Нарцисс Араратской Долины. Глава 210

В последнем месяце весны 2001 года, точнее сказать 19 и 20 мая, в городе Санкт-Петербурге, прошла конференция учеников международной школы З.Р., на которую приехало где-то 200-300 человек. Приехало много иностранных гостей-розенкрейцеров из Европы. Все мы поселились в гостинице «Речная», в районе метро «Пролетарская», и там же проходили гностические мероприятия, в большом концертном зале. Гостиницы же этой, с 16-ю этажами, построенной в советском стиле в начале 70-ых, уже нет, и её снесли где-то в 2012 году, так как архитектурной ценности она не представляла, при этом занимала лакомое для застройщика место на берегу Невы. Я жил в двухместном номере 706, с розенкрейцером Серёжей К., с которым я был в хороших тёплых отношениях. Было несколько учеников школы З.Р., с которыми я, более-менее открыто общался, и среди них был долговязый Сергей, тоже художник, и мой примерно ровесник. С бывшим розенкрейцером Анатолием, покинувшим ряды учеников, я тоже был в некой гармонии, общаясь с ним на равных (хотя он был старше меня, где-то лет на 18), и он иногда заглядывал в мою мастерскую. У розенкрейцеров были люди разные, и даже удивительно, как такие совсем непохожие друг на друга люди тянулись к Гнозису, и каким-то странным образом оказались в школе. Был даже один добродушный пожилой бегун-марафонец (имя, которого я запамятовал), приезжавший на конференции откуда-то из северной российской глубинки, и который продолжал участвовать в соревнованиях, совершая марафонские забеги, и он меня тогда сильно поразил своим крепким организмом…

                А за день до начала конференции мы, несколько молодых москвичей, вместе с пожилыми швейцарскими розенкрейцерами съездили в Петергоф, где я до этого бывал, но всё равно опять поехал, чтобы там пофотографировать местные красоты. Ну, там хорошо прогулялись, да и погодка, этому способствуя, была мягкая, солнечная и нежаркая. А на обратном пути меня окликнула знакомая барышня, с которой я иногда пересекался в Москве, и которая жила последнее время в Нью-Йорке. А тут она прилетела на две недели домой (а жила она в Петергофе), и на автобусной остановке узрела ей знакомый мой облик. Этой неожиданной встрече мы сильно удивились и я, разумеется, записал это в свой дневник: что, мол, «в 16 часов 20 минут, в пятницу, 18 мая 2001 года, когда Луна входила в знак Овен, меня окликнула Вика Л»… Я не стал с ней долго болтать, и мы договорились встретиться завтра. Я вернулся со всеми в гостиницу, где немного отдохнув, вечером поехал на многолюдный Невский проспект, где прогулялся в приподнятом настроении; ибо всегда, когда приезжал в бывший Ленинград, настроение там как-то сильно поднималось и в голове немного туманилось; и даже всегда было немного от этого ощущения как-то томительно, будто я прошлой жизни там жил, что с классической точки зрения реинкарнаций не соответствовало истине. Жить я (вернее моя духовная сущность) мог только где-то 700 лет назад, а тогда никакого Петербурга здесь не существовало. Скорей всего в меня вселялись некие умершие, который были сильно привязаны к этому мистическому городу, и я это как-то переживал. А Петербург, видимо, просто переполнен тенями умерших местных жителей, но не знаю, и спекулировать и сочинять на эту таинственную тему не буду. В общем, меня в этом городе всегда немного «накрывало» и куда-то «уносило», как впрочем, и многих других гостей, прибывших сюда прикоснуться к культурным ценностям, и куда не пойдёшь, везде что-то такое странное и красивое увидишь.

                Конференция прошла успешно, и на ней даже освещались астрологические темы, к моему большому удовольствию: о Марсе говорилось, и о Плутоне, в свете наступления Новой Эпохи на физическом плане. Что там про них говорилось, этого я, увы, не помню, а конспектов там записывать было не принято и, к сожалению, никаких текстов, которые зачитывались, потом не раздавали. Я же всегда, на слух, не очень хорошо воспринимал информацию и, честно говоря, сильно уставал долго и внимательно слушать. И, я думаю, многие, как и я, там как-бы «отключались» и мало что понимали, и некоторые даже задрёмывали, и не только я был таким. И меня это немного расстраивало, - вроде бы всё слышишь, а ясно понять не можешь. Но, всё равно, потом настроение улучшалось, внутри тебя что-то такое происходило. И тут, надо сказать, что это была моя последняя международная конференция, так как уже той осенью начнутся проблемы с моим, так сказать, чувствительным психическим здоровьем, в результате которого я уже не смогу участвовать в групповых собраниях и гностических медитациях. С ума, к счастью, не сойду, но неприятности начнутся, и звоночек о наступлении кризиса среднего возраста прозвенит. И это будет для меня, мягко говоря, крайне неприятно. Вроде бы и пить бросил, спиваться перестал, а тут моя психо-соматика начала неожиданно пошаливать, несмотря на трезвый образ жизни…

                Кроме конференции я ещё встречался с одной знакомой барышней Мариной, о которой уже упоминал, и которая со своим мужем Сергеем, бизнесменом и приятным человеком моих лет, проживала на улице Гороховой, прямо напротив дома, где когда-то жил великий старец Распутин, подло убиенный английской разведкой. Мы с ней пересеклись у метро «Кировский завод», где мне пришлось её прождать около часа и немного замёрзнуть, так как майские вечера в Питере были не такие уж тёплые. Марина подъехала на своей красной «шкоде», где сидели также её подруга-художница и четырёхлетний сын Лёша. Мы поехали к их друзьям, художникам и супругам, по фамилии Алёхины, где пробыв какое-то время, двинулись к Марине на Гороховую, где я, сильно уставший, заночевал. Поздно ночью вернулся её муж, но я уже крепко спал. А рано утром - на метро, на второй, последний день конференции, - вновь внимать духовным  лучам Гнозиса вместе с другими учениками. После конференции я поехал в гости к Вике, на питерскую квартиру её старшей сестры, расположенную у московского вокзала, на улице Ульяны Громовой. Часок посидели, она немного рассказала про свою американскую жизнь в городе Вашингтон, где она жила у своей сестры Наташи, которая раньше работала в Москве, и с которой я дружил, но с которой у меня ничего такого не было, ибо я умел сдерживать низшие порывы души, стыдясь их. Вика же, там в Америке, так и не останется и потом, через несколько лет, вернётся в родную питерскую гавань. После Вики я опять встретился с Мариной, у метро «Парк Победы», и мы с ней заехали сперва в Купчино, по её делам, а потом - к ейной симпатичной подружке с восточной внешностью, которую тоже звали Марина. Я их обеих фотографировал (разумеется, не голыми, до этого дело не дошло), и царила весёлая атмосфера, которая мне запомнилась, ибо наша память запоминает что-то хорошее, как и что-то плохое, а всё остальное стирает, как что-то малосущественное. После чего Марина отвезла меня на вокзал, где, перед отплытием поезда, мы ещё посидели в кафе «Блинный домик» на улице Колокольная 8, и туда подъехал также её муж с сыном Лёшей, и мне они были всегда рады, ибо я их, видимо, веселил и развлекал своей странностью и открытостью. Поезд «Санкт-Петербург – Москва» отбыл в 22.30. Почти весь вагон занимали московские розенкрейцеры, и все оживлённо о чём-то болтали, после двухдневной духовной работы над своим низшим Я, которое должно постепенно уйти или умереть, а на месте коего должно родиться новое бессмертное Я, ну и всё такое прочее…

                А через два дня, 22 мая, мне позвонил наш пожилой розенкрейцер Пал Палыч (довольно забавный человек, любящий поэзию) и пригласил на спектакль «Танцы на праздник урожая», в театр Фоменко. У него был лишний билет, и я не стал отказываться, спектакль мне понравился (хотя я не театрал), и там было много молодых актрис в эротичных нарядах, и играли они если не самозабвенно, то тоже неплохо. А на другой день, я ходил на концерт дудукиста Дживана Гаспаряна, который проходил в Зале Чайковского, вместе с Марго, иранцем Маджидом и его невестой Таней… Ну и, об этом всём сообщает мой скудный дневник, и из чего можно судить, что я ещё был здоровым мобильным человеком без сильных фобий и с довольно устойчивой психикой. И я уже больше года не пил, и не ел мяса. И чувствовал даже некий прилив душевных сил, ибо у меня уже не возникали периодические похмелья, и в связи с этим дурные настроения, как это бывает у людей злоупотребляющих алкогольными напитками. Ничто не предвещало так называемых панических атак, о которых я ничего не знал и не ведал…

                …хотя, пять же, у моей мамы что-то такое было, и врачи не знали, как её лечить, и почему и отчего у неё начинались неожиданные частые сердцебиения, которую называли пароксизмальная тахикардия. В общем, с материалистической точки зрения – это всё дело тёмное, да и с духовной тоже, не всё можно объяснить. И тот же писатель Зощенко страдал чем-то таким же, чему он посвятил свою повесть «Перед восходом Солнца», за что был подвергнут сильной критике, порицанию и даже травле, так как в СССР нельзя было писать про свои страхи и ипохондрию (не говоря уже про сексуальные девиации, боже упаси!), да и рассказывать это тоже как-то было не принято, а принято было эту экзистенциальную проблему замалчивать и просто напиваться, что большинство людей и делало. Писатель Зощенко, видимо, тоже выпивал, но это ему не сильно помогало побороть свой душевный недуг. Ему снились непонятные сны с умершими людьми, где к нему с того света приходил поэт Есенин, и Зощенко мучил страх смерти, или точнее страх жизни. А в своей повести писатель пытается в этом разобраться, но, я думаю, до конца у него это не получилось это сделать. Зощенко много курил, нервничал, ну и докурился, прожив чуть больше 60 лет, униженным и оскорблённым, уйдя в Небытиё. Зря он полез в свою психику, особенно в те суровые сталинские времена, когда надо было радоваться жизни и идти в ногу с временем, сочиняя что-то оптимистичное и обществу полезное. А если у тебя какие-то там проблемы в душе, то не надо про это писать и других людей этим пессимизмом заражать. Люди ведь сильно внушаемы, и про страхи свои рассказывать, а тем более повести сочинять – это было при товарище Сталине крайне неразумно. И, слава Богу, что писателя не услали в холодные сибирские лагеря лечить тонкую нежную психику, а дали ему ещё немного пожить, помаяться в прекрасном городе Ленинграде. Может быть, Зощенко тоже ощущал души умерших, и поэтому так страдал от окружавшего его материализма…