Маленькая империя

Выйдя  замуж  в  двадцать  лет  по  страстной и, как  потом  выяснится,  единственной  любви к  человеку военной  профессии,  который  был  старше  её  на  12  лет,  что  по  всем  гороскопам  соответствовал  ей  идеально,  она,  отличаясь  с  детских  лет  мирным,  хотя  и  замкнутым  характером,  стала  тихо  и  властно   осуществлять  строительство  своей  маленькой семейной  крепости.  В  рамках  этой  крепости и  утвердилась  её  империя. Она  мечтала  о  дочке, но  родила  трёх  сыновей. Впрочем,  дочка  могла  бы  появиться  в  первый  послевоенный  год, но  синклит врачей,  обслуживающий   членов  семей  военной  академии,  где ,  вернувшись  с  фронта,  стал  служить её  муж-генерал,  почему-то  решил,  что  роды  ей  противопоказаны,  и  несостоявшийся  зародыш  был  извлечён  из  чрева  матери. По  всем  показателям  была  бы  дочка, которой  так и  не  суждено  было  появиться  на  свет.  Знать  об  этом  нельзя  никому,-прежде  всего  подумала  Еленушка. - Особенно  Феде.  Ведь  мечта  о  дочке была  навязчивой  мечтой  с  самых  первых  дней  их  совместной  жизни.    Зато  незадолго  до  смерти  тётка,  скрипя  сердцем,  поведала  мне  эту  тайну,  вслух  подсчитав,  что  этой   дочке  было  бы  уже   полвека…
Управлять  мужской  империей  было  нелегко. Вечный  страх  за  сыновей.  Вечный  риск  быть  не  услышанной,  игнорируемой,  обманутой  в  своих  лучших  ожиданиях,  преданной  во  имя  блудниц  и  прочих  маркитанок,  которые  вечно  цеплялись за    возок, который  тянула  она,  единственная  женщина,  домоправительница,  споручница  и  хранительница  семейного  очага.
В  самом  деле  управлять  мужской  империей,  наверное, могла  только  она.  В  её  маленькой  руке,  сильно  искривлённой   в  старости  от  бесконечной  чистки  картошки   (мужчины    всем  гарнирам  предпочитали  только  картофель)  и  ежедневной  возни  на  кухне за  приготовлением    обильных  завтраков,  обедов  и  ужинов  на  ненасытный  мужской  желудок,  сосредотачивались  все  рычаги  управления  этой  маленькой,  но  крепкой  империей. Свой  великодержавный   трон  то  в  виде  кухонной  табуретки  ( утром    и  днём),  то  в виде мягкого    кресла,  стоящего  перед  телевизором  (по  вечерам),  она,  конечно,  не  собиралась  уступать  никому.  Её  слово  было  делом,  руководством  к  действию,  когда   что  покупать,  что  носить,  где  учиться,  где  работать,  на  ком  и  когда  жениться,  где  жить  с  жёнами  и  чтобы  непременно  ладить  с тёщей  и  тестем, -  вот  еженедельный  наказ  сыновьям  за  воскресным  завтраком,  когда  вся  семья  собиралась  в  большой  комнате  за  круглым  столом.  Как  правило, эти  семейные  сборища  ограничивались  осенне-зимним  сезоном,  когда  толстые  стены старинной  московской  квартиры (здание,  предназначенное  в  екатерининские  времена   для казарм)  не  пропускали  никаких  посторонних  звуков.  С  весны  по  глубокую  осень ,  когда  генеральская  чета отправлялась  на  подмосковную  дачу,  квартира  либо  пустовала,  либо  подвергалась  налёту разгульных   братьев.  Предугадать  их  появление  было,  конечно,  невозможно.  Всегда  партизанский  наскок.  Гусарская  баллада.  «Пирует    с  дружиною  вещий  Олег»!
Моего  среднего  двоюродного  брата  звали  Владимир. Он  был  самым  сильным  среди  них. Старший  Владислав,  Славка, с  детства  слегка  заикался (на  него  налетела  скаковая  лошадь), что  впрочем  ему  не  помешало  сделать  военную  карьеру  и    дослужиться  до  майора. Младший  Юрик,  когда  ему  ещё  и  не  было  года,  чуть  не  умер  в  эвакуации,  и  потому  считался  самым  болезненным.   Но  Володя  был  сущий  богатырь.  И  он  рано, ещё  в  школьные  годы,  стал  мастером  спорта. Он  бредил  футболом.

  В   Удельной,  куда  40  лет со  всем  скарбом  выезжали  на  одну  и  ту  же  съёмную  дачу,  только  и  разговоров  про  футбол  и  погоду.  Братья  прослушивали  все  радиорепортажи  про  футбольные  матчи,  младший  Юрик  даже  нередко  плакал  навзрыд,  когда  проигрывала  его  любимая  команда.  Зато  тётушка,  дядюшка  и родственницы-приживалки  интересовались   прогнозами  погоды.  Не  прослушав  прогноз  на  завтра,  не  садились  за  стол  пить  традиционный  ежевечерний  чай  с  пирожками  или  бутербродами. Чаепитие,  даже  в  дождь,  совершалось  на  веранде,  увитой   плющом.  Но  вот  сводка  о  погоде  отзвучала,  и разгорался  спор  о  футболе.  Футбол  был  идолом,  богом,  смыслом  жизни,  формой  существования. Едва  проснувшись  и  позавтракав  всё  на  той  же  веранде,  братья  исчезали   за  дырявым  забором  маленького  дачного  стадиона. И  так  до  вечера,  пока  тётка,  принарядившись,  не  звала  меня  на  станцию  встречать  дядюшку.
          Персональные  машины  для  генералов  были  отменены  в  конце  сороковых –начале  пятидесятых  годов,  и  дядюшка  после  работы  возвращался  на  дачу  электричкой.  Мы  шли  мимо  однообразно  расставленных  дач,  я  по  привычке  разглядывала,  что  происходило  за  частоколом  дачных  заборов.  Ничего  интересного:  всё  те  же  плетёные кресла,  провисшие  гамаки,  мелкие  собачонки,  тявкающие  или  виляющие  хвостом. Чаепитие  на  веранде  или  в садовой  беседке . Неубранная  со  стола  посуда. Бочки  для  дождевой  воды.  Жалкие  цветники  или  плодово-ягодные  кустарники. У  платформы  тётка  останавливалась,  приценялась  к  грибам,  которые  торговки  выносили  на  лестницу,  ведущую  к  платформе.  Тётушка  любила  лисички.
   Подходила  электричка.  Дядюшка  соскакивал с  подножки,  и  мы  оказывались  в его  объятиях. Безобидные  шуточки.  Милые  приколы. Возвращаясь,  я  шла  обычно  впереди,  а  тётушка  с  дядюшкой  мирно  обсуждали  мелкие  новостишки.   Дядюшка  покрякивал  и  поддакивал:   он    никогда  супруге  не  противоречил.  Иногда  ворчал  на  сыновей,  но  больше  для  порядка. Братья  ждали  его  с  нетерпением. В  военной  академии,  где  он  служил  после  войны,  культобслуживание   было  на  высшем  уровне:  можно  было  заказать   билеты  на  любой  спектакль,  концерт,  балет  и,  конечно,  на  футбольный  мачт.  На  стадионах  кипели  нешуточные  страсти,  братья  были неутомимыми  болельщиками  за  свои  любимые  команды.  И заказывали  отцу  билеты  на  самые острые  состязания.  И  братья  терпеливо  ждали,  когда  отец,  умывшись  и  переодевшись,  откроет  свой  портфель  и  достанет  вожделенные  билеты  на  состязание  между  ЦДКА  и  Динамо,  между  «Крыльями  Советов»  и  «Спартаком».  Они  стояли  в  покорной  позе,  напоминая  собачек,  заглядывавших  в  глаза  хозяину. И вот их  грузинские  с  поволокой  глаза  загорались,  когда  дядюшка  доставал  из  портфеля  билеты  на  футбол.  И  опять братьев  сдувало  как  ветром. Они  убегали  на  свой  любимый  стадион.
   Вова  выглядел  старше  своих  лет.  Высокий,  стройный,  с  мощной  мускулатурой,   с  обезоруживающей  улыбкой,  которая  вполне  заменяла   красноречие,  которым  он  не  отличался. Он  рано  пристрастился  к  танцплощадкам,  где  в  послевоенные  годы  разновозрастные  девицы  за  отсутствием  кавалеров  танцевали  с  подружками. От  желающих  с  ним  протанцевать  не  было  отбоя.  Он  не  знал  отказов.  Стадион,  как  и  танцплощадка, -это  его  маленькая  империя, не  ведающая  поражений.  В  школе  он  тоже  был  среди  лучших.
  - Мам,   тебе  подарок, -  небрежно  бросил  он  походя,  вернувшись с  последнего  экзамена.-Открой  чемоданчик.  Подарок  лежит  сверху!
Это  была  благодарственная  грамота  родителям  за  успехи  и  примерное  поведение  сына.
Пора  было  подумать  о  будущем.  Впрочем,  в  маленькой  семейной  империи  об  этом  уже  думали  давно.  На  столь  удачливого  сына  делалась  определённая  ставка.  Ему  уже  несколько  лет    давала   уроки  английского  языка  преподавательница  из  военной  академии.  Хорошее  знание  иностранного  языка  приоткрывало  дорогу  в  МИМО.  Правда,  туда  без  блата  не  поступишь… Но  иметь  ввиду  этот  вариант  надо…  С  его  собственными  видами  на  будущее  никто  считаться  и  не  думал:  ведь  он  хочет  быть  футболистом  и  поступить  в  институт физкультуры!  Блажь  какая-то!   Это  пройдёт.
  - Нет,  я  слушать  не  желаю,- сказала  мать. - Никаких  футболистов.
Диалог  проходил  на  дачной  веранде.
- Тогда  в  морское  училище! -  он  просительно  глянул  на  мать.
- Нет,  я  также  против  морского  училища!  Категорически.
Спорить  с  маленькой  империей  было  бесполезно.
- Тогда  я  женюсь.  Есть  такая  хорошая  девушка… Хочешь,  покажу?
- Квартира  у  неё  есть?   Ты  был  у  неё  дома?  С  кем  она  живёт?
- Был…  Она  живёт  с  родителями…
- Без  квартиры  не  женись… Да  и  рано,    ещё  не  нагулялся.  Вот  нагуляешься,  тогда  и  женись.  Ищи  невесту  с  квартирой.
  В  маленькой  империи  были  свои  непререкаемые  взгляды  на  жизнь.
Вместо  морского  училища  его  определи  в  какое-то  сверхсекретное  военное  училище  в  Риге. Туда  стремились  пристроить  своих  сыновей   отцовские  сослуживцы  по  академии. Отбор  очень  строгий. Смотрели  не  только  на  успеваемость,  но  и  на  физическую  выносливость. Вова  подходил  идеально. Такого  крепыша ещё  поискать  -  по  всей  стране  не  найдёшь.
Итак,  Рига.  Облачился  в  форму    курсанта   с  самолётиками  на  погонах,  пообтёрся  среди  ребят. Кое  с  кем  подружился.   В  увольнительную  скатал  на  взморье.  Побродил  по  дюнам.  Поглазел  на  местных  светловолосых  девушек,  холодноватых  и  сдержанных,  не  похожих  на  развязано  общительных  москвичек. Впрочем,  ухаживать  он  за  ними  не  собирался,  он  искал контингент  подоступней:  ведь  жениться  рано, ещё   не  нагулялся, -  прочно  засели  в  голове  слова  матери. К  этому  деликатному  делу    ещё  дома  успел  приобщить  старший  брат.  Все  продавщицы  с  Домниковки,  особенно  те, что   могли  принести  хрустящие   огурчики  и  упругие  грибочки  в  качестве  закусона  к  поллитровке,  уже   переходили от  старшего  брата  к  среднему.  Акция передачи  от  одного  партнёра  к  более  младшему  другому  проходила  чаще  всего  в  генеральской  спальне ,  которая  пустовала  с  мая  по  октябрь,  т.  е.  весь  дачный  сезон  огромная  квартира  на  Садово-Спасской  была  в  распоряжении  разгульной  молодёжи.
Как  только  завершился  дачный  сезон,  мать  с  отцом  навестили  сына  в  Риге. Мать  привезла  домашней  снеди,  отец  пообщался  с  начальством  и  был  доволен  сыновьими  успехами,  особенно  спортивными. Вова  играл  в  футбольной  команде.  Родители  остановились  в  маленькой  гостинице  при  местном  Доме  офицеров,  недалеко  от  вокзала   на  одной  из  оживлённых  улиц  латвийской  столицы.  Улица  сверкала  витринами  магазинов,  в  которых  даже  на  взгляд  взыскательного  москвича было  полно  необыкновенных  вещей.  И  сбылась  голубая   мечта  родительницы:  она  купила   чайный  сервиз.  Сбылось  и  пожелание  генерала: в  ближайшей  фотографии  отец  и  сын  при  мундирах  запечатлелись на  снимке,  размноженном  для    родных  и  знакомых. Вскоре  к  нам  в  город  Горький  пришло  письмо,  в  которое  была  вложена  эта  фотография. Она  хранилась  у  меня  полвека,  пока  я  не  сдала  её  вместе  с  другими  фотографиями  генерала  в  фонды  музея  Российской  Армии.  Однако,  воинская  слава  Вову  обошла. Играя  в  футбол,  он  сломал  ногу  и  попал  в  госпиталь,  откуда,  тоскуя  по  дому  и  родным,  написал  письмо  даже  нам.  Я  ему  ответила,  но  переписка  оборвалась. Вылечившись, он   был  комиссован,  демобилизован  и  вернулся  на  Садово-Спасскую  как  ни  в  чём  не  бывало. Его  быстренько  определили  в какой-то  авиационный  цех   с   тем,  чтобы  под  осень  поступить в  Авиационный  технологический   институт  им.   Орджоникидзе.  Судьба  его  была  решена.  Но  курсантская  дружба  продолжалась.  Однажды  в  квартиру  на  Садово-Спасской  заявились  гости  из  Риги  в  форме  курсантов  лётного  училища.  Они  были  с миловидными  светловолосыми  девушками,  словно  сошедшими  с  обложек  модных  журналов.
   - Это  ребята,  с  которыми  я  начинал  учиться. Они  женились  на  рижанках.   Красивые,  не правда  ли?  -  Вова  вопросительно  взглянул  на  меня.  Я  пожала  плечами.
Но  теперь-то  мне  слышится  в  этой  вопросительной  интонации  некоторое  сожаление,  что  красивые  девушки   предпочли  не  его,  хотя  он и  не  претендовал  на  их  красоту  и  свободу  выбора.  Ведь  жениться ему  было  рано.   Так  было  заведено  в  маленькой  империи.
     Жизнь  вошла  в  привычную  колею.  До  института,  что    на  Петровке , чаще  всего  он  добегал  пешком.  Втянулся  в  свой  любимый  спорт.  Играл  за  честь  института.  Познакомился  со  старшекурсником  Владиславом  Волковым.  Отличный  парень.  Замыслы  у  него  космические.  Владислав  был  старше  Вовы,  серьёзней,  целеустремлённей.  Владислав  мечтал  попасть в  группу  космонавтов,  что  ему  и  удалось.  В 1969  году  Волков  участвовал  в  групповом  космическом  полёте  ( «Союз- 7»),  а  в   июне  1971  под  командой  Добровольского  вместе  с  Пацаевым  осуществлял  стыковку  с  космической  станцией  «Салют»  на  корабле  «Союз-11».   При  спуске  на  землю  произошла  разгерметизация  и  после  приземления  космические  пилоты  были  обнаружены  сидящими  в  креслах без  признаков  жизни. Так  закончилась  их  вахта.  На  торжественных  похоронах   героев  Вова  присутствовал,  а  потом  хвастал,  что  учился  вместе  с  будущим  космонавтом.  Самому  ему  хвастать  было  особенно  нечем.  Он делал  безоблачную  карьеру  в  Госплане.  Впрочем,  не  совсем  безоблачную.  Однажды,  будучи  в  командировке  в  каком-то  южном  городе,  он  напился  до  чёртиков  и  померещилось  ему,  что   он     не  сын  генерала,  а  самого Никиты  Сергеевича  Хрущёва,  тогдашнего  генсека, т.е.  первого  человека  в  государстве.  Об  этом  он  почему-то  объявил  в  самолёте,  когда  перелетал  из  пункта  одного  командировочного назначения  в  другой.  Когда  же    самолёт  совершил  посадку,  у  трапа  его  поджидала  милиция:
  -Где  тут   сын  Хрущёва?  И  поволокли   в  камеру  временного  задержания.  До  выяснения.   Дело  в  том,  что  к  тому  времени  из  детей  Хрущёва  здравствовала  лишь  дочь Рада  (вместе  с  мужем  Аджубеем,  редактором  газеты  «Известия»),  а  сын  его  давно  погиб  на  фронте.  Протрезвев,  Вова  стал  проситься  домой.  Ему  разрешили  позвонить  отцу.  Генерал  тут  же  вылетел  выручать  сына.  Словом,  Вова  был  большой  фокусник!
     В  институте     он    быстро  сообразил,  что  без  «шпор»  на  экзаменах  не  обойтись.  И  перед  каждой  сессией  в  их  квартире  на  Садово-Спасской   за  большим  круглым  столом  собирались   однокурсники   и  строчили «шпоры»  на  узких  полосках  бумаги,  сложенных  гармошками. Сдача  каждого  экзамена отличалась  обильными  возлияниями. И  мне  иной  раз  выпадало  сомнительное  удовольствие  пригубить  одну-другую  рюмку  водки.  Кроме  водки  здесь  ещё   на  одном  дыхании  любили  хряпнуть   чекушку  чистого  спирта.  Это  считалось  высшей  доблестью.  Закусочку  к  столу  поставляли,  как  уже  было   сказано,   смазливые  продавщицы  из  полуподвальчиков  на  Домниковке,  где  вечно  ошивалась  всякая  пьянь,  прибиваемая,  как  грязная  пена, к  недоброй  славе Комсомольской  площади,  площади  трёх  вокзалов.
   О,  боже,  что  потом  начиналось!  Генеральская  спальня,  меблированная   трофейной  рухлядью,  превращалась в  ристалище   эротических  забав,  сопровождаемых  отборным  матом.
Я  привычно  направлялась  в  так  называемую  детскую,  большую  светлую  комнату,  где  возле  квадратного,    никогда  не  зашторенного   окна,     находился  письменный  стол,  а  вдоль   стен,  напротив  друг  друга , стояли   целомудренные  коечки  моих    братьев. Завернувшись  в   полосатое  солдатское  одеяло,  которым  всегда  эти  коечки  были  покрыты,  я  погружалась  в  сон. Толстые  капитальные  стены,  не дрогнувшие  с  екатерининских  времён,   не  пропускали  эротических  стонов  и  пьяного  бреда,  чаще  всего  нецензурного.  К  чести  братьев,  они  никогда  не  нарушали  мою  автономность ,  и  вторжения  собутыльников  я   не  опасалась.  Со  своей  стороны  им  не  приходилось  опасаться  и  моего  присутствия,  так  как  никаких  донесений  в  родительские  инстанции  от  меня,  разумеется,  никогда  не  поступало.  Тётка  эту  тактику  давно  поняла,  выспрашивая  меня  во  время  моих  заездов  к  ним  на  дачу:
 - Ну,  как  там  ребята себя  ведут? Всё  ли  дома  в  порядке?
- Да  всё  хорошо,  тётя  Лёля.  Дома  полный  порядок. Ребята  в  институте.  Вижу  их  редко.
Мой  ответ  не  очень  успокаивал  тётку,  подозревавшую  и  не  без  оснований  кое-что  похуже. Но  даже  при  всей  подозрительности  она, конечно,  не  могла  вообразить весь  этот   бедлам,  бардак,  Содом  и  Гоморру.  Бедные  родители,  как  вы  были  наивны  в  своих  страхах,  опасениях  и  подозрениях!  На  даче,  как  всегда,   царила  тишь,  да  гладь,  да  божья  благодать.  Дядюшка,  развалившись  в  шезлонге,  читал  газеты,  тётя  Маша  раскладывала  пасьянс   в  беседке, а  тётушка   раскатывала  тесто  для  вареников.   Хозяйская  болонка  дружелюбно  виляла  хвостом  на  веранде.
-  Ну,  от  вас  разве  добьёшься  правды?!  -вздыхала  тётка.-    Вот  на  той  неделе  отец  соберётся  в  город,  проверит…
  Сколько  раз  я  бывала  свидетельницей  этих  проверок.  Как-то  вхожу  под  вечер,  дядюшка  «разоряется»  на  Вову,  добродушно  и  улыбчиво  отбивающегося  от  отцовского  наскока:
-  Да,  что  ты,  пап!   Не  пил  я, сидел  с  товарищами,  готовились  к  сопромату.  Ну,  чё  пристал,  - и  он  скорчил   милую  гримасу,  рассчитанную  на  покорность  и  повиновение  родительской  воле. Он  возвышался  как  Геркулес  над седеньким  лысоватым  генералом,  чем-то  в  этот  момент  напоминающего   Кутузова   во  время  военного  совета  в  Филёвской   избе. Грозить,  увы,  ему  было  нечем.
   - Вот  я  матери  всё  расскажу!-  этой  угрозой  обычно  заканчивалась  проработка.
Но  ведь  у  Лёлечки  больное  сердце,  она  так  переживает  любую  неприятность,  исходящую  извне,  особенно  от  детей,  что,  конечно,  опасаться  этой  угрозы  было  бы  смешно. Я  смотрела, как  дядюшка  суетливо  набивал  потертый  портфель  провизией  и  торопился на  дачу,  а  Вова,  раскинув  своё  мощное  спортивное  тело  на  трофейном  кресле,  словно  удав ,  заглотивший  кролика,   переваривал  родительские  нравоучения,  флегматично  глядя  в  окно,  в  котором  сквозь  фиолетовую  дымку  загазованного  московского  вечера  чётко  вырисовывался  шпиль  гостиницы  «Ленинградская».
   -  Опоздала,  опоздала,-  иронически  сокрушались  полупьяные  девицы,  встречая  меня  в  дверях  квартиры,  когда  поздно  вечером  я  возвращалась  из  своей  уже  давно  ставшей  привычной  театрально-музейной  прогулки  по  необъятной  столице  и  её  пригородам. Сбросив  пропылившийся   за   целый  день  моих  неутомимых  скитаний  плащ,  я,  ничего  не  понимая,  вошла  в  комнату.  За  круглым  столом,  как  обычно  по  вечерам  уставленным   необходимым  реквизитом  питейного  заведения  (бутылками,  рюмками,  стаканами,  недоеденными  закусками),  царило восторженное  оживление.  Девицы   любовно  смотрели  на  Вову ,     взрываясь  аплодисментами  и  возгласами:
    - Какой  пассаж!  Вовочка,  ты  -  прелесть!  Стриптиз  в  нашем  кабаре  на  Садово-Спасской!  Непостижимо!  Какая  раскованность!
- Вовка  сейчас  голым  танцевал  на  столе! Вот  спектакль!  Чуть-чуть  ты  не  успела,  - жарко  шептала  мне  в  ухо  размалёванная  брюнетка,  которая    почему-то  уже  не  в  первый  раз  оказывалась  со  мной  рядом,  всячески  показывая  мне  своё  расположение,  и  не  зря,  как  оказалось   впоследствии.
   Он  с  ней  познакомился  на  пляже  в  Серебряном  бору,  куда,  как  обычно,  прибыл  в  сопровождении   шумной  и  слегка  проспиртованной  компании.  Расположились  в  излюбленном  местечке,  разлеглись  на  травке,  огляделись.  Ничего  примечательного  и  вдруг… Она  вылезала  из  воды,  обвитая  речными  лилиями  и  кувшинками, крупные  тугие  формы  её  обтягивал  экзотический  купальник, на  котором  по  красному  фону  разбегались  белые  лотосы. Из-под  резиновой  шапочки  выбивались  хорошо  выкрашенные  черные  локоны.  Она  бросила  в  сторону  Вовы  лучистый  дружелюбный  взгляд.  Подошла  сама.
- Во  что  играете,  мальчики?  Ах,  в  подкидного!  Помочь  вам?  Нет,  дурочкой  я  не  собираюсь  оставаться!
  Возвращалась  уже  вместе  с  Вовой.  Её  прозвали  Самсонией  за  весёлый  беспечный  нрав,  за  теплоту  и  сердечность  в  общении,  за  непритязательность  в  отношениях.  У  неё   нежный  лучистый  взгляд,  у  неё  приятный  грудной  голос,  у  неё  красивая  причёска,  а  главное,  она  хорошо  держит  ложку  и  вилку,  когда  сидит  за  столом.  Последнее  качество  было  высоко  оценено  генералом  и  было  решающим  для  продолжения  знакомства.  Вова  стал  всё  чаще  и  чаще приводить  её  в  дом и  всё  выяснилось.  Она  работала  телефонисткой  на  Центральном  Почтамте,  где  от  клиентов  нет  отбоя,  как  и  от  поклонников  тоже.  Была  замужем,  но  не долго. Семейное  счастье  не  сложилось,  о  чём  она  не жалеет. Живёт  вдвоём  с  матерью  в  однокомнатной  квартире,  куда  недавно  переехала  из  коммуналки.
   Самсония  всем  понравилась.  Бедный  генерал  ещё  не  отошёл  от  кошмара,  в  который  вверг  его  средний  сыночек.  Во  время  очередной  командировки,  напившись  пьяным,  он  представился  соседям  по  номеру  сыном  Хрущёва -,  тогдашнего  руководителя  советской  страны.  Самозванца  задержали  и  до  выяснения  обстоятельств   поместили  в  изолятор.  Сообщили  отцу.  Тот  поехал  его    выручать  В  Тбилиси  задумал  навестить  отцовскую  родню,  напросился  в  гости,  приехал,  но  не  устоял  на  ногах:  рухнул  прямо  в  прихожей.  Словом  мальчик  перегулял.  Не  пора  ли   жениться?
   Но  первым  решено  женить  старшего  сына  Славу.  Он  ещё  в  юности  избрал  себе  военную  карьеру  и  нёс  боевую  службу  на  самых  ответственных  рубежах.  Успешной  карьере, безусловно,  помогали  связи  в  генеральской  среде.  Отец  отслеживал  все  хитросплетения  в  расстановке  кадров  на  самых  выгодных (с  точки  зрения  карьерного  роста  и  денежного  довольствия)   и  на  всех  доступных  ему  позициях.  Мечта  тётушки  сводилась  к  приобретению  лесбосского   чайного   сервиза  и  настенного  ковра,  которые,  по  слухам,  можно  было  приобрести  в  ГДР. Нести  службу  в ГДР,  где по-прежнему  стояли  «оккупационные»  войска,  было  очень  выгодно  и  престижно.  Чего  только  оттуда  не  вывозили  -  и  гарнитуры,  и  посуду,  и  шмотки,  и  даже  машины,  ну  и  деньги,  конечно,  превращённые  в  сертификаты,  которые  на  родине    можно  было  отоваривать  в  спецмагазинах  под  названием  «Берёзка»,  где  иностранцам  дозволялось  покупать  всё,  что  душе  угодно,  а советским  людям  только  глазеть  на  роскошь,  как  на  витрины  в  музеях,  благо  что вход  туда  был  доступен  любому.
   Невестой  Славы  с  довоенных  полудетских  времён  считалась  Римма,  толстая  круглолицая  девочка,  которую  быстроногий  и  непоседливый  Славик  изводил  беготнёй  по  белёвским  садам  и  огородам.  Она  едва  за  ним  поспевала,  но  матери  только  умилялись  и  уже  сосватали  их  вполне  серьёзно.  Отцы  их  служили  в  гарнизоне,  расквартированном  в  Белёве,  и  дружили  между  собой.  Тётка  же  любили  вспоминать  белёвский    период  как  самый  светлый,  безмятежный  и  радостный  в  предвоенной  жизни.  Жёны  командиров  дружили  между  собой,  обменивались  кулинарными  рецептами,  поочередно  следили  за   детьми,  по  вечерам  с  нетерпением  ждали  своих  мужей,  чтобы  попотчевать  их  домашним  варевом.  Жизнь  тихого  городка  текла  по  старинке  патриархально.  Там,  как  уже  было  сказано,  Вова  и  родился  на    февральском    морозном  закате.  Слава  и  Римма  не  отходили  от новорождённого,  чем  ещё  сильнее  способствовали  сближению  семей. 
Встретились  после  войны  уже  повзрослевшими,  но  ненадолго.  Римма  поступила  в  историко-архивный  институт,  а  Слава  - в   Ленинградское  артиллерийское  училище.  По  моде  того  времени  вели  благопристойную  переписку.    Римма  отрастила  косы  и  укладывала  их  на  голове  венком,  отчего  становилась  ещё  круглее.    Обменялись    фотографиями.   Родители возобновили  довоенную  дружбу. Семейные  праздники  стали  общими.
   - Женись  на  Римме.  Я  Римму  люблю, -  советовала  тётушка,  когда  Слава  наскоком   появлялся  в  родной  семье.
-  А  я  ещё  не  нагулялся.  Мы  гусарим! -  ухмылялся  он  и  надолго  исчезал  в  неизвестном  направлении.
Как-то  он  меня  познакомил  с  классификацией  женских  ножек:  рояльные  (короткие,  круглые  и  толстые),  ножки-спички,  балетные  -  с  длинной  ступнёй.   Узнала  я  и  про  мышиные  зубки,  кошачьи  ужимки  и  коровьи  глаза,  поколения  меняются,  но  типажи  остаются.
   - Женись  на  Римме,-  снова  настаивала  мать.-  Другой  снохи  мне  не  надо.
Родители  Риммы   также  мечтали  об  этом  браке.  Её  отец-генерал   уже  договаривался  по  своим  инстанциям  о  переводе  будущего  зятя  на  службу  в  ГДР,  обещая  ему  новые  чины,  звания,  награды.  Дело  оставалось  за  малым  - надо  было  сделать  ПРЕДЛОЖЕНИЕ.  Славе,  ещё  не  ставшим  закоренелом  холостяком,   исполнилось  тридцать  три  года.  Римме  и  того  больше.
       Наконец  жениха  уломали.
- Ладно.  Женюсь.  С  Римкой  я  договорюсь. Тесть - добрая  душа.  Тёща  мне  давно  нравится!
  Свадьба  состоялась  в  апреле.  Эта  была  первая  свадьба  в  генеральской  квартире  на  Садово-Спасской.  К  прибытию  новобрачных  из  ЗАГСа    в  большой  комнате  был  накрыт  стол  с  богатой  снедью  и  выпивкой.  Невеста  была  в  сиреневом  платье,  обтягивающем  её  тучное  тело.    Широко  улыбающийся  рот,  обведённый  яркой  губной  помадой.    Модная  завивка.  Римма  оказалась  громкой  хохотушкой,  заливающейся  часто  по   поводу  и  без  повода. Она  чувствовала  себя  очень  уверенно.  Уверенно  вёл  себя  и  жених,  почтительно  выслушивая  велеречивые  тосты  и  многочисленные  пожелания  в  свой  адрес.               
     На  этом    церемониале  присутствовали  и  мои  родители.  Они  привезли  в  подарок  обшитый  бархатом  альбом,  открывавшейся  дореволюционной  свадебной  фотографией  бабушки  и  дедушки , намекая  тем  самым,  что  славный  род   потомков  почётного  гражданина  Нижнего  Новгорода  нуждается  в  продолжении.
Кричали  «Горько»!  Но  скоро  оказалось,  что  в  бочку  свадебного  мёда   попала  большая  ложка  дёгтя.  Чемодан  моих  родителей  почему-то  оказался  раскрытым.  Заглянув  в  него,  они  обнаружили  пропажу  крупной  суммы  денег.  Настроение  испортилось.  Поднялся   сначала лёгкий,  а  потом  всё  усиливающийся  переполох.
- Деньги,  пропали  деньги  и  в  моём  доме,-  стонал  генерал.- Какой  позор  на  мою  голову!   Тётушка,  стараясь  быть  невозмутимой,  хранила  молчание.  Но  кто  же  залез  в  чемодан?
Вспомнилось  предупреждение   Самсонии   во  время  какой-то  братской  попойки,  случайной  свидетельницей  я, как  всегда, оказалась:
      - Ты  свой  саквояжик  в  прихожей  не  оставляй,  а  деньги  держи  при  себе.  Здесь  по  сумкам,  чемоданам  и  карманам  лазают  то  и  дело.  Держи  ухо  востро!
Свадьба,  конечно,  была  испорчена.  Жених  с  невестой  и  её  родителями  поспешили   уехать  на  какую-то  дачу,  где  новобрачным   была  приготовлена  постель,  а  деньги  принялись  искать  всем  домом.  И  нашли.    Кафельный  пол  в  туалете   был   усыпан  дензнаками,  часть  которых  застряла  в  унитазе.  Тогда  ещё  не  знали,  что  улики  подобного  рода  надо  СЪЕДАТЬ!  Зато  Вова    спьяну  спал  беспробудным  сном  на  своей  койке,  уткнувшись  носом  в  солдатское  одеяло.  В  руке  он  сжимал  сторублёвку!
    Весна  прошла,  наступило  лето.  Огромная  генеральская  квартира     иногда   на несколько  дней  оказывалась  в  моём   полном   распоряжении.  Братья  изредка  напоминали  о  себе  вторжением  в  неё  по  касательной.  Чаще  всего  они  появлялись  в  моё  отсутствие,  о  чём  я  лишь  догадывалась по  окурку  сигареты,  оставленной  в  пепельнице,  или  по  ещё  каким-либо  случайным  «вещдокам».   Изредка  трезвонил  телефон. Томные  женские  голоса  спрашивали  братьев.  Мой  ответ был  лаконичен.  Брачная  жизнь старшего  брата  никем  не  освещалась,  нигде  не  комментировалась.  Много  позже  выяснилось,  что  именно  в  это  лето  генерал  втайне  переживал  свою  маленькую  драму:  сноха  оказалась  бесплодной  и  продолжение  рода  отменялось… Зато  генеральша  отнеслась  к  этой  новости  очень  спокойно:  мало  ли  она  намучилась  с  детьми,  а  что  толку?  Маленькие  детки -  маленькие  бедки,  большие  детки-  большие  бедки.  На  эти  «бедки»  она  давно  наложила  табу, слышать    и  думать   о  них  не  хотела.  Зато  вожделенная  Германия  становилась  ближе  вместе  с  лесбосским  сервизом  и  ковром  или  ещё  чем-нибудь  вроде  кофточки  или  туфель…  Но  не  в  службу,  а  в  дружбу  надо   пройти  подготовку  на  курсах  «Выстрел», которые  когда-то  проходил  печально  известный  генерал  Власов.  Сказано-  сделано. Тесть  держал  своё  слово  обеспечить  карьеру  зятю.
   Среди  ночи  я  проснулась  от  резкого  телефонного  звонка,  прокатывающего  трелью  по  всем  безлюдным  комнатам.  Без  особого  желания  я  слезла  с  дивана  и  сняла  трубку.
        - Это  Римма,  жена  Славы.  Где  он? -  в  голосе горлицы  прямо-таки  клокотала  ярость,  видимо  она  приняла  меня  за  его  приятельницу,  с  которой  он  скрывается  от  своей  законной  жены.  Напрасно  я  что-то  вежливо  бормотала,  что   не  в  курсе  его  местонахождения,  она не  унималась. И  не  поверив  мне,  повесила  трубку.  Отъезд  в  Германию   их  примирил,  создав  видимость  благополучной  супружеской  жизни. Появился  и  ковёр, повешенный  над  диваном,  и  сервиз,  загнанный  на  полку  серванта.  Напрасно  генерал  надеялся  побаловаться  чайком  или  кофейком  из  дорогих  красивых  чашек,  изнутри  переливающихся  перламутром.  Пользоваться  сервизом   было  запрещено.   Тётушка приберегала  его  для  каких-то  только  ей  ведомых  торжественных  событий,  которых  генерал  не  дождался.  Он  умер  хмурым  октябрьским   утром,  собираясь  в  санаторий  «Архангельское»,  куда  по  настоянию  жены  взял  путёвку.  Сам  он  ехать  туда  не  хотел.
      Судьба  сервиза  оказалась  печальной.   Во  время  братской  ссоры  по  поводу  раздела  материнского  имущества  на  другой  день  после   поминок (генеральша  пережила  мужа  почти  на  тридцать  лет,  не  принимая    никаких  лекарств  и  неустанно  жалуясь  на  плохое  здоровье)  сервиз  был  выброшен  из  окна  пятнадцатого  этажа  и  слава  богу,  что  ни  одному  прохожему  не  разбил  голову.
    Генеральша  долго  не  могла  смириться  с  потерей  мужа.  Она  почему-то  считала,  что  Федя,  если  и  не  бессмертный,  то  непременно  переживёт  её,  такую  слабую  и  хрупкую  от  рождения.  Она  даже  попала  в  больницу  на  несколько  дней.  Лёжа  в  непривычной  для  неё обстановке,  она  приняла  для  себя  твёрдое  решение  женить  сыновей.  Среднему  -  тридцать,  младшему - двадцать   восемь… К  этим  годам ,  по  её  мнению,  они  должны  были  нагуляться  вдоволь.  Своих  снох  она  уже  определила.  Конечно,  Самсония,  которая  с  каждым  днём  всё  увереннее  чувствовала  себя  в  генеральской  квартире  и  на  даче,  куда  она  с  Вовой традиционно  приезжала  на  все  выходные  дни.  Привычно  помогая  по  хозяйству,  привычно  расслабляясь  в  шезлонге   под   сосной,  привычно  составляя  братьям  компанию  на  берегу старого  пруда,  где  старожилы  подмосковного    посёлка  продолжали  купаться,  несмотря  на  всякие  предупреждения  со  стороны  санинспекции.    В  промежутках  между  плесканием  в  воде  играли  в  картишки,  лежа  на полотенцах.  Играли  в  дурачка.  Проигравший  платил  20  копеек.  К  концу  дня  накапливалась   некоторая  сумма, чтобы  купить  бидончик  разливного  пива.  Бережно  несли  плескучий  хмель   в  дом,  где,  конечно,  всё  было  готово  к  большому  семейному  обеду  на  веранде,  увитой  плющом.  Разливался  по  тарелкам  борщ.  Дружно  хлебали.  Вова  норовил  сплавить  в  тарелку Самсонии  какую-нибудь   мушку,  случайно  залетевшую  в  варево,  или  несъедобную  ботву,  кидаемую   в   кастрюлю  для  усиления  вкуса  и  цвета.
       - Ой,  Вова,  ты  мне  опять  сплавляешь  всяких  тараканов,-  раздавался  шутливо  обиженный  голос  Самсонии.
      - Да  чего  ты  ворчишь! Опять  тебе  что-то  мерещится.  Это  не  я! -  диалог  приобретал  оттенок  детской  перебранки.
  Сыновья  женились  послушно. Свадьбы  прошли  тихо,  ограничиваясь  ЗАГСом  и  небольшим междусобойчиком.  Теперь пора  было  всех  развести  по  квартирам.
   - Жить  будете  с  тёщами,-  провозгласила  она. -  Снох  я,  конечно,  пропишу,  чтобы  меньше  платить  за  квартиру,  но  жить  я  хочу  одна.  Сорок  лет  я  отдала  семье.  Пора  и   отдохнуть.
      Затем  последовал  строгий  наказ:
- Чтобы  с  тёщами  жить  в  мире.  Ничьих  жалоб  не  потерплю. Будете  ссориться -  ничью  сторону  не  возьму.  Миритесь  сами. В  гости  ко  мне  приходить  только  в  хорошем  настроении.
   На  протяжении   нескольких  лет  наказ  этот  выполнялся  неукоснительно.  Периодически  раздавался  бодрящий  телефонный  звонок,  что,  мол,  мамочка  ни  о  чём  не  беспокойся,  у  нас  всё  в  порядке,  а  из  Сочи,  где  они  любили  проводить  отпуск,  с  завидной  регулярностью  шли  открытки  с  видом  города-курорта  и  неизменным  текстом,  в  котором  утверждался  приоритет  материнской  кухни  над  изысканным  меню  всех    известных  им  сочинских  ресторанов.
  В  общем-то  это  была  неплохая  пара:  красивая   женщина,  понимающая  толк  в  нарядах,  незлобливая,  снисходительно  относящаяся  к  ребячеству  мужа,  давно  обретшая  общий  язык  со  свекровью  и  не  претендующая   ни  на  что  большее. Вопрос  о  потомстве   их  не  беспокоил.  Они  слишком  любили    развлечения,  внешний  лоск, блеск,  шик,  заботились  о  впечатлении,  которое  они  производили    на  окружающих в театральных  ложах,  на  банкетах,  в  танцевальных  залах.  До  танцев  они  были  весьма  охочи,  как  правило  получая  призы  как  лучшая  вальсирующая  пара   на  новогодних    балах.   В  ночь  на  Новый  1972  год  они  получили  белого  пушистого  слона.  За  ненадобностью  тётка  привезла  его  нам  на  новоселье,  когда  мы  с  нашей маленькой  дочкой   переехали из  Горького  в  Подмосковье.  Дочка  была  в  восторге. Своим  восторгом  она  заразила  и  нас. Так  мы   начинали  свою  собственную  новую  жизнь  на  новом  месте. И  слон  был  весьма  уместен  как  символ  грандиозных  перемен  в  лучшую  сторону.
     Увы!  Это  был  последний  приз  на  последнем  балу.  Вечно  улыбающаяся   Самсония, всем   угождающая    и  пасущая  своего  неверного  мужа  как  любимую  скотинку,  вскоре  ему  осточертела.  Маленькая  империя  пошатнулась    и    дала  трещину,  как  будто  на  неё  наступил  слон…  Вскоре  рухнула  и советская  империя.  Тётка  умерла  в  те  дни,  когда  Ельцина  готовили к  операции на сердце.  «Господи, хоть  бы  Боренька-то    жив  остался»… Это  были  её  последние  слова.