была уже в пригороде. Немногие пассажиры, ехавшие вместе с ней, быстро разошлись по узким улочкам.
Дверь с шипением закрылась, и автобус уехал.
Расспросить дорогу она не успела и наугад свернула в одну из улочек. Та вывела ее на небольшую круглую площадь.
В центре возвышалась статуя какого-то знатного горожанина. Из-под тяжелых складок позеленевшего бронзового плаща гордо выступал сапог. Носок его был отполирован до блеска.
Тоня, улыбнувшись, тоже потерла его. «На удачу!»
Прохожих вокруг не было. И, увидев вывеску кафе, она направилась туда.
Над дверью звякнул колокольчик.
За барной стойкой стояла полная пожилая женщина в синем корсете со шнуровкой и белой блузке с кружевным воротником.
– Gruess Gott! – поздоровалась Тоня, вспомнив баварское приветствие.
– Servus… Servus... – дружелюбно откликнулись от столиков.
– Gruess Gott! – кивнула из-за барной стойки хозяйка.
Тоня попросила кофе и села за столик у окна.
Отсюда хорошо была видна площадь со статуей. На солнце блестел носок сапога. Тоня улыбнулась: «Ну, будем надеяться».
Хозяйка принесла кофе с булочками и, чиркнув зажигалкой, зажгла свечу на столе.
– An guadn Appetit!
– Данке!
Выпив кофе и расплатившись, Тоня достала листок с планом дороги.
– Как мне туда добраться?
Хозяйка быстро разобралась, объяснила и поинтересовалась:
– На лыжах кататься приехали?
– Работать. Но на лыжах обязательно покатаюсь.
– О-о...  Тогда будьте осторожны! В начале сезона в горах пропал мужчина…
За соседним столиком смолк разговор. Посетители прислушались...
– Да, да… – вступил один из них, стараясь говорить понятнее, услышав  акцент гостьи. – Его видели на подъемнике, с лыжами, с рюкзаком.
Тут же заговорили остальные:
– А в отель он не вернулся... Была даже организована поисковая экспедиция.
– Так и не нашли…
– Убили…
– Сбежал…
Тоня уже выходила, а за спиной еще слышалось: «Quatsch… Schmarrn... Na freilich…»


Хозяева шале

Дом, где ей предстояло ухаживать за садом – «корзиной плодов и цветов», стоял невдалеке от дороги, отгороженный невысоким деревянным забором.
Вдоль забора росли большие кусты туи.
Тоня видела такие дома в немецких фильмах про богатых баварцев. Они называются шале – из-за большой двускатной крыши с далеко выступающими карнизами и длинных деревянных балконов с резными балясинами.
На балконе темнели цветочные ящики со строгими фиолетово-серебристыми кустиками. Летом из них свешиваются веселые охапки красной альпийской герани.
Тоня вошла в калитку и по мощеной плиткой дорожке направилась к дому.
У входа ее встретила веселая металлическая такса, привинченная за лапы к нижней ступени. На спине у нее была полоска для чистки грязных подошв.
– Привет! – сказала ей Тоня и поскребла спину таксы носком сапога.
Потом поднялась по каменным ступеням и позвонила в дверь.

Дверь открыла моложавая скуластая женщина в темном платье с белым передником и тугим белым воротником. Костюм – прямо викторианский. Только белая наколка сдвинута чуть набок, как гребень петуха.
– Grias God! – сказала низким голосом, отступила и распахнула дверь.
– Bittschee! Слегка присела, неловко наступив на подол длинного платья.
Тоня вошла.
Пока окидывала взглядом прихожую, горничная закрыла за ее спиной дверь и исчезла, оставив ее одну. «Как-то невежливо…»
Прихожая была обставлена по-старинному: два крепких дубовых шкафа, такая же крепкая скамья, большое старое трюмо со столиком на массивных ножках. Белый потолок украшали деревянные балки. Между ними висела люстра с электрическими свечами. Наверх вела лестница.
По обе стороны трюмо к стене были привинчены две керосиновые лампы с матовыми сиреневыми плафонами. Тоня подошла ближе.
На майоликовых пузатых емкостях были изображены лиловые цветы ирисы. «В такую красоту рука не поднимется налить керосин. Впрочем, его наливать не надо…»  – присмотревшись, увидела она сквозь стекло маленькие лампочки-«миньоны». 
Потом она разглядела себя: широкополая шляпа, длинное черное пальто были под стать этой обстановке. Но не под стать садовнику.
«Ну не в комбинезоне же и резиновых сапогах приезжать!»
Она оглянулась на лестницу. Она была пуста.
Прислушалась. В доме было тихо.
Тоня постояла, потом в ожидании присела на скамью. И вдруг услышала наверху шуршащий звук. Как будто кто-то осторожно шел и чем-то шуршал при ходьбе. Длинным подолом? Она поднялась и, задрав голову, окинула взглядом лестничную площадку. Показалось, что в полумраке мелькнула чья-то тень…
И снова стало тихо…
Ей вдруг вспомнились слова Яши: «Вот так же пригласили одну… Паспорт отобрали, в поденщицы определили... Или в фильме… Там вообще девушка к вампирам попала...»*
«Может, сразу уйти?» – струсила она и, взяв сумку, с оглядкой подошла к двери. Потянула за ручку. Дверь была заперта.
«Надо Яше звонить… Адрес сообщить…»
Тоня открыла сумку, ища листок с адресом… Рылась и не могла найти.
«В кафе, что ли выронила, когда барменше показывала…»
Она растерянно стояла посреди прихожей. Потом крикнула:
– Hallo!
Никто не вышел, не отозвался. «Вот, попала!»
Тоня опять села на скамью. Позвонить Яше?
Уже достала телефон, как сверху раздалось:
– Гутен Таг!
Она взглянула вверх. На лестничной площадке стояла женщина.
– Гутен Таг!
Женщина молча разглядывала ее.
Тоня невольно тоже оглядела себя: «Всё-таки надо было приехать в комбинезоне и сапогах!» – и, словно спрашивая: «Что не так?» – посмотрела наверх.
Женщина уже медленно спускалась по ступенькам, продолжая разглядывать ее. Спустилась.
И тут же появилась горничная. Подошла сзади и потянула пальто с плеч Тони. Она только пуговицы успела расстегнуть, как горничная его стащила. «Сильная какая», – только и успела подумать Тоня, уже перестав что-либо понимать.
Сняла шляпу, и горничная тут же забрала ее. Стала пристраивать вещи на вешалке в шкафу.
Тоня взглянула на свое испуганное отражение в трюмо и постаралась приободриться: одернула платье, поправила волосы.
Женщина уже стояла за ее спиной, неотрывно глядя на нее в зеркало. Тоня с опаской перевела на нее взгляд. Они встретились глазами. "Не может быть..."
– Марина?
– Вот с таким же испуганным видом ты стояла у нас перед зеркалом в нашу последнюю встречу…
– А ты тогда вот так же смотрела на меня и говорила мне что-то неприятное… – приходила в себя Тоня.
– Что?
– А я не помню… Забылось… Так это мы… в зеркале?
– Мы. Я и ты.
– Тогда или сейчас?
Марина обняла ее за плечи.
– И тогдашние, и нынешние… – и шепнула на ухо: – Мы же совсем не изменились!**

*Истории Антонины Найденовой 13. "Циммермедхен"
**«Про Тоську». Книга 1. «Училка»


Разговоры…

– Ну и зачем ты меня томила в прихожей?
– Извини. Надо было кое-что закончить. Я этой сказала… – недовольно кивнула Марина в сторону ушедшей горничной.
– А Генрих? Он тоже здесь?
– Конечно…
– Вы здесь вдвоем? – Тоня вспомнила мелькнувшую тень.
– Да. И эта горничная. Ну что за расспросы! – укоризненно посмотрела на нее Марина.
 – Я-то в садоводстве не очень… – заранее попыталась объясниться Тоня.
– Не петришь? И ладно! Пойдем! Сюрпризом! Вот удивится!
– Кто? Генрих?
– Да… да! – Марина потащила Тоню по ступенькам наверх.

По коридору навстречу им шел мужчина в светлом вязаном свитере и джинсах.
Подруги остановились.
– У нас гостья! – заговорщицки сообщила Марина. – Узнаешь?
– Кажется, Антонина? – он наклонил голову, приглядываясь к гостье. – Учительница из сибирской деревни Покровское?
– Здравствуйте. Ну и память у вас! – сдержанно заметила Тоня. Сцена почти двадцатилетней давности повторялась. Она тоже разглядывала Генриха. Он не постарел, выглядел по-европейски моложаво.
– Профессиональная память, –  пожал он плечами и кивнул, пропуская ее вперед.
Они вошли в гостиную. Уходящий свет зимнего дня едва освещал комнату. Горел камин. Тихо потрескивали дрова.
Генрих щелкнул выключателем. В медных подсвечниках люстры загорелись электрические свечи, осветив темные поперечные балки на белом потолке, красно-кирпичные вставки на стенах. Непривычный интерьер.
– Присаживайся!
«И опять – на «ты»…»
Тоня села в кресло у камина.
– Ну и как ты сейчас живешь? – спросил он, устраиваясь на диване.
– Живу…
– Генрих, ты знаешь… – вступила в разговор Марина.
– Погоди! – остановил он ее. – Мне интересно узнать…
– О чем? Петрю ли я в садоводстве?
– При чем здесь садоводство? – он непонимающе поморщился.
– Ну я-то приехала… – начала было Тоня, но он не дал закончить.
– Мне вот что интересно узнать. Ты помнишь наш разговор о Солженицине?
– Помню, – кивнула Тоня и подумала, что этот писатель вошел в сознание Генриха Осиповича, как с годами угольная пыль въедается в кожу шахтеров. 
– Вот прошло столько лет, скажи мне, кто был прав в отношении его: ты или я?
– Объясните…
– Объясняю. Ты его защищала. Для таких, как ты, он был «титаном русской мысли»! Как и для твоего профессора – помнишь Суперанского? Такие профессора и «вознесли» его в заоблачные выси. А он вас, «образованщину», не любил. Правильно, кстати. Ты согласна?
Тоня пожала плечами: «С чем?»
– Нет, ты скажи: стал он со временем, как прочил твой профессор, Толстым или Достоевским?
– Из моих знакомых мало кто стал тем, кем им прочили. Или кем хотели стать. Я вот тоже…
– Ага! – воскликнул он. – Вот за это и благодари своего Солженицына!
– При чем здесь он?
– Он с интеллигенцией, либеральными демократами и такими восторженными глупенькими девочками, какой была ты, рождал волну разочарования и недовольства существующим строем, которая в конце концов и привела к горбачевской перестройке и последующему катастрофическому развитию событий в стране! Что скажешь на это?
– А вы что же? – вдруг разозлилась Тоня. – Вы ведь не были восторженной глупенькой девочкой. Почему же вы ничего не сделали, чтобы предотвратить катастрофу? Что за дела такие важные вас отвлекли?
Тоня замолчала в ожидании ответа, уже зная, что скажет на него.
Но ее слова, казалось, насторожили Генриха. Он помолчал, а потом вдруг спросил:
– А где ты сейчас работаешь?
Тоня удивленно взглянула на Марину.
– Она у нас теперь будет работать! – тут же сказала Марина. – Тоня приехала по моему объявлению.
– У нас? Кем? – удивился он. – Домработницей? Уже есть одна.
– Да нет же! Садовником.
– Кем? – переспросил он.
– Я пригласила Тоню…
– Зачем? – холодно взглянул он на Марину.
– Затем! Лучше ее не найти…
– Ты долго думала?
«Не поденщицы. Не вампиры. Просто выгоняют…»
Тоня поднялась.
– Если вам не нужен садовник, я сейчас уеду…
Генрих посмотрел на нее, будто что-то прикидывая.
– Завтра разберемся, – спокойно сказал он. – Марин, распорядись. Пусть Берта накроет в столовой.
Он еще раз взглянул на Тоню и вышел.
– Я ничего не понимаю. Зачем ты дала объявление?
– Потому что не хочу сама возиться с этими падубами! Ну всего-то на пару месяцев… Тонь, ну пожалуйста!
– Пару месяцев?.. С падубами? А как же «сад с цветами и плодами»?
– Ну это я так написала… для красоты, – смутилась Марина. – Ты же клюнула?
– У вас вообще есть сад?
– Нет. Есть оранжерея. Генрих купил.
– А зачем вам падуб?
– Ну как… Венки рождественские делать. И вообще… он полезный.
– Понятно, – вздохнула Тоня. – Марин, вызови мне такси.
– Тонь, ну куда ты сейчас? Темно уже! Автобусы не ходят. Останься до утра! Поужинаем, переночуешь. Завтра Генрих отвезет тебя.
Тоня посмотрела в темное окно.
– Завтра уеду.
– Вот и правильно! Завтра! – оживилась Марина.
– Я хочу умыться.
– Пойдем, покажу. Там такая глазурованная плитка! У нас тут всё с баварским колоритом. Заметила?
– Веди!
Они вышли в длинный коридор, тускло освещенный светом из окон.
Свет Марина включать не стала.
Повернули направо, к узкому окну. Тоня скользнула взглядом по готическому витражу и пошла за Мариной по деревянной лестнице наверх.

      
Вечерний чай

Столовая оказалась просторным залом с белыми оштукатуренными стенами. Одна стена была сплошь стеклянная. Шторы не были задернуты, и огни красивой старинной люстры отражались в темном стекле.
– Как тебе интерьер столовой? – допытывалась Марина.
– Красиво. Чистенько.
– Ха-ха-ха... Ну ты и скажешь – чистенько! – засмеялась Марина. – Между прочим, интерьер столовой выполнен в баварском стиле. А мебель из дуба сделана по эскизам известного архитектора. Так было написано… Ладно, не тушуйся! Садись за стол. Вот твое место.
Марина обошла стол и уселась напротив.
«Спокойно. Я здесь не остаюсь. Завтра утром уезжаю!» – еще раз подтвердила свое решение Тоня. И ободрилась.
Вошел Генрих с бутылкой вина, сел во главе стола, недовольно отодвинул от себя бронзовый колокольчик.
– А как Берта узнает, когда приносить блюда? – хмыкнула Марина и пояснила Тоне: – Берта – это наша горничная.
– Уже несет, – снисходительно бросил он.
Позади Тони раздались шаги и запахло чем-то подгоревшим. Марина указала  на место на столе – туда тут же был поставлен блестящий поднос, уставленный тарелками. Звякнули металлом ножи и вилки.
Тоня искоса взглянула на горничную…
Это была та самая, что открыла ей дверь.
Горничная отошла от стола и неловко сделала книксен в сторону Марины, опять наступив на подол длинного платья. Марина досадливо махнула рукой:
– Свободна!
– Ничего не умеет, – проворчала, оглядывая содержимое тарелок. Выбрала, что поаппетитнее, – Генриху, потом себе… оставшуюся тарелку подвинула к Тоне. Обошла стол, раздала ножи и вилки:
– Сколько раз ей говорила: заранее надо класть.
 Закончив, она села на место.
– Приятного аппетита!
Тоня подвинула тарелку к себе. На ней лежал кусок жареного мяса, сбоку – картошка фри, залитая соусом.
– Первое время всё норовила в спортивном костюме по дому шляться, – жуя, продолжала жаловаться Марина. – Спортсменка, блин! Я купила ей костюм горничной, заставила переодеться. Так она носить не умеет.
– Он какой-то из викторианской эпохи, – заступилась за горничную Тоня. – Горло воротником зажато. Ей же неудобно.
– Нормально. Учила ее книксен делать.
– Делает же.
– Как корова. И вино надо было разлить, – не успокаивалась Марина.– Генрих, давай, разливай!
Генрих послушно встал, разлил вино по бокалам.
– А в Новосибирске прислуги у вас не было! – не удержалась Тоня. – Неужели продажа рукописи Ходасевича «Агай-хан» дала возможность так приподняться? Шале прикупить?
Генрих и Марина одновременно посмотрели на нее. Марина – с удивлением. Генрих – с интересом. Посмотрел и, усмехнувшись, сказал:
– Думаю, что сейчас на деньги от рукописных работ разве что крышу шале черепицей можно покрыть. И то – не всю. Если, конечно, это не «Лестерский кодекс» Леонардо да Винчи. Помнится, Билл Гейтс купил его на аукционе «Сотбис» за 30 миллионов долларов.
– Ну что вы про какую-то рукопись!.. – недовольно сказала Марина. – Давайте про себя! Тонь, мы ведь в начале девяностых вернулись в страну. И что интересно: те, кто при Советах были у власти или имели связи и знакомства, не утонули. Помнишь, как ты наших гостей с рыбами сравнила? Прямо в точку!
– Рыбы, – хмыкнул Генрих. – Рыбешки. Схватили в мутной воде девяностых всё, что могли схватить. С наступлением капитализма пришли акулы, которые их заглотнули вместе с костями.
– Ну не всех. Помнишь Антона Львовича? Тоня назвала его «пучеглазым телескопом». Ха-ха-ха… Так он сейчас – миллиардер. Зря ты ему, Тонька, тогда не позвонила. Жила бы сейчас где-нибудь… – Марина мечтательно закатила глаза. – В замке в Шотландии, а не нанималась на работу в чужой дом. Не послушала меня. Сама жизнь хотела построить? Построила? – спросила с иронией и тут же засмеялась, вспоминая: – Всем гостям дала рыбьи названия. А Дрисина – «сушеная стерлядь»!.. Ой, я не могу!..
– И что, и меня – тоже с рыбой? – держа вилку с нанизанным кусочком мяса, поинтересовался Генрих.
– Нет, вас не с рыбой! Для вас Марина нашла сравнение с птицей.
– О!.. И с какой? – жуя, он взмахнул руками: – С орлом? С ястребом?
– Нет. Из не летающих. Из отряда курообразных.
– Хм... И на кого же я похож из этого… отряда?
– Генрих, это – шутка, – разволновалась Марина, с неудовольствием поглядывая на подругу: «Молчи!»
– На индюка, – спокойно проигнорировала подруга ее призывы.
– Да? – отвисла челюсть у Генриха, обозначилась дряблая шея, и он действительно стал похож на него. – Ха-ха... Надеюсь, хоть на дикого?..
– Нет, на одомашненного, – спокойно продолжила Тоня.
– Ну, Марина, – укоризненно покачал головой Генрих. – Вот уж никогда не думал.
– Да это не я придумала! Это всё Тоня, – ожидаемо свалила с себя вину Марина. Генрих только усмехнулся, положил нож и вилку на тарелку, промокнул губы салфеткой. Марина тут же напомнила:
– Пора десерт подавать. И кофе. Звони!
– Уже! – с видом фокусника показал он рукой на дверь.
И действительно – запахло кофе, и на столе возник еще один блестящий поднос с пирожными на блюдцах и с чашками.
– Забери! – приказала Марина, кивнув на грязные тарелки с приборами. Берта всё быстро собрала, грохнула на поднос и встала с ним, ожидая дальнейших указаний.
– Как в студенческой столовке, – недовольно покачала головой Марина и, увидев, что Берта собирается делать книксен с подносом в руках, замахала на нее и закричала:
– Не надо! Ступай!
Горничная поняла и исчезла без книксена. Тоня и Генрих улыбались.
– Ничего смешного, – обиженно сказала Марина, заметив их улыбки.
Она встала, поставила перед каждым десерт и чашку кофе. Села, пригубила из чашки, поморщилась:
– Ну и кофе! – возмущенно покачала головой. Но сделала еще глоток и уже спокойно продолжила щебетать:
– А Жорка организовал театральное агентство. Артистами, билетами... чем только не торгует. Дом построил.
– А про актрису Ирину Николаевну ты что-нибудь знаешь? Что с ней?
– Она умерла, – сказала Марина. Сняла с пирожного за хвостик прозрачное райское яблочко, облизала его и продолжила: – А Саша с Нинкой... Они квартиру продали. Такая хорошая квартира была! Помнишь ее? Нинка на свои деньги пыталась возродить любимый женский хоккей на траве. Сашка стихи сочинять перестал. Работу не нашел… Совсем к жизни неприспособленный. Поэт!.. – с иронией закатила глаза Марина. – Правильно, что ты с ним рассталась. Книги из библиотеки продавал…
Она вздохнула и отправила в рот яблочко.
Генрих позвонил в колокольчик.
Дверь открылась.
– Накрой в гостиной для чая! Всё для матэ, – сказал кому-то Генрих на немецком и кивнул Марине: – Начинайте без меня. Я присоединюсь потом.
Тоня услышала незнакомое слово: матэ. Что это такое?

Перешли в гостиную.
В камине разгорались только что подложенные поленья. На столике стояли какие-то странные предметы.
– Сейчас мы угостим тебя одним напитком. Называется мате.
Они уселись в кресла, и Марина стала объяснять:
– Его пьют не из чашек, а из вот таких калабасов. Вот, видишь, – она взяла со столика небольшой коричневый кувшинчик, украшенный черным геометрическим узором.
– Это для гостей. Дорогой! – со значением посмотрела она на Тоню.
Та кивнула:
– Понятно.
– Пить надо из серебряной трубочки. Называется… – Марина наморщила лоб и махнула рукой: – Забыла.
Тоня аккуратно взяла «гостевой» кувшинчик в руку.
– Пить надо не торопясь, – показывала Марина на своем, «не гостевом», без узора: – Вот так: маленькими глоточками потягивай потихоньку гущу со дна.
Тоня втянула напиток через трубочку. Погоняла во рту. Не поняла, втянула еще. Почувствовала терпкую горечь. Потянула носом. Запах был приятный, напоминающий запах свежескошенной травы.
– Не части! Медленней, – руководила Марина.
Тоня замедлилась с глоточками. Медленно, смакуя, допила.
– Допивать напиток до конца – признак дурного тона. Как и доедать с тарелки всё до крошки, – хитро улыбнулась Марина.
– Тебя Ленин бы не принял в общество чистых тарелок, – засмеялась Тоня, глядя на нее. Хитрая улыбка ее вдруг показалась даже приятной. И сама она – такая милая и хорошая. И шутки ее смешные.
Пришел Генрих с черной папкой под мышкой. Сел на диван, положил ее рядом с собой.
Поленья в камине разгорелись и мирно потрескивали. Огонь горел ровно. Было тепло и уютно. Завязался разговор ни о чем. Вспоминали смешное из прошлой жизни. Смеялись, шутили...
– Ну, Антонина, что надумала? Остаешься у нас работать садовником? Даешь согласие?
– Даю, даю! – смеялась Тоня. Так хорошо и весело ей давно не было.
– Тогда давай оформим договор. Чтобы, как говорится, честь по чести.
Генрих достал из папки листы. Протянул.
– Это – стандартный договор. На год. Вот здесь – твои права и обязанности. Вот здесь – наши. Вот твоя зарплата.
– Может, завтра оформим?
– Нет, давай сегодня закончим официальную часть.
– Не тяни время, – поторопила ее Марина. Тоня послушно взяла договор, пробежала по нему глазами. Всё в порядке. Поставила свою подпись на одном листе. Потом на другом. Рядом расписался Генрих, протянул:
– Твой экземпляр.
Он встал.
– Ну что? Теперь баиньки? Завтра ждут дела. Спокойной ночи, schoene junge Damen! – с шутливой галантностью наклонил он голову и пошел из гостиной.
– Спокойной ночи, lieber Mann! – вслед ему крикнула Марина и, вскочив, даже присела в поклоне.
– «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?» – со смехом воскликнула Тоня. – Прямо, средневековье! Рыцарь и Прекрасная дама!
– Пойдем, прекрасная дама, покажу тебе твою комнату в мансарде.
– С национальным баварским колоритом?
– Ага! Бавария!
Они вышли из гостиной, и Марина щелкнула выключателем. Загорелась «свечи» в настенных подсвечниках, осветив черные дубовые доски пола, черные двери на белой стене и балки потолка.
– Как в старом замке! – восхитилась Тоня. – Не хватает только привидения!
– Есть и привидение. Еще увидишь! – смеялась Марина.
– Надеюсь, что скоро! – смеялась и Тоня.
Они дошли до знакомого окна с готическим витражом, и она остановилась, разглядывая его.
– Изображение баварского города, – тут же подсказала Марина.
– Как у вас здесь всё интересно!
– Ты еще не знаешь насколько, – прошептала Марина почти ей в ухо и, приложив палец к губам, оглянулась.
– Кто там? – Тоня тоже перешла на шепот, оглянувшись на длинный коридор. И вдруг ее слух опять уловил шуршание…
– Привидение, – шептала Марина и тащила Тоню наверх по деревянной лестнице. Тоня опять оглянулась…
– Кто у вас ходит и чем-то шуршит?
– Шуршит?.. – Марина даже остановилась, наморщила лоб. На мгновение задумалась и тут же засмеялась. – Да это же Берта своей юбкой. Сказала же ей, чтобы укоротила… Всё время на подол наступает…
Они поднялись наверх и подошли к двери.
– Вот твоя комната! – Марина распахнула дверь и включила свет.


Полеты во сне…

– Как будто в ней жил охотник, оставивший свои трофеи… – разглядела Тоня пушистую белую шкуру на полу и светильник в виде сцепленных рогов, свисающий с потолочной балки.
– Генрих арендовал дом со всем имуществом.
Тоня подошла к окну.
За ним, на широком карнизе сидел черный ворон.
– Ой! Ворон!
– Где? – подошла Марина, разглядела его. – Он не настоящий. Железный.
– Тоже трофей?
– Наверное. Ты теперь здесь хозяйка. Устраивайся. Твою сумку Берта уже принесла.
Тоня прошла по комнате.
Широкая удобная кровать, деревянный сундук, шкаф, рабочий стол, стул, кресло, камин… На сундуке стоял старый радиоприемник «Schaub Lorenz».
– Работающий?
Тоня покрутила колесиком, настраивая… Раздались шипение, треск, пробилась речь и музыка…
– Работающий, – определила Марина. – Потом настроишь. Смотри, вот камин электрический с парогенератором, подсветкой и звуком. Включишь, если будешь замерзать. Туалет и ванная – рядом.
– Хорошо здесь у вас, – призналась Тоня. – Чувствую себя так бодро и спать не хочу.
– Мне тоже спать не хочется. А давай посидим, поболтаем! Мате еще попьем. Сейчас Берте скажу, чтобы приготовила.
Марина убежала. Тоня включила камин.
Заплясали объемные язычки пламени на поленьях. Она услышала их потрескивание и звук пляшущего на них огня. Потянуло теплом и даже запахло дымком.
Вернулась Марина со знакомыми кувшинчиками и трубочками на подносе.
Они уселись на шкуру перед камином. Тоня взяла «гостевой» калабас.
Марина – «хозяйский», без узора.
– А ты с Сашкой так больше и не встретилась? – оторвавшись от трубочки, вдруг спросила она.
– С Сашкой? – удивилась Тоня. – С каким Сашкой?
– Ну из Новосибирска который... Ты что, забыла его? Который поэт. Ты у них еще останавливалась в первый приезд.
– Поэт? Какой поэт? – Тоня потрясла головой. Она действительно не могла вспомнить. И вдруг стала говорить. Только казалось, будто говорила не она, а кто-то другой, потому что свой голос она слышала как чужой.
– Он поэт? Да-да! Поэт! Нет, не забыла. Я встречалась с поэтом. Уже потом. Только никто об этом не знает. Я помню...
– Что?
– Сейчас... сейчас… Это было на весенних каникулах. Помню. Мы с учениками собирали почки в лесу. А потом он позвонил в школу. Нет, это – не он. Позвонил другой человек. Как он телефон-то узнал? Не спросила. Он был в Новосибирске в командировке. И я зачем-то пообещала приехать.
– Какой человек?
– Неважно. Я прилетела в Новосибирск, позвонила этому человеку, как обещала. Я его видела до этого пару раз. Мы были мало знакомы, и я не знала, как с ним себя вести.
Пошли гулять по городу. Разговаривали. Вернее, он говорил. Он всё время говорил. Рассказывал вещи ненужные, неинтересные: называл какие-то фамилии недругов и завистников, подробности его мелкой войны с ними. Он был как-то по-женски болтлив.
Я устала. Я утомилась его многословным присутствием.
И тогда я позвонила поэту и зачем-то пригласила его в ресторан.
Я хотела пойти на встречу с ним одна. Но человек пошел в ресторан вместе со мной.
В ресторане я ушла в туалетную комнату и пробыла там долго. Я отдыхала в тишине и, стоя у окна, придумывала первую фразу для встречи с поэтом: «Я представляла, что ты придешь после бани краснощекий, с налипшим березовым листочком на щеке». Почему я решила, что он обязательно должен придти после бани?
Не знаю. Наверное, потому что была суббота?
Или – из-за придуманной фразы, которая показалась мне очень остроумной?
Поэта долго не было, и мы сидели с этим человеком вдвоем, пили вино, ели какую-то закуску, и он всё продолжал говорить.
И у меня от моей дежурной улыбки и внимания во взгляде стало сводить скулы и появляться косоглазие…
Наконец, поэт пришел.
Без налипшего березового листочка на щеке. Он принес мне цветы.
Я представила их друг другу и хотела произнести заготовленную фразу, но человек опять начал что-то рассказывать.
Я слушала, глядя на него. Изредка поглядывая на поэта и не имея возможности заговорить с ним.
Он заметил это… Заиграл оркестр, и он пригласил меня на танец.
Мы танцевали.
Я так и не сказала про березовый листочек. Я вообще ничего не сказала. Мне уже не хотелось говорить, а еще больше не хотелось, чтобы кто-то говорил. Мышцы лица задеревенели, и я не знала, что я ими изображаю.
Поэт что-то почувствовал и тоже молчал. От его тела шел банный жар. Или мне показалось? Он же не был в бане. Это был странный танец молчания…
Потом мы вышли из ресторана. Втроем.
Я шла между ними, и человек всё говорил-говорил, повернувшись в мою сторону.
Я пыталась смотреть сразу на одного и на другого. У меня разъехались глаза, и улыбка окончательно приклеилась к губам. Я провела рукой по лицу, чтобы снять ее, но она не исчезала. А глаза не собирались в кучку.
Я испугалась, что это у меня останется на всю жизнь. Состояние мое было близко к обморочному. Когда я заметила, что мы идем вдвоем с человеком, я оглянулась. Поэт стоял далеко позади и смотрел нам вслед. Он ждал. А я не знала, что делать. Уйти от пожилого человека, который продолжал говорить, было невежливо.
Я отвернулась и пошла с ним дальше...
О Господи! Что Господи? Не надо хулить Господа понапрасну!
Он вовремя и честно предупредил. Еще бы понять, о чем?.. О том, что не это главное… А поймешь ли? Хватит ли мудрости отличить настоящее?
Или поймешь, кто был рядом, только к концу жизни?
Его жизни… Когда уже ничего не исправить?
Тоня открыла глаза. Вокруг были люди. Она сидела за накрытым столом.
Это – свадьба? Жених сидел не рядом с ней, а среди гостей и, как тот пожилой человек, всё что-то говорил им, ни разу не оглянувшись, ни разу не посмотрев на нее. 
Она расплакалась. От обиды и нехорошего предчувствия.
Если это – жених, то на свадьбе так женихи себя не ведут. Они не отходят от невест и всё время смотрят на них. Будто видят их впервые. И в последний раз. Вот на свадьбе студенческой подруги жених даже полез в драку, когда один из гостей поддержал невесту за талию, помогая ей выбраться из-за стола между тесно стоявшими стульями.
Она представила это, и ей почему-то стало смешно. Интересно, они еще живут вместе?
Она засмеялась и подошла к окну...
«Кр-р... Кар-р... Кар!..» – закричал за окном ворон и взмахнул крыльями, словно собираясь полететь!
И Тоне тоже захотелось полететь вместе с ним!
Она стала открывать окно, но оно не открывалось. Вверху, в одном из квадратиков, была лишь маленькая форточка.
Туда не пролезешь.
Но желание летать заполнило Тоню целиком.
Она забралась на стул, раскинула руки, оттолкнулась и... полетела!
Она кружила по комнате, вокруг люстры из рогов…
Хотела вылететь наружу, но дверь оказалась закрытой.
Сила и восторг переполняли ее. И она снова кружила, взлетала к потолку, опускалась к самому полу, опять взлетала, ввинчиваясь в воздух и наконец упала на мягкую шкуру у камина и уснула.


Неожиданности…

Тоня проснулась ранним утром. Голова была ясная и свежая.
Совсем рядом потрескивал огонь в камине.
Не открывая глаз, она провела руками около себя, запустила пальцы в длинный мягкий ворс... «Я что – на полу спала?.. И одетая?..»
Она открыла глаза, запрокинула голову, взглянула на окно. Снаружи летал белый снег. 
Она легко поднялась, подошла к окну. Снег падал на карниз и таял. Ворон сидел на месте, отвернув в сторону мокрый клюв.
Тоня умылась в ванной комнате, разглядела яркие вставки расписной плитки. Рассмотрела себя в зеркало, зачем-то проверяя, есть ли у нее косоглазие. Косоглазия не было.
Вернувшись в комнату, она покрутила колесико радиоприемника – и, о чудо, раздался голос диктора: «Sie hoeren BR-KLASSIK»!
Эту радиостанцию она полюбила с самого приезда в Германию: включила радио – и вдруг услышала Прокофьева, его симфонию... Потом концерты Чайковского, Рахманинова... И сердце расслабилось.
А музыка Бетховена, Баха, Моцарта, Малера, Грига, Гайдна, Мендельсона – тех, кто жил и творил здесь, – примирила ее с чужой страной и нелегкой жизнью в ней.
Сейчас диктор объявил Моцарта: Фантазию ре минор в исполнении Гилельса.
Слушая музыку, Тоня причесалась, подкрасила глаза, надела домашнее платье и, когда отзвучали последние звуки, вышла из комнаты. 
На душе у нее было хорошо и спокойно.
Она спустилась по лестнице и пошла по дому...
Забрела на нарядную  кухню. Яркая керамика, витражные светильники, кирпичные вставки, современная плита и изразцовая печь. В белых оштукатуренных стенах – ниши для посуды.
В клеточки огромного окна вливалось лучистое солнце.
Вдалеке виднелись горы, а у их подножия, среди заснеженных деревьев, возвышался луковичный купол высокой белой церкви. Вокруг нее рассыпались  домики небольшой деревушки.
«Вот так бы и жила здесь… Как хорошо, что я приехала!»
– Guad Morgn! – раздался низкий женский голос.
Тоня обернулась.
В двери справа от изразцовой печи стояла горничная Берта – в длинном темном платье, белом фартуке. По-деревенски крепкая. Глаза зоркие. На темных, не гладко зачесанных волосах – белая наколка, опять сдвинутая набок.
– Morgen! – ответила Тоня.
Горничная кивком указала на обеденный стол у окна.
На нем уже был накрыт завтрак на одного: кофейник, масло, сливки, джем, в корзинке лежали булочки.
– Fruehstueck fuer mich?
Берта кивнула и направилась к столу. «Хочет поухаживать?»
– Ich selbst, – покачала Тоня головой.
Но Берта уже подошла, взяла с края стола книгу и положила перед ней.
– Bittschee! – сделала книксен и пошла к своей двери.
– Danke! – крикнула ей вслед и, скосив глаза на книгу, налила кофе, взяла булочку…
Судя по названию «Stechpalme»,** книга предназначалась для нее. Тоня не спеша приступила к завтраку.
Позавтракала. Только встала – тут же появилась Берта, ловко убрала всё со стола и снова исчезла за дверью.
– Данке! – снова крикнула Тоня вслед, взяла книгу и отправилась к себе, готовиться к новой для нее работе.
В комнате на столе она обнаружила большой немецко-русский словарь. Там же лежали толстая тетрадь и ручка. Она включила камин, улеглась на шкуру и, под  потрескивание поленьев, открыла книгу…
И почти сразу наткнулась на предупреждение о ядовитости падуба для людей.
«Все части растения содержат различные алкалоиды, включая илицин и теобромин…»
«Но я же не есть его буду…» – успокоила она себя, сделала в тетради пометку и продолжила чтение.
Когда за окном потемнело, она отложила книгу. Включила свет, пробежала глазами конспект: «Может, зря я взялась за это садоводство? Ну прополоть там, полить цветочки... А тут целая наука! Справлюсь ли?»
Тоня закрыла тетрадь, поднялась с пола, привела себя в порядок и пошла на кухню: почувствовала, что голодна.
Недовольный голос Марины, отдающей распоряжения, она услышала уже на лестнице.
На кухне Берта накрывала на стол, Марина руководила.
– Привет! – увидела она Тоню. – Как спалось?
– Всю ночь летала. Первый раз со мной такое.
– «Полеты во сне и наяву». Фильм с Янковским был. А книгу прочитала? Я оставляла.
– Прочитала.
– Ну и… Не вижу энтузиазма.
– Какой энтузиазм, – махнула рукой Тоня. – Я поняла, что многого не знаю. Наверное, самого элементарного. Какая-то глинисто-дерновая земля, парниковая... Перекрестное опыление… Вам нужен специалист.
– Здрасьте! Договор, подруга, подписала? Так что, будь добра соответствовать и выполнять его условия.
– Какой договор?
– Забыла уже? У тебя твой экземпляр в комнате лежит.
– Не видела, – Тоня покачала головой. – И когда я его подписала?
– Вчера, как приехала. Ты что, правда не помнишь?
– Не помню.
– Пойди, взгляни. И спускайся. Будем ужинать. На кухне. Одни. Генрих задерживается.
Тоня поднялась к себе. На столе, в прозрачном файле, действительно лежал лист с договором. И подпись – ее.
Что это с ней? С каких пор такие провалы в памяти?
Она еще раз внимательно взглянула на текст. Да, отказаться не удастся. Год надо отработать. Озадаченная, Тоня вернулась на кухню.
Берта всё еще суетилась у стола. Марина махнула ей рукой:
– Свободна.
Книксен – и та исчезла за дверью.
«Как вымуштровала…»
– Ну что? Нашла? Убедилась?
– Да. Только, хоть убей, не помню, когда я его подписывала?
– Никто тебя убивать не собирается. Давай поедим. Я голодная.
– Я тоже.
– Садись.
На столе стояла фарфоровая миска с горячей водой, в которой плавали налитые соком белые сардельки. В плетенке лежали крендельки, посыпанные крупной морской солью. В бокалах пенилось светлое пиво.
– Вайсвурст! Их едят с медовой горчицей и с брецелем, – деловито пояснила Марина. – Вот с этими крендельками. Знаешь, как надо есть? Смотри!
Она деревянными щипцами положила себе на тарелку горячую колбаску, рассекла ее ножом вдоль, отделила фарш от оболочки, сдобрила горчицей и отправила в рот.
– Ммм!.. – откусила от кренделька и запила пивом. Перевела дух.
– Попробуй!
Тоня повторила ее действия с сарделькой. Потом отпила из бокала холодного пива.
– Божественно!
– Бавария!
– Берта еду готовит? – Тоня оглянулась на изразцовую печь.
– Берта! – фыркнула Марина и, понизив голос, продолжила. – Нацепит свой «петушиный гребень». А печь Генрих сам зачем-то приладил. Говорит, что для красоты. Не понимаю, какая в ней красота? Изразцы – не настоящие. Фотообои. Только место занимает. А Берта готовить ничего не умеет – разогревает то, что заказываем или покупаем.
– А как с языком? Баварский, как и саксонский, без привычки понять трудно.
– Генрих с юности знает нормальный немецкий. В переводчики готовился. А я… Главное, чтобы она меня понимала! Я – хозяйка.
– А давно вы здесь?
– С прошлой осени. Тонь, а мне вот интересно: почему ты сказала, что рукопись этого, как его… Ходасевича у нас? Я о ней вообще первый раз слышу!
– Мне ее дали читать. Она была в таком желтом конверте. А потом ее украли. Когда я была у вас, я увидела этот конверт в ящике стола Генриха.
– Откуда он там взялся?
– Думаю, что это Кондрат украл и отдал твоему Генриху.
– Кондрат?
– Ну да. Он же был у вас! У тебя же с ним, с этим «Х», как ты его шифровала, был «лямур»? Он же тебе булавку с янтарем из экспедиции привез? И план какой-то… Сама говорила!
– «Лямур-тужур»! – шепотом перебила ее Марина и оглянулась на дверь Берты. Тоня тоже посмотрела. Показалось, что она не до конца закрыта.
– Она же не понимает по-русски, – перешла на шепот и Тоня. Марина неопределенно пожала плечами, отпила пива и тихо сказала:
– Она шпионит за мной. На диктофон мои разговоры записывает, а потом Генриху отдает. Подсматривает, подслушивает... – уже шипела Марина. – Всё равно ведь ничего не понимает. Дура деревенская. Бесит.
– Если бесит, что ты тогда ее терпишь? Рассчитай.
– Генрих против. Говорит, воспитаем настоящую горничную. Тоже мне, профессор Хиггинс! – передернула Марина плечами и, что-то вспомнив, посерьезнела и сказала, приглушив голос: – И потом, Тонь, никто мне ничего не привозил. Ни булавки, ни плана. Ни-че-го. Забудь.
– Добрый вечер! – раздался бархатный голос Генриха. Он вошел на кухню.
– О чем это надо забыть? 
– Генрих! Ты уже дома? А мы... так… о ерунде болтаем. Садись. Свежее пиво... – недовольно поглядывая на подругу, затараторила Марина.
Из своей двери появилась Берта и сразу захлопотала: убрала лишнюю посуду, принесла тарелку, бокал, приборы для Генриха.
Вопросительно взглянула: «Что еще?» Генрих махнул рукой: «Всё в порядке!»
– An Guadn! – сделала она неловкий книксен и исчезла за дверью.
Генрих сел за стол и внимательно посмотрел на Тоню:
– Как ты себя чувствуешь? Как настроение?
– Тоня ночью летала! – тут же ответила за нее Марина.
– Да?
– А еще она не помнит, когда подписывала договор, – снова не дав ей ответить, доложила Марина.
– Ну да… Забыла. Я вообще не помню, что вчера было, – призналась Тоня. – Может, просто устала с дороги?
– Мы потом еще мате пили, – продолжала докладывать Марина.
Генрих чуть приподнял бровь:
– И по скольку калабасов?
– По одному. Честное слово! Берта сделала. Спроси у нее.
– Верю, верю! – благодушно засмеялся он и, показав Марине знаком, чтобы молчала, спросил уже серьезно: – А сейчас как себя чувствуешь?
– Хорошо. Бодро.
– Ну это же отлично, – сказал Генрих, хлопнул в ладоши и, плотоядно окинув глазами стол, налил пива в бокал. Поднял:
– Prost!

***

– Чего Марина так испугалась? – лежа в постели, подумала Тоня. – Янтарной булавки у нее не было…
Была.
Сама видела. В руках держала.
Кондрат ей подарил. Этот «Х». Точно он. Привез из экспедиции.
Интересно… как такая драгоценность могла оказаться в тайге? Красивая… такая...  – засыпая, представляла она ее. – И экспедиция была... – мысли путались. – Что еще они нашли, кроме золотой янтарной булавки? Что-то нашли… или не нашли…
Она уснула.
И ей снились янтарные цветы, растущие на глинисто-дерновой почве.…
Тяжелые, медовые. Словно не живые, а застывшие…
И всё равно растущие.

** «Падуб»


Работа

На следующее утро Тоня позавтракала и поднялась к себе. Только улеглась на шкуру и открыла учебник, как из коридора раздался голос Берты:
– Antonia! Mia gemma Gartn!
«В сад зовет!»
– Ich komme! – вставая, громко откликнулась Тоня, на ходу переодеваясь в комбинезон.
Берта ждала ее на лестнице.
Тоня вышла. Они спустились по ступенькам, и Берта повела ее по коридору к двери, за которой оказалась еще одна лестница.
– Hintertreppe, – объяснила Берта.
Они прошли по ней вниз.
– Hintertuer! – указала на дверь черного хода.
Вышли во двор.
В глубине двора стояло стеклянное сооружение.
– Gartn! – сказала Берта и ушла назад в дом.

В оранжерее стоял свежий запах земли.
Вдоль дорожки были аккуратно расставлены кадки с падубами. Листья у них были кожистые, острые, блестящие… А на листьях – плотные гроздья ягод: красных, белых, черных. На некоторых ветках ягоды и листья были оборваны.
Тоня прошла вдоль кадок, читая карточки с латинским названием: Ilex paraguariensis, Ilex vomitoria, Ilex opaca...
Она нашла Ilex aquifolium.
Падуб остролистный. Специально запоминала.
Венки на Рождество из него делают.
«А остальные зачем?»
В углу стояли две круглых корзины с крышками. Они были наполнены  какой-то измельченной массой, напоминающей по виду кукурузный силос – она видела такой в колхозе, когда их, студентов, посылали «на картошку». Похоже на корм. А для кого?
«Может, они козочку какую держат? Или кроликов?» – Тоня даже огляделась по сторонам. Но никаких клеток не увидела.
Она набрала воды в лейку и пошла по дорожке, опрыскивая листья... Проверила температуру и влажность воздуха. Всё, как в учебнике.
Работа на сегодня была закончена.
Выйдя из оранжереи, она услышала громкий женский голос:
– Servus!
Оглянулась.
Из-за соседского забора махала рукой женщина.
– Servus! – улыбнулась Тоня в ответ.


Брошь

Вернувшись из оранжереи, она спустилась на кухню перекусить. Берты там не было.
Она взяла из хлебницы булочку, налила в стакан сок. Присела за стол, приготовилась есть.
Откуда-то с лестницы донеслись голоса. Она прислушалась…
Бархатный голос Генриха и другой – глухой, торопливый. Голос показался ей знакомым.
Она вышла из кухни, посмотреть...
Не успела.
Когда глянула через перила, внизу уже хлопнула дверь.
Она вернулась на кухню. За окном послышался шум машины – гость уехал.
Генрих заглянул на кухню.
– Антонина, зайди ко мне. Дело есть.

Тоня отпила соку из стакана и отправилась за Генрихом.
Когда вошла, он стоял у письменного стола, перебирая бумаги.
Она подошла ближе.
Почти половину стола занимал старинный письменный прибор из яшмы: чернильница со скульптурой мужчины в тоге – «Зачем Генриху чернильница?» – настольная лампа с бронзовой античной девушкой, держащей абажур, нож для бумаг, перочистки, спичечницы и пресс-папье. «Зачем Генриху столько ненужных вещей?» Взгляд ее проскользил дальше… Рядом с яшмовой чернильницей лежала открытая бархатная коробочка. А внутри…
Тоня пригляделась: «Не может быть…»
– Люблю дорогую старину,  – заметил ее взгляд Генрих.
Тоня не ответила – не могла оторваться.
– Нравится?
– Брошь… знакомая. С часиками...
– Знакомая? – Генрих прищурился.
– Можно?
Он кивнул.
Тоня достала брошь, рассмотрела со всех сторон: «Да, это она!»
– Я знала ее владельца.
– И кто он?
– Обычный человек. А вот бабка его была фрейлиной императрицы Александры Федоровны. Своему внуку оставила наследство. Эта брошь оттуда.
– Интересно. Ну... а дальше?
– Внук захотел брошь продать. В Эрмитаже ее оценили в сто тысяч рублей. Но денег купить у них не было. Время было бедное, перестроечное. Нашелся человек, выступил посредником. Договорился на двадцать тысяч и отдавать частями.
– Со ста – до двадцати… Ловко.
– Да.
– А ведь я знаю, кто купил эту брошь.
– И кто?
– Этот человек был у меня только что. Наш соотечественник. Он ее и принес.
Генрих замолчал, о чем-то раздумывая. Потом продолжил:
– Деньги ему нужны. Дом строит. Увидел мое объявление о покупке дорогого антиквариата.
– Так он эту брошь продает?
– Да.
Генрих посмотрел на нее внимательно.
– Только историю он рассказал совсем другую.
– Какую?
– Сказал, что это его наследство.
– Вот как. И кто этот человек?
– Завтра увидишь. Он будет здесь. Я должен дать ему ответ. Будь у себя к шести.
– И он вот так просто оставил брошь?
– Оставил, – пожал плечами Генрих. – Ты мне помогла. Спасибо.
– Пожалуйста.
Она уже была в дверях, когда вспомнила:
– У вас было ко мне какое-то дело?
– Дело? Да, дело… Оно уже не важно... Хотя, вот, посмотри!
Генрих взял со стола бумагу, протянул Тоне.
Это был фирменный бланк «Sotheby’s»…
«Lot number… Khodasevich... «Agay-khan»... manuscript... Estimate…» – прочитала Тоня, пробежала глазами по сумме с шестью нулями… Посмотрела на Генриха:
– Так рукопись у вас?
– Нет
– А у кого?
– Не знаю.

***

Ночью Тоне не спалось. Она всё думала о человеке с брошью. Голос знакомый… Глухой, торопливый… Кто так говорил?
Она лежала, вспоминала – и не могла вспомнить.
Захотелось пить.
Тоня встала, накинула халат, спустилась вниз.
На кухне было светло от луны – квадраты лунного света лежали на кафельном полу.
Она открыла холодильник, наклонилась – и вдруг почувствовала за спиной движение воздуха. Как будто кто-то прошел. Быстро. Осторожно.
Тоня резко обернулась. Никого. Только услышала глухой звук – слева, у изразцовой печи. Словно закрылась дверь.
Она подошла, нащупала ручку. Потянула. Закрыто.
Постояла, прислушиваясь.
Тишина.
Она взяла бутылку воды и, опасливо оглядываясь, побежала к себе.

***

– Марина, – спросила Тоня за завтраком, – а что за этими дверьми?
– Справа – хозяйство Берты. Там ее комната. Слева от печи – дверь в кладовку. Она всегда закрыта. А почему ты спрашиваешь?
– Интересно. А Берта проходит в свою комнату через кухню?
– Ну да. Через эту дверь проход на другую сторону дома к черному ходу. Да в чем дело?
– Просто интересно, как у вас здесь все устроено.
– А-а! Я ж говорю – всё в баварском стиле!

***

К шести Тоня уже вернулась из оранжереи, переоделась.
В ожидании подошла к окну. В сумерках чернел силуэт ворона.
В дверь коротко постучали. Вошел Генрих.
– Он звонил. Сейчас будет. Посмотри с площадки.
Окно в прихожей было приоткрыто, и Тоня услышала шум подъехавшей машины. Она подошла к перилам поближе.
Дверь открыл Генрих. Гость вошел.
Сверху Тоня увидела только лысину в подкове седых волос. Если бы перевеситься через перила, то можно было бы увидеть лицо, но надо было осторожно, и она стояла, отступив на шаг от перил.
Генрих повел гостя наверх. Тот прихрамывал. Лица она его так и не разглядела и осталась на месте ждать Генриха. Через минуту он вернулся.
Тоня покачала головой:
– Не увидела.
– Мы в гостиной. Загляни из коридора. Потом жди на кухне.
Она прошла в коридор. Прислушалась – и… вспомнила!
Голос тот самый. Глухой, торопливый…
Да, это он. Даже заглядывать не пришлось.
Портной Рохельчик. Тот самый «посредник». Значит, он сам и купил – и теперь выдает за наследство.
Тоня прошла на кухню. Там Берта ставила на поднос рюмки и блюдца с нарезанным лимоном. Посмотрела на нее вопросительно.
– Ich warte auf Heinrich,* – объяснила Тоня.
Он пришел почти сразу.
– Ну?
– Это тот, кто выступил посредником.
– Как фамилия?
– Рохельчик.
Генрих кивнул.
– Да, всё так. Спасибо. Можешь идти.
Уже выходя, Тоня услышала:
– Kein Cognac noetig. Er sitzt am Steuer. Mach Tee.**
Тоня вернулась в свою комнату, взволнованная.
«Значит, всё-таки врал. Никакой он не посредник – сам купил!»
Ей вдруг захотелось его увидеть. Не просто посмотреть – спросить.
Откуда у него эта брошь?
Она походила по комнате, раздумывая… Пойти?
А зачем? Он опять соврет. Тоня досадливо покачала головой.
Постарел Рохельчик… Раньше хромота была не так заметна. Ходил немного суетливо – суетливость скрывала хромоту. Он был «ходок» – но это уже не в смысле походки.
Тоня помнила, как он смотрел на нее. Вспомнилось, как однажды они целовались после виски. Тогда эти амурные дела были пустяком, а сейчас ей за них вдруг стало неловко.
«Это ему должно быть неловко за его вранье!»
Она решительно вышла из комнаты. Прошла в гостиную. Там было темно. Подрагивал в камине потухающий синий огонек… Она посмотрела в окно. Машины гостя не было – уехал.
Из кухни были слышны голоса Генриха и Марины.
Мешать им она не стала. Отправилась к себе.
Перед сном пришла мысль: позвонить Рохельчику.
Зачем?
Сказать, что он соврал. И предупредить: Генрих всё знает.
«Так будет правильно», – с этой мыслью Тоня уснула.

* Генриха жду.
** Коньяк не нужен. Он за рулем. Сделай чай.


Ужин с уткой

Утром на кухне для нее был накрыт завтрак.
Тоня выглянула в окно. Машин не было. 
Марина каждый день куда-то уезжает. Говорит – на косметику, на маникюр…
А у самой на ногтях лак одного цвета уже неделю.
А Генрих снова что-то привезет в коробках. Интересно, что в них? Куда девает? Нигде в доме их не видно.
Она допила кофе, покосилась на дверь Берты. Сейчас выйдет. Как она только узнает, когда выходить? Под дверью, что ли, караулит?
Но Берта не вышла, и Тоня впервые убрала за собой.
Открыв мусорное ведро, она увидела небольшую кучку выжатого силоса, напоминающего тот, что был в корзине в оранжерее. Запах был ей почему-то знаком… Вспомнить не успела, появилась Берта.
– Was ist das?– спросила Тоня.
Та неопределенно пожала плечами, быстро вынула мешок из ведра и ушла с ним в свою дверь, бормоча: «…Muell... aussa...» 
«Мусор, значит…»

Тоня поднялась к себе, стала переодеваться, чтобы идти в оранжерею, и всё пыталась вспомнить: «Где же этот запах…» Мысли эти отвлекли ее, и она забыла о звонке Рохельчику.
Переодевшись в комбинезон, отправилась в оранжерею.
Возилась там долго.
Высаживала в ящик с песком срезанные верхушки падуба. О способе  размножения черенками она вычитала в книге – решила попробовать. Работала с удовольствием, увлекшись новым для нее делом.
Закончила под вечер и, уходя, вдруг заметила, что корзин на месте нет.
Значит, здесь кто-то бывает, кроме нее.

И только вернувшись к себе, Тоня вспомнила, что собиралась позвонить. Тут же достала записную книжку, нашла номер, набрала.
Долго шли гудки. Она ждала.
Наконец трубку сняли, и слабый женский голос сказал:
– Алло…
– Здравствуйте. Можно герра Рохельчика?
– Его нет.
– А когда будет?
– Его уже никогда не будет... – голос сорвался, и сразу раздались короткие гудки.
Тоня некоторое время ошеломленно смотрела на телефон.
– Никогда…

В дверь заглянула Марина.
– Кому звонишь?
– Что? – рассеянно переспросила Тоня, еще не отойдя от такой новости.
– Звонила кому?
– Звонила… Да. Старому знакомому…
– Не отвечает? Старые знакомые – они такие…
– Что за знакомые? – в дверях, как всегда неслышно, появился Генрих и, не дожидаясь ответа, весело сообщил: – Дамы, приглашаю на ужин! Я купил утку. Берта ее уже разогревает.
– Надо в микроволновке! Эта дура не сообразит, – тут же разволновалась Марина и выскочила за дверь.
– Всё в порядке? – спросил Генрих, приглядевшись к ее лицу.
– У меня да… – начала Тоня, решая, говорить про Рохельчика или нет.
– А у кого нет? – почему-то насторожился Генрих, и Тоня быстро нашлась:
– У утки… Сгорит ведь…
Генрих хмыкнул.
Они вышли из комнаты.
Молча дошли до столовой, и Тоня спросила:
– А что решили с брошью? Купили?
– Нет, – с сожалением развел он руками. – Не сошлись в цене.
– Жаль. Красивая…
– Да, – кивнул он и распахнул дверь.
– Прошу!
Марина уже была в столовой: декорировала стол замысловато сложенными салфетками.
– Вместо Берты приходится делать, – недовольно сказала, посмотрев на Генриха.
– У тебя хорошо получается, – похвалил он ее, разглядывая сложенные веером бордовые салфетки.
– Я и по-другому могу, – гордо вскинула голову Марина.
– Верю, – кивнул Генрих, усаживаясь за стол. Тоня села на свое место. И Марина скомандовала:
– Звони!
– Уже, – кивнул он в сторону двери.
В нее входила Берта, держа в руках блюдо с уткой. Она прошла к столу… Запахло легкой подгорелостью...
– Успела в духовку сунуть. Ничего не умеет. Хорошо хоть вторую не успела, – раздраженно пробормотала Марина.
Тоня взглянула на Берту.
Та ставила блюдо на стол, и она увидела, как ее глаза сверкнули насмешливым злорадством. «Очень уважает хозяйку!»
Генрих кивнул Берте:
– Спасибо. Свободна!
Горничная присела в книксене, вышла и больше не появлялась.

Ужинали весело. Марина быстро забыла о своем недовольстве. Генрих непрерывно шутил, наливал дамам вино. Дамы смеялись, пили и ели вкусную, хоть и подгорелую, утку.
– А вторая где? – вспомнила Марина, когда утка была доедена. – Я ее в микроволновке оставила…
Вскочила.
– Сейчас принесу!
– Марина! –  вдруг резко сказал Генрих. Марина застыла на месте: «Что?»
Генрих выразительно смотрел на нее.
– Ну да… – пробормотала она ворчливо. – Забыла.
Тоня удивленно перевела взгляд с него на нее: «Что забыла?»
– Что на ночь нельзя наедаться! – поймав ее взгляд, пояснил Генрих уже благодушным тоном. А Марина взглянула поверх плеча Тони и всё тем же недовольным голосом сказала:
– Уже шпионит.
Тоня обернулась.
В полуоткрытой двери мелькнул белый фартук.
– Она ждет, когда можно будет убрать. Может, нам пора?
– Подождет. Мы еще не закончили пить.
– Berta! – крикнул Генрих в сторону двери. – … und saubere Glauser!
Потом поднялся, взял со стола недопитую бутылку…
– Пойдем заканчивать…
– Что, и бокалы не брать? – ядовито прищурилась Марина, оставаясь сидеть.
– Можешь взять, – бросил Генрих и вышел.
Тоня молча встала и направилась за ним.
За спиной скрипнул стул.
– Если только из любопытства…


Ночные разговоры

Тоня вошла в гостиную и тут же глянула на столик. На нем одиноко стояла бутылка. Генрих сидел в кресле, распаковывал пачку трубочного табака.
– Ну и где чистые бокалы? – в дверях появилась Марина.
– А вон там, – кивнул Генрих.
Тоня обернулась. На открытой дверце бара, как на стойке, стоял поднос с  чистыми бокалами.
– Несите сюда!
– Вот еще, – передернула плечами Марина, усаживаясь в кресло.
Тоня подошла, взяла поднос, но отошла не сразу… В глубине бара, на полке, она увидела небольшую икону. С иконы на нее смотрел Спас Нерукотворный.
Взгляд был ровным и глубоким.
– Ну что ты там застряла?
– На икону любуюсь… Это ваша?
– Да. От бабки осталась. Вожу с собой.
– Как будто я ее где-то видела… – Тоня поставила поднос на стол. Села в кресло у камина. В нем уютно потрескивали дрова. 
– Взгляд запоминающийся.
– Хорошие иконописцы умели передавать взгляд, – согласился Генрих и, закончив набивать трубку, разлил вино по бокалам.
– Продолжим? Не спеша, за разговорами...
– О чем будем говорить? – спросила Марина, удобно устроившись в кресле и потягивая вино небольшими глотками.
Тоня опять взглянула в сторону иконы, всё пытаясь вспомнить, где же видела… Генрих поймал ее взгляд, усмехнулся.
– Ей бы получше место найти, – объяснила она.
– Найдем, – пообещал он и перевел свой взгляд на огонь в камине.
– Как-то у меня был разговор с одним человеком, – глядя на огонь, начал он. Отблески пламени на его лице придавали ему загадочность.
– Мы говорили о Христе. Меня воспитывали атеистом. Необразованным атеистом.
– Не тебя одного, – перебила его Марина. – Сейчас все бывшие необразованные «звезды», прожившие жизнь атеистами, бросились в церковь молиться, венчаться, крестить детей! И уже кичатся друг перед другом – у кого место намоленнее…
– Я не об этом, – поморщился Генрих. – Не перебивай! Так вот. У меня вдруг возник простой вопрос: чем занимался Иисус до тридцатилетнего возраста?
Он перевел взгляд на сидящих перед ним.
Марина и Тоня молча ожидали продолжения.
Генрих не спеша раскурил трубку и продолжил.
– Вот Он родился. В двенадцать лет беседовал с учителями в Иерусалимском храме. Его слушали и дивились Его разуму. Хорошо, до двенадцати лет мы знаем, а что было потом? До тридцати? Восемнадцатилетний пробел в Его жизни?
– Сплошная математика! – сказала Тоня. – У Федора Михайловича один из героев говорит: если бы мне математически доказали, что истина вне Христа, я лучше бы остался с Христом, нежели с истиной!
Генрих попыхал затухающей трубкой.
– Достоевский. «Бесы». В Новосибирске эта книга у вас за стеклом в шкафу стояла.
– Ядовитая ты! – не выдержала Марина. – Можно подумать, одна ты книги читаешь! Генрих, если бы Евангелие содержало описание каждого дня из жизни Иисуса с двенадцати до тридцати лет, оно превратилось бы в обычный роман. В какую-нибудь сагу о семействе из Вифлеема.
– Ну-ну, не ссорьтесь, – примирительно сказал Генрих. – Продолжу…  С двенадцати до тридцати, сказал мой собеседник, Христос тихо и мирно жил в Назарете со своими земными родителями Иосифом и Марией.
– Так что, получается, что плотник Иосиф был отчимом Иисуса? А отец – Бог?
– Получается, что так…
– Бедная дева Мария!
– Почему?
– Ну как же! Иисус родился по залету.
– По непорочному, – уточнила Тоня.
Генрих молчал, попыхивая трубкой.
– Вот я и говорю! Ангел – сводник! Понесла она от высшей силы, не от мужского семени. Такой радости лишили! – покачала Марина головой и, пригубив вино, спросила: – А это был выбор Марии?
– Это Он ее выбрал.
– Интересно, почему? Вообще, сколько ей было лет?
– Кажется, пятнадцать.
– Ну в пятнадцать я тоже была девственницей! Интересно, меня бы Он выбрал? – Кроме этого, что-то еще должно было в тебе быть! – не выдержал Генрих. – Хотя бы желание иметь ребенка! А ты детей не хочешь.
– Они мне в школе надоели! – отмахнулась от него Марина и обратилась к Тоне: – Ну хорошо! Меня бы не выбрал. А тебя?
– Меня? Тоже бы не выбрал.
– А тебя почему?
– У меня не было веры.
– В Бога?– удивилась Марина.
– В себя.
Генрих взглянул на нее и чуть усмехнулся.
– Интересно…
Тоня пожала плечами.
– Рассказывайте дальше.
– Так о чем, бишь, я…
– Остановился на тридцати годах… – подсказала Марина.
– Да… И вот я подумал: что же такое произошло, что Он решил в тридцатилетнем возрасте пойти служить человечеству, принять все их грехи на себя?
– Перестройка произошла! – засмеялась Марина. – Как у нас. Всё разрешили. Вот Иисус посмотрел-посмотрел и не выдержал. Пошел народ учить и перевоспитывать. А людям это не надо. Им обогащаться разрешили. Вот и распяли, чтобы не мешал.
– Логично. Но почему именно в тридцать? – повернулся Генрих к Тоне.
– Я читала, что по еврейской традиции мужчина к тридцати годам достигает духовной зрелости и только тогда может учить других.
– Хорошая мысль.
– А ваш собеседник, что на это сказал?
– Он сказал так: дни Его пребывания на земле определены были Отцом. Он исполнил волю Отца.
– Так просто? – разочарованно протянула Марина. – Прямо как в жизни.
Генрих кивнул и принялся раскуривать потухшую трубку.
– А знаете, что я подумала? – воскликнула она, и даже глаза у нее загорелись. – Может быть, Бог-Отец каждому человеку определяет время, в которое он должен себя проявить? И мне тоже определено?
– А ты к Нему хоть раз обращалась, спрашивала? – усмехнулся Генрих.
– Я к своему-то отцу не обращалась с такими вопросами, – пожала плечами Марина и, немного подумав, заявила: – Вот говорят, что Он принес в жертву свою человеческую жизнь. Но Он ведь знал, что вознесется и продолжит свою жизнь, уже не как человек, а как Бог! А обыкновенный человек, который жертвует своей жизнью ради других? Он идет на смерть, за которой ничего нет! Выходит, жертва простого человека дороже, чем жертва Христа?
– Коемуждо по делам его… – сказала Тоня. – И ему тоже – жизнь вечная. Генрих и Марина молчали. Марина задумчиво смотрела на Тоню.
– Библию читала… – понимающе кивнул Генрих.
– Нет. Это меня деревенский шофер Платон просветил в Сибири…
– Шофер Платон? – весело повторил он. – Как там у Ломоносова… Кого может рождать российская земля?
– «…собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов…»
– А тракториста Ньютона в деревне не было?
– Может, уже и родился…
– Ха-ха-ха… – рассмеялся Генрих и, повторяя: «Ньютон родился… в деревне…», стал раскуривать погасшую трубку. 
– А кто был вашим собеседником? – спросила Тоня.
Прежде чем ответить, Генрих с удовольствием затянулся, выпустил дым, вдохнул его носом и сказал:
– Ученик Христа.
– Ник! – радостно хлопнула в ладоши Марина. – Так и знала!
Генрих взглянул на нее…
– Что-то я не помню апостола из двенадцати с таким именем! – поддержала шутку Тоня.
– А он – от семидесяти! – сказал Генрих так буднично, словно речь шла о соседе.
На это Тоня не нашлась что сказать. Генрих и Марина молчали.
В тишине из коридора донесся шуршащий звук шагов. Опять Берта…

***

Легли поздно. Всё потому, что, когда собрались идти спать, Марина, разгоряченная разговором и вином, предложила:
– Пойдемте на балкон искать на небе Вифлеемскую звезду!
– Марине больше не наливать!
– Ну, Генрих!
– Я пас. Спать хочу, – отказался он и, выбив трубку, ушел к себе.
Подруги вышли на балкон. Стали смотреть на звезды.
– Ну, где она?
– Ее нет. Я читала, что это было соединение Сатурна и Юпитера. Их и приняли за яркую звезду.
– Да? Это вон там они мерцают?
– Планеты не мерцают. Они светятся.
– А я вижу, что мерцают…
– Ну пусть мерцают, – согласилась Тоня, разглядывая, как искрится легкий иней на фиолетовом вереске в балконном ящике.
Они сели в кресла и закутались в теплые пледы. Марина сидела уже с закрывающимися глазами…
– А кто такой этот Ник?
– Ник? – сонно отозвалась Марина и, зевнув, лениво продолжила: – Мы с ним в альпийской деревне познакомились. Генриха вдруг потянуло на горнолыжный курорт. Лыжами, как сумасшедший, увлекся! Тренера себе отыскал… Девку какую-то…
Она опять зевнула.
– А Ник… – напомнила Тоня.
– Он там отдыхал. Врачи прописали ему такое лечение. В этой деревне жители ставят каждые десять лет «Пассионы».
– «Пассионы»?
–  Ну да… спектакль «Страсти Христовы», про вхождение Христа в Иерусалим, суд… распятие… Жители все роли сами играют.
– Интересно! А Ник что?
– А Ник устроился помогать им. Даже в репетициях участвовал. А вообще он – химик…
Марина закрыла глаза, задремывая. Тоня не дала ей уснуть, опять задала вопрос:
– А почему вы его называете учеником Христа?
– Это Генрих стал его так называть. Этот Ник – такой князь Мышкин. Хотел всем добра, а причинял страдания. Прежде всего себе. И, как у Мышкина, – само­умаление: ставил себя ниже других. Я чувствовала: есть у него гордость, прячет ее…
– Почему?
– С людьми хотел дружить. А гордость – стена. Смирял себя, чтобы никого не обидеть, чтобы его приняли. И не получалось.
– Ты так хорошо его знаешь?
– Мы много разговаривали. Ник был откровенен. Он очень проницателен в отношении людей. Но и я – тоже.
– А где он сейчас?
– Как где? – Марина вдруг проснулась, удивленно посмотрела на Тоню. – Он пропал…
– В горах?
– Откуда знаешь?
– В день приезда в кафе слышала…
– Ну да. Поехал в горы кататься на лыжах и пропал. Это после того, как он крест сколачивал…
– Какой крест?
– Для Пассионов. Высокий, метра четыре… Помню, сидели как-то, и он вдруг спрашивает: «Что чувствует распятый человек, выставленный на всеобщее обозрение, обессиленный, униженный, обнаженный?» А Генрих ему: «А ты попробуй сам повисеть!» Я Генриху потом говорю: «Ты что, дурак? Человек лечиться приехал!» А он: «Это его и вылечит!»
Марина замолчала.
– Так что… он попробовал повисеть?
– Да. Висел, смотрел в ночную темноту и видел лица… Они над ним смеялись…
– И что... он?
– Я ж говорю… Вот после этого он и пропал!
– Ник… – задумчиво сказала Тоня. – Это его настоящее имя?
– Нет. Он – Николай Димич.
– А-а… Поэтому НикоДим?
– Да, – Марина вдруг внимательно посмотрела на нее. – А почему ты про него спрашиваешь?
– Да мне просто стало интересно. Ты так рассказывала…
– Ну да, – кивнула Марина.
– А вы надолго здесь?
– Нет. Генрих сказал – до мая.
– Почему до мая?
– Так сказал, – пожала плечами Марина, потом наклонилась к ней и шепотом сказала:
– У меня-то другие планы…
– Какие?
Марина вдруг замолчала и оглянулась на балконную дверь.
Тоня тоже посмотрела. Дверь была приоткрыта. Она вопросительно взглянула на Марину.
Та приложила палец к губам и беззвучно прошептала:
– Потом!
Потихоньку подошла к двери и быстро распахнула ее…
Тоня вытянула шею, ожидая увидеть белый фартук или услышать шуршащий звук убегающих шагов…
Ничего не увидела и не услышала. Марина обернулась, развела руками:
– Успела смотаться… Ловкая.
– Может, тебе показалось.
– Нет, кто-то был здесь.
– Пойдем спать.


Появление комиссара Вольфа

На следующий день спали долго. Завтракали поздно.
После завтрака Тоня привычно отправилась в оранжерею. Уже шла по коридору к лестнице на черный ход, как вдруг услышала звонок во входную дверь.
Ей стало любопытно, и она повернула назад.
Когда вышла на лестничную площадку, по лестнице уже поднималась настороженная Берта, а за ней шел незнакомый мужчина.
«Комиссар»! – почему-то сразу решила Тоня. Наверное, потому, что он был похож на артиста Петера Зодана, игравшего комиссара Бруно Ерлихера в немецком сериале «Таторт»!* Тоня любила этот сериал и из всех прочих комиссаров выделяла именно его. В исполнении Зодана он был ей особенно симпатичен.
Поэтому мужчина, поднимающийся сейчас по ступенькам, сразу ей понравился. Хотя шел он с недовольной миной на лице.
Комиссар действительно был не в лучшем расположении духа.
Ночь у него выдалась скверная. Очередной рейд – и опять этот остолоп Шульц… Чуть не отправил молодого парня-переводчика впереди группы, без защиты. Пришлось вмешаться. В итоге – пшик: нужный человек ушел, задержали каких-то случайных.
«А если бы что случилось с переводчиком?» — в который раз с раздражением подумал комиссар, поднимаясь по лестнице на второй этаж.
Там стояла молодая женщина в комбинезоне – простом, но ладно сидящем по фигуре. Лицо ее показалось комиссару знакомым.
– Polizeikommissar Wolf, – представился он, поднявшись на площадку, и спросил: – Вы – хозяйка дома?
– Кто меня спрашивает? – Генрих уже выходил на площадку.
Комиссар повторил свое имя, показал полицейское удостоверение. Генрих жестом пригласил его пройти и, пропустив вперед, показал Тоне глазами на дверь «Уходи!» Но комиссар успел это заметить. И она, подходя к лестнице, уловила его быстрый взгляд в свою сторону.
«Придет и ко мне!»

Высаживая срезанные верхушки падубов в ящик с песком, она думала о визите комиссара. «Интересно, зачем он пришел? Что случилось?»
И тут же в кармане зазвонил телефон. Это был Генрих.
– Антонина, к тебе может комиссар зайти. Что-то случилось с твоим знакомым. С Рохельчиком. Скажи, что ты его не знаешь, – быстро говорил он. – Я иностранец. И ты, кстати, тоже. Поняла?
– Поняла.
Она спрятала телефон в карман. Подумала с досадой: «Надо будет врать. Может, не зайдет?»
Но комиссар уже заходил в оранжерею.
Тоня напряглась.
Точно так же в фильме в комнату подозреваемых входил комиссар Бруно Ерлихер, улыбаясь простоватой улыбкой. А взгляд прищуренных глаз был острым и проницательным. Входил и начинал «колоть».
Комиссар Вольф «колоть» начал не сразу.
Сначала он как бы отвлекся на растения. Так сказать, усыпил ее внимание. Точно как в кино...
– Здесь не хватает только птиц! – вскинул он руки.
– Если бы пели птицы, вы бы обязательно сказали, что так поют птицы в раю! –
вспомнила Тоня «Штирлица».
  – Да… Правда... Так бы и сказал, – неловко улыбнулся комиссар.
Тоня, хоть и шутила, но сама трусила. Врать она не умела.
– И что вы сейчас делаете? – задал он вроде бы простой вопрос, но она была начеку.
– Вот, высаживаю саженцы...
– А что за саженцы?
– Саженцы падубов. Знаете, такие с острыми листьями. Из них венки к Рождеству делают.
– Тоже будете делать или – для чего другого?
– А для чего еще? – удивилась Тоня.
– Ну да... Да... – как будто рассеянно огляделся он.
«В кино комиссар сейчас заметил бы свежую землю и торчащий из нее носок ботинка. После этого: «Хенде хох! Ваша карта бита!» – фантазировала Тоня и продолжала трусить.
Не найдя никаких обличающих улик, он достал из внутреннего кармана фотографию:
– Вы видели этого человека?
Тоня глянула. На фотографии был Рохельчик.
– Нет, – как можно тверже сказала она и прямо посмотрела на комиссара.
– А ваша соседка сказала, что видела его, когда он шел через двор к своей машине.
– Нет, я не видела, – покачала Тоня головой и спросила: – А что сделал этот человек?
– Погиб. Автомобильная авария.
– Как?
– В дерево врезался.
– Пьяный?
– Трезвый.
– Нет, не видела.
– Ну, не видели так не видели...
Он убрал фотографию в карман и, приподняв голову, вдруг засвистел с переливами неизвестной птички...
– Ну вот, теперь, как в раю! – закончив трели, сказал он и протянул Тоне свою визитку: – Если что вспомните, позвоните!
Галантно кивнув на прощанье, он пошел к выходу, легкомысленно насвистывая мотивчик из «Сильвы».
Тоня смотрела ему вслед.
«В дерево врезался…»
Рохельчик был опытный водитель. Однажды после виски лихо довез ее до дома. Узкую арку проскочил со свистом – в темноте, не сбавляя хода.
А тут – трезвый… в дерево.
«И не узнать теперь, соврал он про брошь или нет. Мертвому не оправдаться».
Она вышла из оранжереи.
Соседка, как обычно, возилась в своем дворе: переставляла горшки с хвойными кустиками… Она больше напоминала владелицу шести соток в Подмосковье, чем хозяйку шале в Альпах. Возясь со своими растениями, она успевала поднимать голову, когда в соседском дворе что-то происходило.
Вот и сейчас она выпрямилась и махнула рукой в садовой перчатке.
– Servus! – крикнула ей Тоня, но подходить не стала.
«Сплетница».

– Ну что, был? – спросил Генрих, когда Тоня вернулась в дом.
– Был. Фото Рохельчика показал, видела ли я его? Я сказала, как вы просили, что не видела.
– А почему мент пришел к нам, допрос устроил, вопросы разные? – недовольно спросила Марина.
И Тоня вдруг подумала, а не из-за ее ли звонка пришел комиссар? Ведь Генрих, как он сказал, сообщил о садовнике в финансовой. Но говорить этого не стала.
– Соседка донесла, что видела его, как к машине шел.
– Да мало ли, кто ей издали покажется… – отмахнулся Генрих. – Еще про что спрашивал?
– Про падуб. Для чего выращиваем.
– А его какое дело?
– Не сказал. А правда – для чего? Венки ведь только из одного вида делают…
– Из других тоже делают, – резко ответил Генрих.
– Все равно непонятно, почему он к нам пришел, – не унималась Марина.
– Авария произошла поблизости… Он сейчас и в другие дома зайдет.

***

Но Генрих ошибся.
Комиссар Вольф уже ехал назад. Ему было о чем подумать.
Господин Рохельчик по утверждению жены был водителем осторожным, аккуратным, не идущим на риски. А тут вдруг так разогнался на машине, что ее подбросило вверх, отбросило на деревья... Страшное зрелище смотреть на сгоревшую машину и человека в ней. Эксперт сказал, что водитель взял на себя руль, как это делают летчики со штурвалом, набирая высоту. Как будто захотел взлететь.
Комиссар свернул с шоссе на проселочную... Подъехал к тому месту, где загорелась машина. Здесь был небольшой лесок. Он остановился. Вышел из машины, хлопнул дверью...
И сразу несколько ворон сорвались с ближних деревьев, поднялись вверх, резко и шумно захлопали крыльями, закаркали! Комиссар невольно поежился...
И чего этого Рохельчик сюда свернул? Что его заставило?
Комиссар прошел вперед. Машину уже убрали. Шульц с помощниками всё здесь прочесали. Комиссар еще раз внимательно оглядел место, носком ботинка ковырнул обгорелую траву…
– А это что? Откуда это здесь?
Он наклонился, поднял, повертел в руках…
– Шульц… растяпа…
Вернулся к машине, сел, опять неосторожно хлопнул дверцей.
И снова раздалось карканье, хлопанье крыльев.
Хичкок какой-то!

***

«Почему я осталась здесь? Я же хотела уехать! Что меня остановило?» 
Мысль возникла внезапно.
Поднявшись к себе после ужина, Тоня открыла учебник и наткнулась на главу о падубе – том самом, о котором спрашивал  комиссар.
«Что остановило?.. Не помню».
Она подошла  к окну. Ворон в свете луны казался живым. Будто сейчас повернет голову.
И вдруг глаз его блеснул.
Тоня отпрянула от окна. И тут же кто-то тихо постучал в стекло.
«Ворон стучит в окно – к переменам!» – от испуга вдруг ни к месту вспомнилась примета.
Тоня осторожно глянула в окно сбоку. Ворона за окном не было.
Она замерла. Стояла, не двигаясь… Прислушиваясь…
После исчезновения ворона должно было что-то произойти.
И когда за дверью послышались шаги – сердце ухнуло вниз.
Шаги были осторожные… И опять шуршание… Как будто крыльями… Или это уже играло ее воображение?
Когда всё стихло, она осторожно подошла к двери и, не сводя с нее глаз, быстро повернула ключ. Заперлась.
Потом снова подошла к окну. Ворон сидел на месте. 
Он смотрел прямо на нее. Глаз его снова блеснул.
Она поежилась…
– Хичкок какой-то!



Подготовка к поездке в горы


Утром, когда Тоня спустилась, Генрих, уже одетый, разговаривал по телефону в гостиной. Закончив разговор, он взглянул на Тоню.
– Я спросить хотела… – неуверенно начала она про железного ворона.
Но Генрих понял ее неуверенность по-своему:
– Насчет зарплаты? Конечно-конечно! Уже пора! – он достал бумажник и отсчитал несколько фиолетовых и желтых купюр.
– Вот возьми! Это за месяц твоей работы. Ты довольна?
– Надо расписаться?
– Потом-потом… Свои же люди, – Генрих убрал бумажник. – Что-то еще?
– Я насчет ворона за окном…
– А что с ним?
– Оживает.
– Да? – он весело посмотрел на Тоню. – Разберемся, сделаем внушение…
– Кому?
– Ну… ворону, конечно!
– Я серьезно.
– Ты просто устала. В этот уикенд устроим себе отдых. Поедем в горы. Покатаемся на лыжах. Подышим горным воздухом. Лыжи – лучший отдых!
Он дружески потрепал Тоню по плечу, подмигнул и ушел. У него было хорошее настроение. У Тони – тоже улучшилось: «В горы! На лыжах… Здорово!»
Потом она пересчитала деньги. Надо же! В этой стране она никогда так много не зарабатывала. Правда, это, надо понимать, неофициальная зарплата. А страховки? «Я как-нибудь оформлена здесь? Я, вообще… еще есть?»
Мимо промчалась Марина, прочмокала воздух в ее сторону:
– Убегаю, убегаю… Завтракай и занимайся оранжереей… Что там надо… сама знаешь!
– Генрих сказал, что в выходные едем в горы кататься! – успела сказать ей вслед Тоня.
– Серьезно? – Марина тут же остановилась. – В эти выходные?
– Ну да… в этот уикенд сказал. Только у меня нет ни костюма, ни лыж.
– Я тебе свой дам, – пообещала Марина, уже думая о чем-то своем.
– А ты в чем?
– У меня много, – снова заторопилась она. – И лыжи и ботинки есть запасные, – обернулась уже от двери. – До вечера!
– До вечера…
Тоня пошла на кухню.
Там  была Берта.
– Морген, – поздоровалась Тоня.
– Morgn, – кивнула та и ушла.
На столе уже был приготовлен завтрак. Тоня села завтракать.
Пила кофе и смотрела в окно на горы. Скоро они туда поедут. «Лучше гор могут быть только горы…» – напела вполголоса.
Допила кофе, только встала, как вышла Берта. Подошла к столу, стала убирать посуду.
– Данке!
Берта не ответила.

Тоня поднялась к себе, переоделась в комбинезон и отправилась в оранжерею.
Привычно спустилась по дежурной лестнице.
Справа черного хода была еще одна дверь. К ней вели ступеньки.
В этом доме с оживающим вороном надо знать отходные пути, решила Тоня.
Поднялась по ступенькам. Дверь оказалась не заперта, и она вошла. Оказалась в небольшом коридоре. Слева у стены стояла деревянная ширма.
Тоня заглянула за нее.
Там было окно с занавесочкой. На подоконнике лежал старый мобильный телефон с антенной, и сбоку от окна была прислонена иконка с засунутой за ней бумажной розой. Такие предметы деревенского быта.
А напротив, за открытой дверью была жилая комната, современно обставленная. Марина говорила, что-то про жилье Берты. Хорошее жилье для прислуги! Мебель новая. Вон какая кровать роскошная! Кондиционер на стене. Как будто живут две разные хозяйки: одна – у окна с занавесочкой, другая – в комнате с кондиционером.
В конце коридора была еще одна дверь. За ней Берта гремела посудой.
Там кухня.
Значит, из дома есть еще один выход – через хозяйство Берты.
Тоня поспешила назад. Вышла через черный ход и пошла в оранжерею.


***

Уже начало темнеть, когда она закончила работу в оранжерее.
Вернувшись к себе, сразу подошла к окну.
Ворон неподвижно сидел на месте, обиженно отвернувшись.
Заглянула Марина, позвала на ужин.
По пути шепнула:
– Ничему не удивляйся.
– Чему?
– Ничему. Только поддержи.
Они вошли на кухню. Генрих уже сидел за столом.
Как только они сели, он, выждав паузу, торжественно объявил:
– Завтра едем в горы кататься на лыжах.
– С чего это ты вдруг решил? – удивленно спросила Марина и переглянулась с Тоней.
– А ты что, не рада?
– Ну надо же предупреждать, – вдруг закапризничала она, поглядывая на Тоню. Та не совсем понимала, что от нее ждут.
– И ты тоже не рада? – обратился к ней Генрих.
– А мне не в чем… – сказала Тоня и по взгляду Марины поняла, что ответила правильно.
– Не хотите, значит, – Генрих перевел взгляд с одной на другую.
– Ну не знаем…
– Костюма нет…
– Костюм возьмешь у Марины! – решительно сказал Генрих. – Лыжи и ботинки твоего размера тоже есть. Если не подойдут, наверху есть прокат. Возьмешь там. И хватит разговоров!
– Ну ты что так разошелся? – остановила его Марина. – Вспомни, сколько раз я просила о поездке в горы! А ты отказывал. Я же не обижалась! А сейчас уже настроение… Ну всё… всё! Молчу! В горы так в горы! Да, Тонь?
– Да! Как сказал Генрих Осипович: Лыжи – лучший отдых!
Генрих подозрительно глянул на них, но ничего не сказал и принялся за еду.
Подруги переглянулись и тоже приступили к еде.

***

После ужина пошли к Марине примерять лыжный костюм.
– А ты молодец, что подыграла мне! – шепнула Марина по дороге.
– Только не поняла: зачем? Ты же утром так обрадовалась.
– Это чтобы он ни о чем не догадался!
– О чем?
– Ни о чем!
– Мне показалось, наоборот, что он подозрительно к этому отнесся!
– А-а… Ну его, – махнула рукой Марина и открыла дверь. – Заходи!
Тоня вошла, огляделась.
– Как тебе мои покои?
– Только не говори, что в баварском стиле!
– Не скажу. Секрет в союзе камня, глины и древесины.
– А это... – Марина показала на стеклянный кувшин с крышкой. В нем слоями лежали булавки, красные и черные шарики, скрюченные листья падуба, красные лепестки розы. – «Ведьмин кувшин» для защиты от сглаза! Я в него прячу свои тайны и секреты. Заклинание я уже сказала. Кто полезет в него – рука отсохнет. Только надо регулярно менять зубчики чеснока.
– Зачем?
– Надо, – пожала она плечами, открыла шкаф, достала с полки красную куртку и брюки.
– Надевай!
Тоня натянула брюки.
– В самый раз!
Взяла куртку с карманами на молниях и плотными вставками на локтях и груди.
– Давно лыжами занимаешься?
– Давно лыжами занимаешься?
– Да брось ты, – махнула рукой Марина. – В Сибири вообще ни разу на лыжи не вставала. А здесь… как-то понравилось. Костюмов красивых себе накупила…
– Ну как? – Тоня покрутилась перед зеркалом.
Марина подошла, одернула куртку, слегка ощупала ее ладонями, будто проверяя посадку. Потом похлопала по плечам:
– Как влитая! Ботинки примерь!
Ботинки оказались тоже впору.
– И вот еще тебе шапочка, – Марина протянула шапку с ярко-оранжевым помпоном.
– Не слишком яркая для меня? Я не ребенок, который может затеряться.
– В самый раз, – натянула Марина шапку ей на голову. – Завтра, как проснешься, позвони мне, разбуди. Боюсь проспать.
– Позвоню. А тебя тоже тренерша учила?
– Нет. У меня был тренер… – Марина таинственно улыбнулась. Улыбка была Тоне знакома: с такой улыбкой она всегда рассказывала о своих новых увлечениях.
– Он похож на Зигфрида… Из фильма «Нибелунги»…
– Немец?
– Русский. Только ты никому! Никто не знает.
– Обещаю.
Тоня подошла к двери, собираясь уходить, открыла ее… Но Марина остановила:
– Погоди!
Тоня оглянулась. Увидела, как она сунула руку в кувшин…
– Отсохнет же!
– Мне можно! – Марина вытащила красный лепесток.
– Возьми, – и положила его Тоне на протянутую ладонь. – От несчастного случая.
Лепесток был не сухой, а как будто матерчатый…
– Спрячь, – прошептала Марина.
– Спрячу.
Тоня зажала лепесток в ладони, вышла и закрыла за собой дверь. Показалось, впереди мелькнул белый фартук Берты. Она сунула лепесток в карман и застегнула на нем молнию.
Пройдя несколько шагов, Тоня вспомнила, что обещала утром позвонить Марине.
А телефона-то нет… Пришлось повернуть назад.
Стукнула в дверь, просунула голову и позвала:
– Марина…
Она не откликнулась. Тоня вошла, позвала погромче… Прислушалась. Показалось, что слышит голос Марины.
Она прошла вперед, к балкону.
Марина стояла к ней спиной и говорила по телефону, прикрыв его рукой… Тоня услышала слова: лыжи… спуск…
Осторожно повернулась и, стараясь не шуметь, пошла к двери.
Вышла и направилась к себе.
«Не ждать же под дверью. Утром сама за ней зайду…»

Перед сном Тоня поставила будильник, легла и подумала: «Интересно, с кем она разговаривала? С Зигфридом? Значит, завтра он тоже будет в горах? Интересно было бы на него посмотреть…»


На горных лыжах

Утро выходного дня выдалось солнечное.
Сели завтракать.
Марина что-то поискала глазами на столе, не нашла. Недовольно оглянулась на дверь Берты.
– Где наша Лиза Дулитл?
– Кто?
– Служанка наша.
– Как ты о ней, – хмыкнул Генрих. – Она с утра в приходскую церковь отпросилась. Забыл тебе сказать.
– В какую еще приходскую?
– А вон в ту! – показал Генрих на окно. Тоня взглянула на далекий купол церкви в заснеженной низине гор.
– Как она туда доберется?
– На лыжах.
– Почему у меня не спросила разрешения?
– Ты спала, – пожал плечами Генрих.
– Вчера не могла отпроситься? А обед? Мы вернемся голодные!
– Она в полдень уже будет дома и обед приготовить успеет.
– Прихожанка, блин! Опять на обед сосиски сварит.

После завтрака пошли одеваться для лыжной прогулки. Или, как сказал Генрих, экипироваться.
Экипировавшись, Тоня зашла на кухню попить воды. Пила, стоя у окна, смотрела, как Генрих прилаживал лыжи на крышу машины. Марина стояла рядом и руководила. Оба уже были в лыжных костюмах. У Марины через плечо, под мышкой, висела маленькая сумочка.

Первый раз в жизни Тоня ехала в горы кататься на лыжах.
Светило солнце, заснеженные горы казались совсем рядом. И они, веселой компанией, сейчас поедут к ним.
Французское кино!
Она вышла из дома, пошла к машине и по привычке оглянулась на окна. Показалось, что за «квадратиками» кухонного окна мелькнул чей-то силуэт.
Она повернулась к Марине: видит ли она?
Но Марина разговаривала с Генрихом.
Тоня опять оглянулась на окна – только темные стекла и никакого силуэта.
Показалось.

***

На фуникулере они поднялись наверх и очутились в альпийской туристической деревушке. Перед двухэтажным деревянным кафе на помосте стояли столики, почти все занятые туристами. На смотровых площадках родители с детьми разглядывали окрестности. На скамейках грелись на солнышке люди постарше. Пункт проката выделялся яркой вывеской «Skiverleih».
Стали надевать лыжи. Тоне помогала Марина.
Генрих стоял, озираясь вокруг, словно кого-то искал.
Наконец ботинки были прикреплены к лыжам. Тоня встала, даже попрыгала, проверяя крепления.
– Ты на лыжах с гор каталась? – взглянул на нее Генрих.
– Каталась. В детстве и отрочестве. С горок.
– Вон там, – он показал направо, – спуск считается легким. Почти пологий. Тебе лучше начать с него. А мы с Мариной возьмем трассу посложнее.
– Нет, я сначала с Тоней съеду. Подстрахую ее.
– Зачем? – удивился Генрих. – Она и сама сможет. Не ребенок.
– Нет, я с ней! – упрямилась Марина.
– Давай так: сначала со мной по крутому. Подстрахуем друг друга. А потом перейдешь к Тоне.
– Ну хорошо, – нехотя согласилась Марина.
– Часик покатаемся и сделаем перерыв. Встречаемся здесь. Замерзнете – ждите в кафе, – распорядился Генрих и оглянулся на фуникулер.
– Сегодня много желающих покататься. Надо поспешить занять лучшие места на спуске, – пошутил он и оттолкнулся палками: – За мной!
Марина и Тоня заскользили вслед за ним.
– Тонь, – притормозила Марина, – ты съезжай вниз и подожди меня на равнине. Покатайся. Я потом спущусь к тебе – такие места покажу! Договорились?
Сказала с той самой интонацией, с которой всегда просила ее выручить.
Тоня кивнула, и они разделились. Марина – налево, за Генрихом, к крутому склону. Тоня – к пологому.
– Обязательно дождись! – крикнула ей Марина. Тоня махнула палкой: «Дождусь!»
Солнце слепило. Она  надела очки.
Оглянулась на Генриха с Мариной. Они стояли и разговаривали.
Потом Генрих оттолкнулся палками и исчез из поля ее зрения.
И Тоня тоже заскользила по наглаженному лыжами снегу. У-ух!..

Внизу склона расстилалась белая равнина.
По накатанной лыжне скользили лыжники. Их было немного. Один из них двигался легко, почти по-гоночному. Оглянулся на Тоню, развернулся и поехал назад. Но вскоре снова появился.
Он будто приглядывался к ней. Она сделала вид, что не замечает: не хватало еще лыжного флирта. Вскоре лыжник исчез.
Она каталась по лыжне, ожидая Марину.
Но Марина не появилась.
Через час Тоня вернулась на площадку. Села на скамейку, сняла лыжи,  подняла лицо к солнцу. Дышала горным воздухом, слушала разговоры рядом.
– Вот в прошлом году... Schneekoppe! – с восторгом говорила сухонькая старушка в вязаной шапочке.
– Да-да! Самая лучшая! – соглашался с ней румяный старичок в такой же шапочке.
«Это они — про Снежку. Марина говорила, что гора не высокая, и ее любят семейные и пожилые туристы».
– А Kitzbuehel? Гора Hahnenkamm? Ты помнишь? – дребезжал голос.
«Hahnenkamm. «Петушиный гребень»! Как на голове у Берты!»
– Помню!
– Теперь мы должны побывать в Seefeld… Там – Rosshuette. Лучшая гора!
«Какие красивые планы у стариков!» – улыбнулась Тоня и пропела про себя: «Лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал!»
– Ну, как покаталась? – перед ней возник Генрих. – А где Марина?
– Я ее не видела.
– Что, до сих пор ее нет? – Генрих оглянулся на склон.
– Я ее не видела.
– Странно. Мне показалось, она схитрила: не поехала за мной, а сразу к тебе покатила.
– Нет. Я бы заметила.
Генрих прошел вперед, оглядел склон, потом вытянул шею,  вглядываясь в низину.
– Нигде нет, – сказал он, вернувшись. – Не случилось ли чего? Она не любит долго кататься на лыжах.
– Сообщим в полицию?
– Подожди здесь. Я сейчас.
Генрих ушел в помещение, похожее на диспетчерскую. Вышел серьезный и озабоченный. Вместе с ним вышли еще двое мужчин. Они надели лыжи, подъехали к склону и исчезли из виду.
Тоня осталась ждать.
Вглядывалась в низину, высматривала знакомый красный костюм, чуть светлее ее костюма. Но таких было много.
Спускаться самой она не решилась и, чтобы не замерзнуть, пошла в кафе.
В тепле щеки сразу загорелись, как в детстве после зимних горок.
Она села у окна, заказала кофе и стала ждать Генриха.
Генрих вернулся, когда уже стемнело.
Ехали молча.
«Для чего Марина просила ждать ее внизу? Может, чтобы я не увидела чего-то наверху?» – размышляла Тоня.
– Ничего не хочешь мне сказать? – вдруг спросил Генрих.
– Нет, – искоса глянула она на него.
Приехали домой, когда уже было совсем темно. Окно кухни уютно светилось.
Услыхав машину, в окне показалась Берта. Пригляделась и быстро отошла. Наверное, накрывать на стол.

– Иди переоденься и приходи ужинать! Ужинай одна! Я буду занят! – на ходу бросил ей Генрих, направляясь на кухню.
«Марина пропала, какая еда!..»
Тоня поднялась в свою комнату, переоделась и почувствовала, что страшно проголодалась. Подумала, и пошла на кухню. Совсем как у Пушкина…
Берта стояла у плиты.
Пахло вареными сосисками и картошкой.
«Правильно Марина сказала про нее... ничего не умеет, – сварливо подумала Тоня. – Обещала же обед приготовить. Хоть бы котлет нажарила!»
Она взяла тарелку, подошла к плите.
Берта не посторонилась, только взглянула на нее. Щеки ее были пунцовыми. Но не от плиты. От Берты пахнуло свежестью снега. «Гулёна!»
Тоня выловила из кастрюли пару сосисок, взяла картошку. Берта молча налила ей соус.
– Dangschee! – поблагодарила Тоня.
«Веду себя как сварливая свекровь. Может, Берта после службы гуляла с каким-то любезным прихожанином. Или на свидание бегала, а я – про котлеты!»
Быстро перекусила и ушла к себе. Легла и, несмотря на тревогу, тут же уснула. 

***

Проснулась бодрая, выспавшаяся, со свежей головой. Давно она так крепко и хорошо не спала!
А в душе что-то саднило, как заноза.
Это еще с детства: просыпаешься, а на душе неспокойно. Начинаешь вспоминать: поругалась с подружкой, получила двойку за контрольную… Казалось бы, пустяки – забудь! А не получается.
Вот и сейчас. Случилось что-то нехорошее. Конечно! Марина пропала!
Может, уже нашлась?  Или нет?
Что с ней случилось?
Утреннее воображение тут же нарисовало  жуткую картину…
Кто-то догоняет Марину на лыжах, подсекает… Она падает…  Дальше лучше не представлять… А потом прячет тело в огромный сугроб. Ее найдут, когда начнет таять снег... А тает он в горах? Если не тает…
– Есть новости о Марине? – спросила она у Берты, когда пришла на кухню. Та отрицательно покачала головой.
Тоня села завтракать и вдруг вспомнила тайный разговор Марины по телефону. Она забыла бы про этот случай, если бы Марина не пропала.
С кем она разговаривала? Кому она говорила про прогулку на лыжах?


Визит комиссара

На следующий день в доме предсказуемо появился комиссар Вольф. И снова недовольный...
Этот остолоп Шульц опять отличился.
Вопреки всем указаниям нарядился в форму, поехал к своей подружке Эмме и угодил прямо в экологическую демонстрацию. Полез требовать пропустить его машину… В итоге его засыпали мукой и угольной пылью. Теперь фотографии во всех газетах. «Не провокация ли это?» – уже спрашивают с него. Утром жена только вздохнула: «А что ты хочешь от Шульца!»

Теперь вот опять этот дом, где все врут. На лыжной трассе пропала жена хозяина дома. Всё прочесали. Не нашли. Куда она могла деться? Дело явно нечисто...

Комиссар опросил Тоню последней. Задал ей только один вопрос, но он как-то расставил всё по своим местам. Или, наоборот, запутал еще больше?
Закончив опрос, комиссар попросил никого не отлучаться из города до окончания следствия, оставил визитки и откланялся.
Генрих проводил его.
Вернувшись в гостиную, где оставил дожидаться Тоню, сразу спросил:
– Какие вопросы он тебе задавал?
– Только один: видела ли я, как Марина поехала с горы.
– Видела?
– Нет. А вы видели?
– Нет. Я сразу разогнался…
– Вот комиссар и предположил, что Марина не спускалась вниз, а уехала назад с горы на фуникулере.
– Просто взяла и уехала? Это же глупость… – пожал он плечами. – Или я чего-то не знаю?
– Я слышала, как она кому-то звонила по телефону, говорила о поездке в горы!
– Как она его называла?
– Его? Может, ее... подругу? Никак не называла.
– Нет у нее здесь подруг! А почему ты раньше не сказала?
– А что здесь такого: позвонила, рассказала, что едет на лыжах кататься! – возразила Тоня. Про просьбу ждать ее внизу трассы говорить не стала.
– Я ведь не сказала комиссару об этом…
– А есть еще, о чем ты ему не сказала? – внимательно посмотрел на нее Генрих, и Тоня вдруг вспомнила слова Марины: «У меня другие планы…»
– Ну? – Генрих смотрел уже подозрительно. Тоня решила об этом не говорить.
– Я умолчала о том, что Берта соврала комиссару, – выкрутилась она. – Сказала, что с полудня была дома. А у самой щеки горели от мороза. И снегом от нее пахло. Видно, только что пришла…
– Снегом, говоришь, от нее пахло?
– Да.
– Ну не сказала и хорошо. Я сам разберусь.
– Моя работа садовника еще нужна?
– Комиссар велел не отлучаться из города, пока идет следствие. Так что займи себя…
– Чем?
– Ну… Приберись в оранжерее… – он посмотрел на часы. – А я отъеду по делам.
Потом он позвал Берту, велел собираться:
– В магазин зайдешь за продуктами.

«Интересно, в какой одежде она ходит по магазинам?» – Тоня подошла к окну.
Вот вышел Генрих в куртке, сел в машину. Ждет. А вот и Берта. В лыжном костюме!
Ничего себе… Что, у нее другой одежды нет?
Берта взглянула на окно, и Тоня тут же отпрянула от него: «Подумает еще, что слежу!»
Зашумел мотор. «Уехали…»
Она еще постояла у окна, повернулась… «Берта корзину забыла!»
В ней обычно продукты привозили. Корзина хорошая. Такая же была у них в деревне, в Сибири… – вспомнила она. И тут же в памяти возникла икона Спаса Нерукотворного. «Вот где я ее видела! В школьном музее! Я не ошиблась!»
Тоня тут же вышла из кухни, прошла в гостиную. Открыла дверцу бара.
Иконы не было.

Спрятал? Боится, что я ее узнаю? Спрошу, как к нему попала?
А действительно – как?
Может, он икону у себя повесил?
Тоня подошла к кабинету. Дверь была не заперта.
«Только посмотрю – и сразу назад».
На всякий случай прислушалась… Тихо. В доме никого нет.
И она вошла. Окинула кабинет быстрым взглядом.
Иконы на стенах не увидела. Взгляд скользнул по столу. Там лежали бумаги, напоминающие бланки «Sotheby’s», которые показывал ей Генрих.
Любопытство пересилило, и она подошла посмотреть.
Сверху лежал фирменный бланк с печатью – на этот раз аукциона «Christie’s».
Гемма с изображением головы римского воина.
«Подлинность элемента декора Янтарной комнаты подтверждена экспертами. Имя продавца содержится в секрете… Стоимость – 180 тысяч… Имя покупателя разглашению не подлежит...»
– Интересно… Если продавец Генрих, получается, экспедиция действительно нашла похищенные при эвакуации Янтарной комнаты ценностии… Тогда что за план, про который говорила Марина? Что там схоронено? И еще – откуда у Генриха икона? Разговорить бы его!»
Так думала Тоня, возвращаясь к себе в комнату. В оранжерею она не пошла.
Вскоре для разговора представился удобный случай.


Разговор под коньяк

После ужина пили в гостиной коньяк. Темно-янтарный «Хеннесси».
Генрих «закусывал» ароматным дымом трубки. Для Тони была открыта коробка шоколадных конфет.
– Заезжал в полицию, – рассказывал он, прерываясь на затяжки. – Комиссар обнадежил: поиски ведутся и скоро будут результаты. Но... что-то мне уже не верится в положительный результат.
– Надо верить. Может всякое случиться.
– Что, например?
– Марина упала, ударилась головой, потеряла память, очнулась... и сейчас в какой-нибудь деревушке. В сериалах так бывает. В «Санта-Барбаре» героиню Иден без сознания  подобрали...
– Смотрела «Санта-Барбару»? – с иронией хмыкнул он.
– Все смотрели.
– Ну да, – Генрих попыхал трубкой. – Почему бы и не как Иден? Что может быть еще в исчезновении Марины?
– А если она просто сбежала?
Генрих даже дымом поперхнулся. Откашлявшись, попросил:
– Не шути так.
– Не буду, – пообещала Тоня и тут же продолжила: – Я вот подумала… а не связано ли ее исчезновение с прошлым?
– Ты это о чем? – насторожился Генрих.
– Объясню. Но сначала вопрос. Вы больше не собираетесь в экспедицию в Сибирь?
– Откуда тебе известно об экспедиции? – удивился он.
– От Марины. Она сказала, что вы искали похищенные во время войны ценности Янтарной комнаты. Это правда?
– Да.
– А как их похитили?
Генрих попыхал трубкой, раскуривая, но она не разгоралась.
Он перевернул ее, постучал о край пепельницы, вытряхнул пепел.
– Или трубка, или алкоголь. Вкус теряется…
Налил в бокалы коньяк, чокнулся с Тоней – и выпил уже не глотками, а залпом.
– А расскажу!
Тоня тоже выпила, поставила бокал, взяла конфету, надкусила, прожевала и в ожидании рассказа замерла.
Генрих откинулся в кресле, помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил: 
– Начало войны… Немцы наступали. Уже не было уверенности, что к осени они не подойдут к Царскому Селу. Янтарную комнату решили не разбирать из-за ее хрупкости. Панели и крупную мебель законсервировали. А вот ценные предметы… так называемые… декоративно… приклад… – поморщился он. – Язык сломаешь!
– Декоративно-прикладного искусства, – помогла Тоня.
– Да. Их успели упаковать и отправить в эвакуацию.
– И что там было?
– Шедевры. Янтарь. Семнадцатый век.
– Это какой цены груз…
– Большой цены. Груз шел в Новосибирск. Поезд попал под бомбежку. Часть ящиков с экспонатами была уничтожена. Остальное привезли. Сделали опись уцелевшего и опись пропавшего. После войны их уже официально признали утраченными…
Он налил себе еще. Выпил и продолжил:
– Меня вот что заинтересовало… Не поверил я, что ничего не разворовали, когда была такая возможность. Я поднял архивы, нашел документ с фамилиями людей, сопровождавших груз. Их всех уже допросили, провели обыски. Ничего из пропавшего не нашли. Но одна фамилия меня зацепила – Мыльник Степан, заместитель ответственного за груз. Уже в послевоенное время наталкивался я на эту фамилию в одном уголовном деле. Стал про него выяснять. И выяснил, что есть у него родственники. Староверы. Знаешь, кто это?
– Конечно. Те, кто не приняли нововведений в православной церкви.
– Да. И живут родственники этого Мыльника в сибирской тайге. «Хорошее место, – думаю, – чтобы спрятать краденое».
 – И за краденым Степана Мыльника вы отправили экспедицию с Яковом Семеновичем и Кондратом? – спокойно спросила Тоня, скрывая ликование: как она правильно обо всем догадалась.
– Отправил, – так же спокойно ответил Генрих, – чтобы проверить, прав ли я… Человек из экспедиции привез оттуда кое-что…
"Я даже знаю что..." – хотелось ей сказать, но она благоразумно промолчала.
– Не ошибся я с местом и родственниками, – продолжал он. – Но наворованное вряд ли они позволили у себя прятать. Староверы – люди строгих правил. Значит, Мыльник схоронил где-то в другом месте. А вот план схрона, который он составил, мог спрятать тайком у них. Я даже прикинул, где… 
– В избе за иконой! – воскликнула Тоня. Выпитый коньяк расширял горизонты ее воображения.
– А ты знаешь, что одно из правил старообрядцев – «чужаков» в свой дом не пускать, из одной посуды не есть и не пить?
– Ну да!
– У них считается грехом, если кто напьется из чужой посуды, и для посторонних держат они отдельную, «мирскую»… Ну а уж свои иконы чужим людям староверы никогда не показывают. А уж тем более трогать их не позволят.
– Так как же тогда забрали план? Неужели...
– Богатая у тебя фантазия, Антонина! – поморщился Генрих и опять налил коньяк себе и ей.
– Что есть, то есть! – охотно согласилась она.
– Будем!
Они выпили.
– И что дальше? – поторопила она.
– А дальше то, что случилось на охотничьей заимке... Не без твоей, кстати, помощи!
– А что там случилось с моей помощью?
– Если бы ты не отдала менту схему, как добраться до заимки, ничего бы не случилось. А так постреляли…
– Кого?
– И моих помощников, и ментов…
– Люди погибли… из-за меня? – растерялась Тоня. 
– Выходит так… – пожал он плечами.
– А вы, получается, ни при чем? –  обиженно вскинулась она.
– Получается… – не скрывая усмешки, развел он руками.
– А я ведь узнала Спаса Нерукотворного! Из школьного музея икона! Значит, это ваши «помощники» действовали? Наш директор в Новосибирске их встретил…
– Пристыдил, и они вернули? – засмеялся Генрих. – Шучу! А ты этих бандитов еще жалеешь: Ах, погибли! Ах, постреляли на заимке!
– Я не их жалею… – покачала головой Тоня, немного помолчала, успокаиваясь, потом спросила:
– А что было дальше?
– Дальше мне пришлось уйти со службы, чтобы избежать расследования. Помогли друзья. В перестройку восстановили в должности – как жертву беззакония! Ха-ха-ха! И я снова взялся за Мыльника.
– Вместо того, чтобы выполнять свою работу? Изобличать Солженицына? – не удержалась Тоня, вспомнив их разговор при встрече.
– Дальше рассказывать? Или про Солженицына говорить будем?
– Дальше...
– Тогда не перебивай!
– Не буду.
– Ну так вот. Нашел я его. Он отбывал срок в колонии за убийство на золотых приисках, где служил в охране.
– И он признался в краже?
– Нет. Но я понял: врет. Как обрабатывал его, рассказывать не буду. Что только не предлагал… Уперся. А я ждал. Мне сказали о его болезни. И дождался. Вызвал он меня через начальника. Я приехал. Согласен, говорит, назвать место, где спрятал план, но при одном условии…
Генрих замолчал.
– Каком? – нетерпеливо спросила Тоня.
– Найти его дочь. И с ней приехать к нему. Три четверти от схрона ей. Ха! Проще простого! Взял ее данные. «Жди, – говорю, – через неделю будем».
– Нашли?
– Нашел. Но не через неделю. Долго искал.
– И кто она?
– Неустрашимая, отчаянная Броня. Авантюристка. Такая же, как и я. Сибирячка.
– И что дальше?
– Не успел. К тому времени Мыльник, отец ее, уже помер в колонии. Так и не узнал, где он спрятал план схрона! Но главное – он есть. Найду его – отыщу клад. И обеспечу и себя, и его дочь. Как и обещал ему.
– У нее есть семья?
– Нет. Разведёнка.
– Неужели эти янтарные вещи могут обеспечить жизнь вам обоим?
Генрих загадочно посмотрел на Тоню:
– А там не только янтарь.
– А что?
– Ишь ты какая… Всё тебе скажи.
– Тогда почему не едете?
– Дело у меня здесь. Вот закончу и поеду. Не хочешь поехать со мной?
– Нет.
– Шучу, – засмеялся он. – Ладно. Я твою просьбу выполнил. Про янтарь рассказал… Теперь ты. Что ты там про связь прошлого с исчезновением Марины говорила?
– В Новосибирске Марина мне сказала, что человек из экспедиции дал ей на хранение какой-то план.
Веселье у Генриха пропало, и Тоня уже жестко продолжила:
– И вот я думаю, а что, если она просто сбежала от вас? Может, она сама решила найти сокровища. И уже летит с ним в Сибирь?
– С кем?
– С тем, кому звонила...
– Да не-ет! Нет. Не было у нее никакого плана... – он даже отмахнулся от Тони, как будто отметая появившиеся сомнения. А они были. Она это видела.
– Ошибаешься, – повторил он. – Не было у нее плана… – и осекся. – Плана сбежать от меня. Или ты опять что-то знаешь?
– Предполагаю… – невозмутимо пожала Тоня плечами. – А вы, значит, дело закончите и поедете? На месте искать легче… с вашим-то умением находить иконы и рукописи… – осторожно продолжила она, следя за выражением его лица. Рассердится? Нет. Он улыбнулся.
И, осмелев, она попросила:
– Может, расскажете про ваши сибирские дела?
– Это про какие?
– Как иконы воровали, как за рукописью Ходасевича охотились… Откуда драгоценности, про которые Марина говорила: «Наследство Генриха»?
– Ишь ты, какая догадливая! – усмехнулся Генрих. – Интересно тебе?
– Очень. За всем этим стоят люди, которых я знаю.
– А что, – Генрих загадочно улыбнулся, что-то вспомнив. – Как-нибудь и расскажу…
– Может, сегодня?
– Нет, сегодня нет… Спать хочу… – сказал Генрих, сдержав зевок.
– Тогда, спокойной ночи! – Тоня поднялась из кресла.
– И тебе... – благодушно кивнул Генрих и потянулся за бутылкой. – Не хочешь на посошок?
Она покачала головой и вышла из гостиной.

В темном коридоре Тоня привычно свернула направо, к лестнице.
Свет включать не стала.
Подошла к окну и остановилась, разглядывая нарядный витраж, освещенный  снаружи лунным светом. «Изображение баварского города», – как сказала Марина.
«Марина, Марина… Что же с тобой случилось?..» – вздохнула Тоня, поставила ногу на ступеньку – и замерла. Прислушалась… В темноте коридора как будто кто-то еле слышно крался…
Она напряженно вгляделась в темноту…
Почудился чей-то силуэт… «Марины?» – тут же разыгралось  воображение.
Она поспешила вверх по лестнице. Споткнулась, ударилась коленом. Потерла его и с досадой подумала: «Надо меньше пить!» 


Разговор под водку

Но меньше пить не получилось.
Назавтра ужинали на кухне. Пили холодную водку, которую Генрих наливал из графинчика. Пил и ел он с большим аппетитом.
Тоне показалось, что аппетит пришел к нему еще вчера, когда он рассказывал про свои сибирские приключения.
Сейчас на столе была вареная картошка, а на подставке – горячая сковорода, на которой еще скворчали ломтики свиной грудинки, перемешанные с золотистыми кольцами лука.
– Это вы такую красоту приготовили?
– Берта.
– Воспитали Элизу Дулиттл по-русски! – пошутила Тоня. И Генрих отреагировал на нее довольным смехом.
Они уже хорошо выпили и доедали жаркое.
– Вы обещали рассказать про ваши сибирские дела… – напомнила Тоня и не удержалась, добавила, – преступные…
Он как-то нехорошо усмехнулся, и она тут же налила водки ему и себе.
– Будем! – смело чокнулась, выпила, закусила кусочком свинины: – Вкусно!
Генрих одобрительно хмыкнул, проглотил водку, подцепил со сковороды колечко лука, забросил в рот, прожевал…
И весело посмотрел на нее:
– Ну слушай! Заслужила…

***

Глубоко за полночь Тоня вернулась к себе.
Голова кружилась. Но не от водки. От рассказа Генриха.
Вот и раскрыты все загадки. Все ли?
Она села за стол, взяла тетрадь, ручку и записала то, что он рассказал.
Вспоминалось и писалось легко.
Закончив, она перечитала написанное и не нашла ни единого слова, ни намека, что он сожалеет о чем-то. Он не чувствует никакой вины за собой! Он же не виноват, что от матери ему передалась любовь к роскоши! И потом – ему это интересно, он – авантюрист! Тоже мне – оправдание! Интересно, какую авантюру он задумал еще?
Она оторвалась от чтения, задумалась…
«Интересно, у кого эта рукопись теперь? Кто и зачем стрелял в меня в деревне? Генрих отказывается. Нет, загадки остались…»
Она взглянула на окно… Черный силуэт ворона был неподвижен.
И вдруг тихо скрипнула дверная ручка. Она оглянулась на дверь.
Тут же в сознании всплыли строчки:

...вот он подходит
К заветной двери и слегка
Жмет ручку медную замка...

«Пьяный Генрих... – «в надежде сладостных наград»?
Ручка снова дернулась.
«Может быть, открыть? У меня на полу вон какая пушистая шкура… – застигнутая врасплох, путалась она в мыслях. – А если не за наградами?.. Если меня – как свидетеля? Генрих много разболтал…»
Тоня затаилась, прислушиваясь.
«Не открою. Так будет правильно!»
Ручка больше не дергалась. За дверью снова стало тихо.
Она так и не узнала, кто стоял за ней.


Венки из падуба

Утром кухня была убрана. Посуда вымыта. О вчерашнем застолье ничего не напоминало. Завтрака на столе не было. Только Тоня начала готовить кофе, как
пришел Генрих.
– Доброе утро! – обернулась от плиты Тоня, посмотрела на него: «Смутится?» Нет. Спокойно кивнул:
– Доброе…
– Кофе?
– Давай! – он сел за стол, ожидая.
– А где Берта? – она поставила перед ним чашку с кофе. Принесла корзинку с булочками, джем, масло.
– Поехала на лыжах к заутрене!
– Сегодня какой-то церковный праздник?
– А что заутреня только по праздникам?
– Как будто…
– Хм… Значит, и по будням бывает… – пожал плечами, намазал масло на булочку, откусил и стал пить кофе.
– Генрих Осипович, – решилась Тоня. – Марина говорила, что у вас в доме привидения водятся.
– Ну, раз говорила… А ты это к чему?
– Одно вчера ко мне в гости пришло, а я не открыла. Или это не привидение было?
Он удивленно взглянул на нее и… смутился. Или только сделал вид?
– Забыл тебе задание на сегодня дать, вот и пошел, – развел он руками. – Хорошо, что напомнила! Позавтракаешь и иди в оранжерею.
– Зачем? Мне там уже и делать нечего.
– Есть, что делать! Ты в детстве плела венки?
– Да. Из ромашек, васильков, одуванчиков…
– А из веток падуба сможешь?
– Они – колючие!
– В перчатках…
– Попробую.
– Сделай два. Один с белыми ягодами. Другой – с красными.
– А для чего они нужны?
– Это пока секрет! Диаметр венка сделай двадцать сантиметров.
– Это же… шестьдесят сантиметров!
Тоня невольно глянула на голову Генриха. Тот засмеялся:
– Не у меня. Я не такой умный!

***

Плести венки из веток падуба оказалось сложной работой.
Тоня провозилась с ними в оранжерее до вечера.
Когда вернулась в дом, там уже были и Генрих, и Берта.
Их голоса доносились из кухни.

Тоня зашла к себе, переоделась, взяла пакет с венками, пошла отдавать.
Генрих уже сидел в гостиной у камина, курил трубку.
– Вот, сделала.
Тоня аккуратно выложила венки на стол.
– Молодец, – кивнул Генрих, разглядывая их и, как будто что-то прикидывая…
– Не уверена, что точно шестьдесят сантиметров… Ветки жесткие, шипы… Не завидую тому, кто их будет носить!
– Завидовать вообще нехорошо! Продавать будем.
– Кто будет продавать? Я не буду. Марины нет…
Генрих не ответил, только по своей привычке лишь усмехнулся.
«А если Марина не пропала, а уже где-то дома?..» – из-за этих усмешек и недоговорок вдруг пришла нелепая мысль, и Тоня уже готова была в нее поверить. Но тут в гостиную заглянула Берта.
Она была без высокого воротника, без «петушиного гребня», с хвостом на затылке, в дежурном платье, казалось, наспех надетом из-за криво повязанного фартука.
Нет! Берта не позволила бы себе разгуливать такой расхристанной, если бы в доме была Марина.
– Essen ist schon serviert!* – сказала Берта.
Генрих махнул рукой: «Ступай!»
Она кивнула и ушла. Без книксена. Тоня взглянула на Генриха: он заметил?
Нет, он выбивал трубку.
Выбив, поднялся из кресла.
– Ну что? Пошли ужинать?

*Ужин уже на столе!



Тайное знакомство

Ночью Тоне не спалось. Чтобы заснуть, она взяла книгу «Stechpalme».
«Хорошая книга должна погружать в глубокий сон!»
Устроилась на шкуре у камина, открыла ее, стала читать…
«… почти за три тысячи лет до Рождества Христова китайский император Шин-Нонг уже занимался изготовлением вытяжки для врачебных целей…
«Ilex vomitoria» – падуб чайный, так называемый «черный напиток», с сильным галлюциногенным действием…
Индейские племена использовали его в культовом ритуале…
«Сделай скорей глоток – и ты распустишь крылья. Очистится твой разум, ты получишь взрыв эмоций…»
Тоня оторвалась от чтения… «Что-то подобное я уже испытывала! И летала… Ведь, летала!.. От чего?…»
Она читала еще долго. Сон не шел. Захотелось пить.
Она надела халат и вышла из комнаты. Дом спал. Было тихо. Она бесшумно спустилась по ступенькам и пошла на кухню.
Вступила в дверной проем и… замерла на месте.
В лунном свете у мойки стояла фигура в чем-то длинном. На голове – венок из падуба… Ягоды матово белели среди блестящих листьев.
Тоня отступила назад, прижалась к стене. Слушала. На кухне было тихо. Потом  она услышала звук стекла о железную мойку и шуршание уходящих шагов.
Она осторожно выглянула…
Человек открыл дверь, ту что слева от печи, и вошел в нее…
Тоня потихоньку вышла из своего укрытия, подошла к двери и потянула за ручку… Она была открыта… За ней было темно.
Тоня вгляделась в темноту и шагнула в нее…

***

…она шла вместе с учениками по пыльной дороге в Иерусалим…
Впереди шел Иисус.
Он сошел с дороги и остановился. Пахло пылью. Колючий кустарник был выжжен.
И сказал Он: поднимись!
И случилось чудо. Она увидела, как ожил кустарник: и листья, и ветви, и корни. И забелели ягоды.
И один ученик взял с собой несколько веток. Она видела, как он спрятал их в поясе под гиматием.
Воздух был горяч. Копченое вино со смолой мирры, которое они пили на Вечере, выходило с потом, проникая сквозь льняную ткань пояса и пропитывая острые листья.
И сок их, вытягиваясь броженым вином, выпаривался и сгущался.
Ночью в Гефсиманском саду Иисус сказал ученикам: Побудьте здесь, бодрствуйте. И пошел за ограду, в сад.
Они, осиленные дремой, уснули в придорожном ковыле. Но она не уснула и видела, как один ученик ушел под мерцанье звезд, от которых серебрились маслины, достал из-под гиматия ветки остролиста и стал плести из них венок.
Когда же настало утро и день, предан был Христос и осудили Его на смерть.
Он шел, неся тяжелый крест. Он упал под его тяжестью – процессия остановилась.
Раны от шипов терна кровоточили.
Сотник Лонгин отвернул в сторону голову в металлическом шлеме. И ученик заменил терновый венец на остролистный. Кровью Его наполнились ягоды и стали алыми.
И увидел это сотник: чудо.
Подобрал упавшие ягоды и на копье поднес к Его устам губку, смоченную не уксусом, а соком ягод.

– И Он, не мучаясь, перешел в другой мир и в третий день восстал. Я был там.
– И я… – Тоня провела рукой по лицу, будто хотела убедиться, что снова здесь.
– Серебрились маслины… Красиво… как у Пастернака в «Гефсиманском саду», – приходя в себя, сказала она. – Пастернак написал свое поэтическое Евангелие.
– А я написал свое. Я избавлю Его от мучений.
– Как? Вы повернете время вспять?
– Я войду назад, в темноту столетий. Я переписал XIV и XV акты «Страстей». Люди услышат и примут их с благодарностью.
– Вы... Ник?
– НикоДим?

***

Тоня вернулась к себе поздно ночью.
Включила свет, взяла книгу… Пролистала, нашла…
«… в XIII столетии арабы приготовляли вытяжку путем сгущения на солнце или на огне соков, выжатых из растений… Вытяжки из разных видов падубов. Концентрация алкалоидов у них различна…
Срезанные с дерева листья падуба парагвайского (Ilex paraguayensis), – читала она, – обжигают на огне, после раскладывают на площадку над углями для сушки, потом измельчают листья в ступках… Отвар – антидепрессантное средство… эффект без побочных действий… позволяет достичь божественного умиротворения. Повышает защитные свойства организма, помогает справиться с неврозами, с чувствами угнетения и депрессиями…»
Тоня оторвалась от книги…
Перед глазами снова возникла кухня в лунном свете, венок из падуба… и голос Ника:

– Я создал снадобье, – он показал коричневую склянку. – Так по-старинному назвал его Генрих. Я назвал его лекарством.
– Настоящее лекарство?
– Да. Я – хороший химик. В природе уже есть всё, – он говорил, подбирая понятные ей слова. – Например, отвар коры ивы понижает жар, потому что в ней есть салициловая кислота… Путем синтеза получили аспирин. То есть, химики уже знают свойства природных веществ, и им остается только усовершенствовать формулу. Я пошел тем же путем…
– И что делает ваше лекарство?
– Усиливает тело… и дух.
– А сознание?
– Иногда это одно и то же.
– Вы проверяли его на себе?
– Да. Я все опыты проводил на себе.
– И как вы его назвали?
– Непенф. Знаете?

«Да. Помню. «Трава забвения», – Тоня улыбнулась и закрыла книгу. Вспомнила карандашный рисунок в самодельной раме, что висел у него на стене в комнате.
«Распятие Христа». На голове Христа был венок из листьев с треугольными зубцами и красными ягодами. А рядом висел икону Спаса Нерукотворного.
Генрих нашел ей место.
Генрих… Он – не альтруист! Для чего ему всё это?..
Она думала…
Ответа она так и не нашла и незаметно для себя уснула.
И опять видела, как серебрились под мерцанием звезд маслины в Гефсиманском саду… И среди учеников она искала лицо Ника и думала, как помочь ему?

***

Ответ пришел утром.
После завтрака Тоня поехала в город.
Купила в художественном салоне карандаши, акварель, бумагу… И открытку с репродукцией картины «Несение креста» Босха.
И днем она уже сидела за рисованием.
К вечеру картина «по мотивам» была готова.
На ней Христос не покорно нес крест – он остановился и поднял руку… но не от бессилия, а от силы. И те, кто окружал его, впервые испугались… На голове Христа был венок из листьев с треугольными зубцами и красными ягодами. Венок из падуба.

Ночью она показала работу Нику.
– А может... без снадобья? Вот так?
Они были в его лаборатории.
Ник был в длинном плотном фартуке. Это им он шуршит при ходьбе.
Он внимательно разглядел картину, потом покачал головой.
– Нет.
– Почему?
– Тогда Он не стал бы Спасителем. Он был бы героем. Сильным. Но обычным.
– Но ведь хочется… хоть один раз, вот так… по этим мордам!
– Лучше, когда эти морды вытянутся в бессильной злобе, поняв, что не увидят его мук. Что Он спокоен и не страдает.
– И в этом Ему поможет венок? – она кивнула на его рисунок на стене. – Поможет вытяжка из падуба?
– Да. Она снимет боль. И телесную… и душевную.
– А если они об этом узнают? – задала вопрос Тоня и сама ответила: – Тогда даже героем Он не будет.
Ник молчал. И она продолжила:
– Он выбрал свой путь. Ну это, если так, по-земному рассуждать. А ты ему помешать хочешь…
– Нет… Я помочь хочу…
Он растерянно оглянулся на коричневую склянку. Тоне показалось, что он сейчас ее разобьет. И она поспешно сказала:
– И, благодаря этому желанию, ты получил новое лекарство! Оно поможет людям.
Он опять посмотрел на склянку.
– Может быть…
– Разве этого мало?
Он не ответил.
Они перешли в его комнату – теплую, аккуратную, с горящим камином. Откуда-то сверху лился мягкий свет. Такой бывает в лунную ночь.
– Как долго ты собираешься оставаться в доме?
– В мае хотел попасть на Пассион…
– Возьми и меня с собой. Я оденусь женщиной Иерусалима. Надену венок…
Тоня взяла венок с белыми ягодами, положила на голову, поморщилась: царапнула колючка.
– А я – этот…
Ник взял с красными ягодами. Надел. Венок съехал в сторону.
Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.
– Ник, – сказала Тоня. – Поезжай домой.

***

Утром за завтраком Тоня бросила взгляд на печь: по ее прикидке, за ней должна была находиться лаборатория, а значит, печь с изразцами из фотообоев – для вытяжки.
– Что ты там разглядываешь? – спросил Генрих и даже обернулся, посмотрел.
– А почему Берта не готовит на печке?
– Дрова нужны, – беспечно пожал плечами Генрих. – Вот закажу, можешь сама готовить! Ты же в деревне работала. Значит, умеешь?
– Да. И разжечь смогу, – азартно сказала она. – А на дрова ящики пойдут. Соседка выставила выбрасывать. Прямо сегодня и приготовлю ужин на плите!
– Вот этого не надо! – недовольно отмахнулся Генрих. – Здесь не деревня. Электрическая плита есть. И есть кому готовить.
– А мне что делать?
– Наводи порядок в оранжерее. Скоро всё закончится, домой поедешь.
– Так у меня трудовой договор на год, – продолжала провоцировать его Тоня.
– А я тебя уволю, как не прошедшую испытательный срок. И хватит разговоров. Иди, работай! Вернусь к обеду – проверю!

Генрих уехал.
В оранжерею Тоня не пошла. Опять лежала на полу на шкуре, опять читала книгу про падубы. Прочитала про плоды, которые очень ядовиты – в них содержится токсическое вещество илицин. И вспомнила, что видела в лаборатории у Ника банку с красными ягодами. Зачем они ему? Не бусы же делать?
Генрих вернулся к обеду. Тоня увидела из окна кухни, куда спустилась помочь Берете накрывать на стол, как он вытаскивал из багажника большие коробки. 
Сказала Берте. Та глянула в окно и тут же поспешила вниз помочь.
По дому она теперь ходила в спортивном костюме.


Разгадка

– Ник, зачем тебе ягоды падуба? – Тоня взяла банку, потрясла ими. – Я прочитала, что они ядовиты из-за содержания в них каких-то алкалоидов.
– Я использую их для получения илицина. Он хорошо растворяется в воде и в спирте. Получается раствор для инъекций.
– А инъекции для кого?
– Слабый раствор применяют для эвтаназии для неизлечимо больных животных. Генрих занимался этим вопросом.
– Вот уж не думала, что Генриха Осиповича волнует такие вопросы!
Ник пожал плечами:
– Почему нет? Он – охотник, много рассказывал об охоте, собаках… На охоте разное случается!
– Да… Случается разное… Такое, что лучше тебе не знать!
Он недоверчиво покачал головой, вышел, вернулся с иконой Спаса Нерукотворного.
– Генрих не так давно подарил мне ее.
– Эта икона украдена из школьного музея в деревне, где я работала. Ты Генриха действительно не знаешь. Он использовал тебя в каких-то своих целях.
– Не знаю... – он с сомнением покачал головой. – Возьми, вернешь в школу.
– Она далеко. В Сибири.
– Но когда-нибудь ты ведь там будешь?
– Вряд ли. Так что пусть Спас останется у тебя.

Уходя от Ника, Тоня увидела в лаборатории новые большие колбы.
– Генрих привез?
– Да. Сегодня. Но я уже их опробовал.
– А что это за коричневая грязь на стенках?
– Это после аффинажа. Пробы. Осадок. Его надо отфильтровать.
– Аффинаж? Это же очищение, кажется!
– Да. Химическое рафинирование золота.
– Золота?
– Золотого песка.
– Отфильтруете эту коричневую грязь и что? Получите золото?
– Нет, потом предстоит кипячение с азотной кислотой, потом еще пара операций, и золотая пыль сплавляется в слиток, так называемый «королек»!
– Ты прямо Жофрей де Пейрак! Я чувствую себя Анжеликой!
– А ты похожа! – он, казалось, первый раз хорошо рассмотрев ее. – А мне для Жофрея надо постареть и получить шрам на лице!
– Нет, стареть не надо. И шрама не надо. Ты без него хорош! – засмеялась Тоня и, чтобы не смущать его, спросила: – Зачем тебе золото?
– Не мне. Генриху. Это он дал мне золотой песок. Он хочет, чтобы я научил его делать «корольки».
– Генрих хочет делать «корольки»?
– Он увлекается ювелирными изделиями из золота. Может, надумал сделать что-то сам?
Тоня смотрела на него и молчала.
– Нет… – покачала она головой, всё еще раздумывая. – Нет. Не в этом дело…
– А в чем…
– Золотой песок… Кража на приисках…
Ник недоуменно смотрел на нее, ожидая объяснений.
– Он едет за золотом. В Сибирь. Вот и разгадка «схрона» Мыльника…
Он, всё еще не понимая, смотрел на нее.
– Вот зачем ему лаборатория… – понизив голос, сказала Тоня и, уже почти шепотом добавила. – И ты.


И снова комиссар Вольф

После завтрака Генрих уехал в город.
Берта, убрав со стола, ушла к себе. Тоня осталась сидеть за столом, допивая кофе. Никуда идти не хотелось. Она сидела и думала…
Ночью она всё объяснила Нику и сказала, что ему надо бежать из этого дома. Иначе Генрих вовлечет его в преступную авантюру. А Ник не поверил. Как его убедить?
Тоня посмотрела в окно и увидела, как во двор въехала машина.
Из машины выбрался комиссар Вольф. Потянулся, надел шляпу, взял с сиденья черную папку и, недовольно щурясь на солнце, направился к дому.
«С новостями о Марине? И, наверное, с плохими!»
Но лицо комиссара выражало не скорбь, а привычное раздражение после очередной выходки Шульца.
Вместо простой проверки тот устроил почти штурм квартиры законного владельца оружия. Хорошо, обошлось без жертв.
«Я подам рапорт… уйду в отставку, если этого остолопа не переведут куда-нибудь подальше!» – с раздражением думал комиссар. Утром жена молча поставила перед ним кофе и сказала: – Только не говори, что это опять Шульц.

Тоня, не дожидаясь звонка, побежала к двери. Открыла.
– Фрау Белкинс нашлась?
– Гутен Таг! – сняв шляпу, поздоровался он. – Вы разрешите войти?
– Герра Белкинса нет дома.
– Я пришел к вам…
– Проходите.
Они поднялись по лестнице и вошли в гостиную. Сели в кресла напротив друг друга. Тоня нетерпеливо поглядывала на молчавшего комиссара.
– О фрау Белкинс известий пока нет, – сразу сказал он. – Я к вам по другому вопросу.
– Слушаю.
– Я вам показывал фотографию господина Рохельчика. Вы сказали, что его не знаете. Посмотрите еще раз.
Он достал из папки фотографию. Показал. Тоня взглянула.
– Нет, не знаю.
– Тогда как вы объясните, что в его бумагах нашли вот это?
Он вытянул из папки еще одну фотографию. Несколько секунд смотрел на нее сам, словно давая Тоне время занервничать. Потом молча повернул снимок к ней.
На фотографии была она.
«Попалась… А сказал, что потерял…»
Она протянула руку, но комиссар фотографию не отдал. Держал в руке и с хитрым прищуром смотрел на Тоню.
– Не помню, чтобы дарила ему эту фотографию.
– Но вы ее подписали.
– И как же?
Комиссар перевернул снимок.
– «Победителю! Желаю новых побед!»
– Здесь нет обращения. Я не знаю, как она к нему попала.
– А кому вы ее дарили?
– Не помню. Это было давно.
– Обычно такие вещи запоминаются. Победителей в жизни немного.
– Значит, это была не настоящая победа. И победитель – тоже. Рядовой.
Комиссар помолчал, потер мочку уха.
– Всё-таки странная смерть… Эксперт сказал, что он взял руль на себя, как летчики берут на себя штурвал, набирая высоту, – он словно размышлял вслух.
– Взлететь решил?
– Ну да. Полетать… Хорошо хоть, на проселочной дороге, не на шоссе.
«Полетать… Я тоже захотела…» – пронеслось в голове.
Комиссар внимательно следил за ее реакцией. Тоня внутренне собралась, спросила с деловым видом:
– Это всё? Мне пора в оранжерею.
– Кстати, об оранжерее! – оживился он. – Займу минуту. Я прочитал про эти сорта падуба. Одолел латынь. И знаете – опасные вещи пишут. Вы ведь в них разбираетесь?
– Я – садовод молодой. О падубах вам лучше с герром Белкинсом поговорить.
– Ага! А он – садовод старый. И опытный.
– Он, вообще-то, не садовод… – Тоня запнулась. «А кто он?» – Он бизнесмен. Коммерсант.
– А-а… Коммерсант, – уважительно кивнул комиссар. – Герр Рохельчик ведь ему что-то продавал? Что у него был за товар?
– Я не знаю.
– А вот его жена говорит – дорогая старинная брошь. Муж хотел продать. Искал покупателя. А сейчас нет ни броши, ни денег. Жена подала заявление. Надо разбираться.
Он покачал головой, как будто в задумчивости, но тут же словно спохватился и даже прихлопнул ладонью себя по губам.
Поднялся:
– Благодарю вас.
– Я провожу, – Тоня тоже встала.

В дверях комиссар повернулся, протянул визитку.
– Если что вспомните – позвоните.
Комиссар вышел из дома уже без прежней хмурости.
Похоже, сегодняшний разговор что-то для него прояснил.

«Увидел, как я растерялась… – догадалась Тоня. – Еще бы не растеряться… Значит, Генрих купил брошь и скрывает это. А автомобильная авария… Подстроена? Но как? Генрих был дома. А если не купил? Если Рохельчик ехал с брошью? Где она теперь? А если его ждали по дороге? Тогда Генрих здесь ни при чем… И еще это: «Взлететь захотел»… «Полетать…»
Она вернулась на кухню, подошла к окну.
Комиссар уже стоял у машины. Перед тем как сесть, он поднял голову, увидел ее и махнул рукой.
Она тоже подняла руку.
Машина медленно выкатилась со двора.

Тоня оглянулась на дверь Берты. За ней было тихо.
Она осторожно подошла к двери Ника. Теперь он ее не запирал.
Она бесшумно открыла дверь и быстро вошла.
Ник был в лаборатории. Сидел за столом, заваленным исписанными листами, раскрытыми книгами и тетрадями… Свеча в старинном подсвечнике почти догорела, оплыв воском. «Всю ночь писал…»
– Ник, собирайся и уходи!
Он поднял голову.
– А Генрих?
– Да забудь ты о Генрихе! О себе думай! Уезжай домой. Ты ему ничего не должен. Ты уже всё для него сделал, – горячо убеждала его Тоня. – Марина пропала. Комиссар только что был здесь.
Ник молча смотрел на нее. Потом медленно поднялся.
– Хорошо.
Он вышел и вернулся. В одной руке он держал коричневую склянку, в другой – икону Спаса.
– Тогда возьми это…
Тоня не спешила брать.
– Возьму. Но если ты обещаешь уехать. В доме сейчас никого нет.
– Я уйду ночью. У меня есть ключ.


Побег

– Опять приходил комиссар. Он вас в чем-то подозревает.
– В чем?
– Я не поняла, но он спрашивал про брошь Рохельчикаа!
– Ты ничего не сказала ему?
– Нет.
– Черт, зря я тогда показал тебе эту брошь,  – с досадой посмотрел он на Тоню. Взгляд его был тяжелым.
– А хочешь знать всю правду?
– Нет.
– Правильно. Лучше ее не знать. Тем более что ты – соучастница.
– Соучастница? В чем? В том, что вы напоили его своим напитком? Он ведь «взлететь захотел». Я тоже… летала.
– Ну вот, сама и ответила. Сиди дома тихо. Не высовывайся. Я всё улажу. Не думай сбежать. Берта присмотрит за тобой. Ты, наверное, и про Ника успела узнать? Любишь совать нос куда не следует!
Тоня промолчала. Генрих ждал, испытующе глядя на нее. И она сказала:
– Он болен.
– Он счастлив. Занимается любимым делом. У него здесь есть всё. Что он будет делать, когда вылечится? Его объявят сумасшедшим из-за его желания переписать Библию! Да добрые христиане забили бы его палками! Что молчишь?
– Я не знаю, что сказать...
– Он тоже соучастник. Кстати, что тебе дала Марина и велела спрятать?
– Когда?
– Перед поездкой в горы?
– Ничего. Только свой лыжный костюм.
– Ладно. Потом к этому вернемся. Иди спать. И дай мне свой телефон. Давай-давай! Не отбирать же силой!
Тоня положила телефон на стол и вышла.
Вернувшись к себе, она заперла дверь, быстро собрала вещи и задвинула сумку за шкаф. Спустилась вниз за пальто и шляпой. Но оба шкафа в прихожей были закрыты на замок. Интересно! А двери? Входная дверь была закрыта.
Тоня прокралась к черному ходу. Дверь на лестницу тоже оказалась закрытой...
«Ну всё. Мне кирдык!» – подумала Тоня неожиданно спокойно.
– Ничего. У Ника есть ключ…
Она уже было направилась к нему, но остановилась: «Нет. Мешать ему не буду. Уйду утром. Проскочу через хозяйство Берты».
И пошла спать.

***

Тоня встала рано утром. На улице было сумеречно. Свет она включать не стала. Быстро умылась, натянула лыжный костюм Марины, надела свои зимние ботинки. Подошла к окну. Рассвет только начинался. Ворон, казалось, сидел нахохлившийся и недовольный. 
– Прощай! – прошептала она.
Взяла икону. Спас Нерукотворный спокойно смотрел на нее из предрассветного сумрака. «Ты всё делаешь правильно».
– Спасибо.
Она уложила икону в сумку, еще раз повторила про себя номер телефона комиссара, сунула визитку в карман куртки.
Вышла из комнаты, тихо прикрыла дверь и прислушалась.
Дом спал.
Почти бегом спустилась на кухню.
Проскользнула в дверь Берты. Остановилась. Впереди послышались шаги. Тоня мгновенно юркнула за ширму, прижав к себе сумку. Мимо кто-то прошел.
Берта.
Через щель Тоня увидела ее спину в темном платье. Берта остановилась у полки и стала перебирать какие-то пакеты.
«Если сейчас выскользну, она меня увидит», – Тоня осталась стоять, стараясь не дышать. Было душно.
«А если так и не уйдет?» Она покосилась на закрытое окно. Потянулась, чтобы приоткрыть его, но побоялась. Зато заметила, что машины Генриха во дворе нет. Повезло.
На подоконнике лежал старый телефон. Тоня осторожно взяла его и сунула в карман куртки.
Наконец, Берта закончила возиться и ушла на кухню, прихлопнув за собой дверь.
И Тоня тут же выбралась из-за ширмы и на цыпочках побежала к выходу.
Черный ход был открыт. Еще одна удача.
Она выскочила наружу, сразу открыла крышку телефона, набрала номер комиссара и нажала зеленую кнопку. И вдруг сверху раздалось карканье...
Тоня подняла голову. Прямо над ней было окно ее комнаты. Там каркал ворон. Она машинально нажала кнопку еще раз.
Ворон перевернулся вниз головой.
Это не телефон… Пульт от ворона.
«Значит, это Берта меня пугала? Зачем?»
Тоня положила пульт на скамейку, подняла с земли сумку, выпрямилась…
И замерла.
Перед ней стояла Берта.
Уже не в платье, а в черной куртке с капюшоном на голове и в брюках.
По выражению лица было ясно: она стояла не для того, чтобы проводить ее…
Лицо Берты было неподвижным. Только глаза смотрели холодно и жестко.
Тоня поежилась.
Они молча стояли напротив друг друга.
Тоня оглянулась по сторонам. Никого, кто бы пришел на помощь. За высокими кустами туи с дороги их не видно… Нет любопытной соседки во дворе. «Когда нужно – ее нет!»
И она пошла напролом, прямо на Берту.
Та с дороги не ушла, решительно и зло сбросила капюшон с головы. Волосы рассыпались по плечам, она быстро собрала их на блестящую заколку.
Застыла, широко расставив ноги. «Брунгильда!»
Потом медленно размяла пальцы левой руки, словно готовила руку к удару.
Отступать было некуда. Тоня со всей силы швырнула в Берту сумку. Она сбила ее с ног...
Тоня бросилась мимо нее к калитке, но Берта, лежа на земле, подставила ногу. Тоня упала, тут же вскочила. Вскочила и Берта. Сунула руку в карман куртки, что-то выхватила и пошла на Тоню.
«Нож?»
Нет. Нож так не держат. Так держат карандаш. Она, будто собралась поставить в воздухе подпись.
Тоня всмотрелась: шприц…
Она испуганно попятилась, споткнулась о сумку и упала.
Берта мгновенно оказалась рядом. Прижала ее коленом к земле, навалилась всем телом и направила иглу в шею. Тоня обеими руками вцепилась в запястье Берты, с трудом удерживая иглу на расстоянии, которое медленно сокращалось.
Берта была очень сильной…
И тут раздался телефонный звонок.
Берта непроизвольно глянула на карман, откуда шел звук, придавила Тоню локтем к земле и другой рукой потянулась за телефоном.
И тогда Тоня изо всей силы оттолкнула ее руку от себя.
Берта охнула и схватилась за горло, куда воткнулась игла.
И глаза ее широко раскрылись. Она только хрипела…
Потом боком навалилась на Тоню. И затихла.
Тоня столкнула ее с себя. Села, тяжело дыша. Взглянула…
Берта лежала с закрытыми глазами, привалившись к каменным плиткам. Рядом валялся телефон. Он названивал какую-то легкомысленную мелодию.
Она подняла его:
– Алло…
– А-а... где Берта?
Тоня посмотрела на неподвижное тело.
– Она… здесь.
– Сейчас буду. Никому не звони.
– Да.
Тоня посидела, потом набрала номер комиссара:
– Приезжайте… Кажется, здесь только что произошло убийство.

***

Домой Тоня вернулась лишь через несколько дней. На нее сразу навалились срочные дела: письма, неоплаченные счета, разные требования… Она, как никогда, была им рада. Они отвлекали от воспоминаний.
Вспоминать фотографию мертвой Марины – с раздувшимся лицом, в изрезанной куртке, лежащей в раскопанном снежном сугробе, – было страшно.
«Куртку-то зачем?»
«Искали что-то…»
«Для этого отрыли?»
«Да. Но поэтому ее и нашли…»
Перед отъездом она зашла в полицейское управление попрощаться с комиссаром Вольфом.
Ждала в коридоре, пока тот заканчивал разговор. По обрывкам фраз, доносившимся из кабинета было понятно, что разговор идет жесткий.
«Почему сразу не показал… Нашел в снегу… рядом… Это же серьезная улика…» – почти кричал комиссар. «Подчиненного распекает», – поняла Тоня.
Вскоре дверь открылась и из кабинета вышел толстый полицейский. У него был глуповатый, но самодовольный вид. Закрыв дверь, он щелкнул каблуками и пошел по коридору, печатая шаг.
Выглянул комиссар.
– Проходите.
Тоня вошла.
– Присаживайтесь, – комиссар подошел к столу, рассеянно повертел в руках прозрачный пакет с чем-то блестящим, отложил его в сторону.
Посмотрел на Тоню.
– Я зашла попрощаться. Я уезжаю.
– Счастливого пути! И спасибо вам за помощь.
– А что будет с герром Белкинсом? Его посадят?
– Нет. Против него ничего нет.
– Как нет? А фрау Белкинс кто убил?
– Эксперт определил по направлению укола, что смертельную инъекцию ей сделал левша. Герр Белкинс правша. А вот Берта Штауб… Вы же сами сказали, что для удара она готовила левую руку. Но и это еще не доказывает, что убила именно она. Там мог быть кто-то еще.
– А герра Рохельчика кто опоил галлюциногенами? Что он взлететь захотел?
– Адвокат утверждает, что это сделала Берта Штауб.
– Как говорят в таких случаях следователи в фильмах: «И какой у нее был мотив?»
– Motiv? – удивился комиссар и вдруг, игриво перебрав в воздухе пальцами, легко напел: «La donna е mobile...» Потом смущенно кашлянул и уже серьезно сказал: – Из  личной неприязни. Хотя… доказательств тоже нет.
– Она – орудие в руках Белкинса!
– Это только красивые слова. Как из пьесы.
– А брошь? Вы нашли ее?
– Нет. Машина сгорела. 
– В общем, ушел герр Белкинс от справедливого возмездия.
– Его вина не доказана.
– Не первый раз, – сказала Тоня и добавила: – К сожалению.
Комиссар только развел руками.
– Скажите… а кто она – эта Берта Штауб?
– Берта Штауб… – комиссар заглянул в бумаги. – Переселенка из Сибири. Была замужем за Генрихом Штаубом. Сейчас в разводе. Он уехал назад.
– Она что… русская? – задохнулась Тоня от удивления.
– Да. А почему вас это удивляет?
– Русская… – потрясенно повторила Тоня, всё еще не веря.
– Да. Муж – из немцев. Берта Штауб, как жена…
– Да… – кивнула Тоня, приходя в себя. – Генрих Штауб из ссыльных немцев…
– Их ссылали в Сибирь. Вот возвращаются… – комиссар незаметно взглянул на часы.
– Извините. Еще минуту… Какая у Берты Штауб девичья фамилия?
– Момент… – комиссар снова заглянул в бумаги. – Мыльник…
Тоня замерла.
– …Бронислава.
– Броня… – выдохнула она.
– Здесь переселенцы часто меняют имена, – пожал плечами комиссар. Потом внимательно посмотрел на нее:
– Вам это что-то говорит?
– Да. Светловолосый «Зигфрид» нашел свою Брунгильду… и оставил погибать.
– У мужа было другое имя, – заметил он, снова глянув в документ. – Геннадий.
– Я знаю. Геныч.
– Брунгильду… погибать…
Комиссар внимательно посмотрел на Тоню, потом взглянул на пакет на столе. Помолчав, достал из ящика стола еще один.
Положил пакеты рядом. Тоня подошла.
Сквозь прозрачный полиэтилен блестели одинаковые заколки.
«Как у Берты тогда во дворе…»
– Одну я нашел на месте аварии Рохельчика…
Тоня посмотрела на комиссара: «Вот и доказательство?»
Комиссар усмехнулся.
– Шульц… а ты иногда бываешь полезен.


Находка

Вечером Тоня разбирала вещи после поездки. Достала лыжный костюм Марины. На коленях брюк и локтях куртки темнели пятна. Испачкала, когда дралась… Надо отдать в чистку.
Она расстегнула молнии на многочисленных карманах. Из одного вытряхнула свернутый платок. В нем был лепесток розы. Мягкий, живой. «Может, он меня и спас?» Тоня снова бережно завернула его в платок и отложила в сторону.
Стала сворачивать куртку и тут заметила, что шов на плотной плечевой вставке разошелся, и вставка немного отошла от плеча. А сможет ли она сама ее пришить? Подсунула под нее палец, проверяя толщину...
Внутри что-то было. 
Тоня аккуратно подпорола шов, приподняла вставку и увидела под ней маленький плоский пакет.
Она осторожно вытащила его и открыла.
Внутри лежали аккуратно сложенный  лист бумаги, пластиковая банковская карта на имя Марины и маленький сверток, обернутый полиэтиленом и заклеенный скотчем.
Тоня разрезала пленку, развернула... 
И замерла.
Это была золотая булавка с янтарной головкой.
Та самая, которую «Х» подарил Марине.
Она нетерпеливо взяла лист бумаги.
На нем был план местности. В институте Тоня занималась спортивным ориентированием и без труда разобралась в условных знаках: лес, болото, возвышенности с бергштрихами, ниточки дорог, два черных квадратика домов...
«Азимутнём?» – говорил Корней, самый опытный ориентировщик. Он всегда шел напролом.
И еще на плане был крестик. Четкий, жирно обведенный.
Внизу от руки были подписаны область, район, место выхода...
Сибирь.
Крестик – это место схрона. Этот план и искал Генрих.
И с этим планом Марина собиралась бежать? С кем? С Кондратом?
Тоня долго сидела, разглядывала условные знаки. Всё было прочерчено и указано очень подробно и понятно.
Потом она так же долго разглядывала янтарную булавку.
В прозрачном янтаре с вишневым отливом искрились тонкие трещинки. Золотые лепестки с бриллиантами, янтарный наконечник, тоненькая золотая цепочка…
– Необыкновенно красиво! – как и тогда в Сибири, восхищенно прошептала Тоня.
«А что, если…»  – мелькнула неожиданная мысль.
А что, если поехать и найти этот схрон? Что в нем?
Еще раз увидеть Сибирь. Те места, где она когда-то жила и работала, юная и романтичная, а теперь – уже опытная и, надо надеяться, умная!
Со стены спокойно смотрел Спас Нерукотворный.
«Ты решила правильно».
– Спасибо.



Собралась она быстро. Коричневая склянка лежала в чемодане. Закончив необходимые дела, купила билет на самолет в Москву.

Самолет оторвался от земли.
Тоня смотрела в иллюминатор.
Она еще не знала, что ее уже ищут.