Старцы

Глава 1.
                «… Посему молю Вас, не судить меня по строгости за своеволие и дерзость мою, сподобившегося составить повесть сию о преславном житие отца нашего старца Евфимия. Не должно мне, болезнующему скудостью ума и покрытаго мраком невежества, убогого и грешного, непосильную ношу сию замыслить. Но хочу предложить вам повесть сию, дабы донесть до общей пользы, в образец поколениям будущим добропобедное житие всеблаженного отца нашего. И если требовалось писать жития древних святых мужей, ради пользы, получаемой читающими, то в настоящее время, в последнем ленивом роде человеческом, в коем мало ищущих спасения, более всего требуется писать жития просиявших святых и смотреть на них как на правильные, возвышенные и одушевленные столпы рода человеческого, сознавать свою отсталость от них и осуждать себя в совести. Пусть словеса сии сподвигнут на сопротивление сущей в нас лености, и острым оружием, как бы понуждаемые, могли бы мы продвинуться к добродетели.
Аминь.

Писано монахом Феодором
……… лета от сотворения мира, месяца августа, дня осьмого»

               Федор аккуратно вытер перо маленькой тряпочкой и положил рядом с чернильницей на край стола. Затем подул на лист бумаги и еще раз прочитал последнюю страницу.  Сегодня после многодневных трудов он закончил жизнеописание учителя своего, наставника и духовного отца - старца Евфимия. Несколько лет собирал он свидетельства о жизни блаженного, подробно записывал рассказы очевидцев о чудесах, совершенных старцем, наставления, пророчества, проповеди. Работал он тайно, с благословения настоятеля монастыря, так что отец Евфимий не знал об этом. Федор робел при мысли что рано или поздно ему придется обо всем рассказать старцу.  Он боялся, что тот прогневается, лишит его своей милости и отдалит от себя. Евфимий был стар и болен.
               Федор встал, сотворил три земных поклона и сделал несколько шагов, разминая затекшие ноги. Келья была маленькой с низким потолком, подшитым тесом и приходилось постоянно пригибаться, чтобы не зацепиться головой за поперечную потолочную балку.
               – Место то намоленное, вот изба и заставляет сама всех кланяться, –говаривал он, когда к нему заходил кто-нибудь из братьев в гости. 
               Досталась ему эта келья от схимника отца Иллариона, которого схоронили еще до прихода Федора в монастырь. Святой, говорят, был человек, высокой духовной праведности. Келью он срубил один, самолично, еще по молодости лет. Срубил добротно, с молитвой и Божьей помощью, по всем правилам плотницкого искусства. Сруб из толстых бревен, конопаченных мхом, хорошо держал тепло, зимой из избы не пускал, а летом, наоборот – в избу. Да и подпол был сухой, в лютые морозы не промерзал. Холодными зимними вечерами, сидя у печки-каменки и слушая как завывает за окном метель, Федор с благодарностью вспоминал своего предшественника и молился об нем поминая на утренней и вечерней молитве.   
               А вот печь-каменку Федор ставил сам, так чтобы она разделила келью на две половины. Сразу за каменкой, Федор пристроил лежак из струганных досок, который служил ему постелью. Рядом поставил маленький стол, на котором красовался позеленевший от старости латунный самовар, доставшийся ему в наследство от родителей. Над столом на стене висел покосившийся шкапчик с деревянными резными дверцами, тоже память родительская. В нем Федор и хранил свою нехитрую утварь: чугунный котелок, миску, оловянную кружку с отломленной ручкой, подарок брата Феодосия, ложку, граненую бутылочку с растительным маслом и берестяной туесок с крупой. Во второй половине кельи у небольшого оконца, на столе, лежали книги Федора, и старинное, в потертом кожаном переплете Евангелие. В углу над столом висели две иконы, Пресвятой Богородицы и Спасителя, перед которыми горела лампадка.
               Свеча догорала. Слабый желтый мотылек пламени трепетал, вспыхивая ярким светом и, наконец, над раскаленным фитильком витиеватой змейкой взвилась белая струйка дыма. Келья погрузилась в полумрак, лишь слабый свет лампадки освещал лики святых, закопченные от времени стены и потолок кельи. На душе у Федора было тревожно. Последние дни его мучили тяжелые предчувствия, что-то непременно должно было произойти, что-то очень важное, что возможно изменит его судьбу. Мысли о возможной смерти отца Евфимия он гнал от себя, но умом понимал, что рано или поздно это должно случиться. Все мы прах земной «и яко прах в землю сниидем».
               Тяжело вздохнув и перекрестившись, Федор стал на колени перед образами на утреннюю молитву. Молился он долго и проникновенно, пока немного не полегчало на душе. Закончив молитву, с трудом поднялся с пола, подошел к столу и сложил листы рукописи стопочкой в небольшой деревянный ящичек с резным распятьем на крышке. Затем распахнул маленькое оконце, затянутое помутневшим зеленоватым стеклом. Свежий холодный воздух августовского утра, напоенный запахом трав, прелой листвы и тумана ворвался в келью. Солнце еще не взошло, но небо просветлело. Трава, деревья, птицы как бы затаились в ожидании очередного чуда победы света над тьмой. 
               До звонницы еще было далеко, и Федор прилег на лежак. Было тихо, лишь где-то в углу кельи шуршала мышь непоседа, да какая-то крупная птица, ворона или сорока переступала по козырьку крыши. Федор не заметил, как задремал. Уже сквозь сон он чувствовал, как, то ли улетает в какую-то даль, то ли проваливается в омут. И, вот уже как будто маленьким пацаненком он сидит за столом, покрытым чистой белой скатертью, а напротив него стоят родители - отец и мать. Оба молодые, красивые. Отец в шелковой кумачовой рубахе, а мама в белом ситцевом платье, но серьезные такие, даже строгие. А за ними видит он жену свою Устинью с годовалым Петрушей на руках, в избе угоревших. Жена вроде как бы прячется за спиной папаши, а Петрушенька смеется и машет ему своей ручонкой. И, подает ему отец кружку глиняную, точно такая была у них в избе, он помнил, что разбил ее, а мать наливает из кувшина в кружку молоко. Но молоко почему-то не белое, а черное и густое как патока. И говорит ему отец:
               – Выпей Федунь чашу сию во оставление грехов наших, да смотри не урони ее и не разбей. – А мать, глядя на него, почему-то плачет и приговаривает:
               – Феденька, претерпевший до конца, спасется.
Федор поднес уже чашу к устам, а от чаши смрад такой, мертвечиной несет, уже и рот было открыл, как вдруг раздался громкий стук, и он проснулся.
               Лежит Федор и не поймет, где он и откуда стук. Стук снова повторился и звонкий молодой голос прокричал в оконце:
               – Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя.
Федор встал, подошел к окну, прислушался, ответил:
               – Аминь!
               В оконный проем с трудом протиснулась голова подростка, с рыжими вихрами волос, непослушно торчащими в разные стороны.
               – Брат Федор, ну ты что, забыл? Ты же вечор обещал мне по зорьке бредень помочь тянуть. Гляди-ка, скоро светает, а до тебя не достучишься. Спишь что ли?
Федор улыбнулся, узнал Илюшку послушника. Хороший паренек, поди уж ус пробивается, а наивный что дитя малое. Да, он и есть дитя малое, сирота, с малых лет мира не ведал, живет в монастыре. 
               – Погодь Илюшка, сейчас иду.
               Федор одел скуфью, посмотрел на сапоги, но решил, что по росе идти лучше босым. Подпоясал подрясник веревкой и подоткнул подол, чтобы не замочить, и вышел на крыльцо. В лицо пахнуло утренней прохладой. Федор жадно вдыхал холодный густой воздух, насыщенный запахами душицы, заросли которой буйно цвели у самого крыльца. Ветра не было и вдоль поляны до самого леса низко стелился белый туман. 
              – А, я ужо думал, не достучусь до тебя, – говорил Илюшка. –  Надо поспешать, а то уйдет рыба. А рыба, то есть, сам видал, как вечор играла.
               Илья шел по узкой заросшей тропинке, быстро перебирая ногами, так что сверкали белые тощие икры. В одной руке он тащил большой берестяной короб для рыбы, а в другой острогу, на которую опирался как на посох. Федор шел сзади, слегка отстав. От холодной росы ноги сперва заиндевели, но затем согрелись, а после того, как тропика прошла через заросли крапивы, горели жаром, так что от них поднимался пар. Пройдя поляну, они вошли в лес. В лесу было темно и тихо. Раскидистые кроны вековых сосен и елей плотно смыкались где-то высоко над их головами, образую сплошной купол непроницаемый для слегка посветлевшего неба. Тропа была усеяна хвоей и мягко пружинила. Мелкие иголочки хвои как жучки облепили мокрые ступни ног и покалывали, мешая ходьбе.  Впереди раздавался звонкий голос Ильи, он что-то говорил, оборачиваясь на ходу к Федору, затем остановился и стал поджидать его.
               –  … Я ему и говорю, ты брат Яков не прав, где уж нам с умишками убогими судить о делах нам не ведомых, тем более что касается писания святых отцов. А, он мне опять за свое: почему, да почему …
               – Помолчи Илюш, – не дал договорить ему Федор, – слышь, как тихо.
               Действительно в лесу было удивительно тихо, ни одна веточка, ни один листок не шелохнется, да и птиц не слышно. Дальше они шли молча. Лес кончился и за небольшим пригорком начинался крутой обрыв, на дне которого серебрилась водная гладь реки. Тропинка, петляя, круто уходила вниз к реке. Илья уже готов был спускаться, но Федор остановил его.
               – Не торопись, постой, смотри красотища то какая.
               Сразу за обрывом почти до самого горизонта простиралось поле, заросшее пестрым перелеском, как будто застеленное нарядной ситцевой скатертью. Среди темных елей светлыми пятнами зеленели заросли молодого березняка, кое-где, тронутые желтым и оранжевым дыханием осени, предупреждавшей о скором приходе. Между ними тянулась цепочка маленьких озер, которая сливалась вдали с синевой Пядь озера. Казалось, будто кто-то гигантским кропилом освятил эту землю, разбрызгав по ней сверкающие серебром капли. Чистое голубое небо окончательно просветлело, лишь на востоке у самого горизонта ярко горела одинокая звезда. Первые лучи солнца уже позолотили верхушки сосен и елей и, казалось, что вот-вот и грянет мощный аккорд, проснувшейся природы: «Всякое дыхание, да славит Господа!». Но было тихо, удивительно тихо, отчего становилось как-то тревожно на душе.
               Илюшка дернул Федора за рукав:
               – Федор, а чего тихо то так? Вон уже и солнце встает, а тихо, даже птиц не слыхать.
И, как бы в ответ на Илюшкин вопрос, где-то далеко тревожно три раза ухнул колокол.
               – Поди, Зареченские на утреню звонят, – сказал Илюшка.
               – Не похоже Илюш, – ответил Федор, – рано еще, да и колокола такого у них нет.
               Неожиданно резкий, непонятно откуда налетевший, порыв ветра сорвал с головы Федора шапку и лес за спиной, громко зашумел, заговорил, на своем лесном языке. Ветер крепчал, трепал волосы и бороду Федора, распахнул рубаху на груди Ильи. Федор стоял, широко расставив ноги, слегка наклонившись вперед, навстречу ветру. Илюшка отступил за спину Федора и держался за полу его рясы.
               – Вот те на! Ветер то какой, и откуда только взялся, – говорил Федор, прикрывая лицо руками.
               – Смотри-ка Федор, что это? Что это? – Прокричал Илюшка, стараясь пересилить шум ветра.
               – Где?
               – Да вон там, у самого горизонта! Вишь облако белое выплывает, как будто голова коня! – кричал Илья, указывая рукой.
               Федор повернулся в сторону, в которую указывал Илья. Из-за горизонта медленно выплывало большое белое облако, которое принимало очертания головы коня. Вскоре вслед за головой показалась длинная белая грива и вот уже прямо перед ними, закрыв собой почти пол неба, величественно проплывал огромный белый конь. Длинная грива его развивалась как полотнище на ветру. Конь вытягивался в струнку, медленно перебирая тонкими длинными ногами с золочеными копытами. Верхом на коне сидел всадник, юноша в ослепительно белых одеждах. Он сидел, слегка пригнувшись к шее коня, весь устремленный вперед. Казалось, что не конь несет его, а он летит сам по себе. В одной руке он держал развивавшуюся гриву коня, а в другой сверкала золотом тонкая труба.  Медленно, медленно повернул он свое прекрасное лицо к Федору, поднес к губам золотую трубу и дважды громко протрубил. Звук был настолько сильный, что заглушил шум леса и свист ветра. Федор задрожал всем телом, каждая частичка его плоти вибрировала в унисон с трубой, ноги подгибались сами собой. Он упал на колени и осенил себя крестным знамением. Рядом, обхватив голову руками и уткнувшись лицом в землю, корчился в судорогах Илья.
               Ветер усиливался, Федор стоял на коленях и смотрел в небо. Вслед за первым конем из-за горизонта также медленно и величественно показался второй, тоже белый, с длинной стелющейся волнами гривой.  На нем сидел юноша в белой накидке, которая развивалась и трепетала на ветру, как воинское знамя. На груди его были золоченые латы, на голове остроконечный шлем, сверкавший драгоценными каменьями, а в правой руке огненный меч. Он медленно опустил меч, направив острие в сторону Федора и Ильи. Из конца меча сверкнула молния, и ударила в обрыв перед монахами.  Яркая вспышка ослепила Федора, казалось, что небо раскололось на две половины от оглушительных раскатов грома. Взмахнув мечом, он устремился за первым юношей.
               Вслед за ним, из-за горизонта, показалось неисчислимое множество всадников. Все на белых конях, в золоченых кольчугах, с копьями, щитами и хоругвями.  Они медленно проплывали по небу перед изумленным взором Федора. Лица их были светлы как лики святых, с которых пишут иконы, и в то же время суровы и решительны. Сколь долго длилось видение Федор не мог понять, может быть мгновение, а может быть целую вечность. Время как бы исчезло или остановилось. А перед ним по небу все проплывало и проплывало неисчислимое воинство небесное.
               Все кончилось также неожиданно, как и началось. Ветер стал стихать, видение на небе подернулось легкой дымкой, расплылось и распалось.  Снова стало тихо. Несколько небольших белых облачков клубились, стараясь обогнать друг друга и уплывали за горизонт вслед святому воинству. У самого горизонта, на чистом голубом небе, ярко сияло солнце. Лес ожил, защебетали птицы, деревья зашелестели листьями, поскрипывали ветками, над травой запорхали разноцветные бабочки, а высоко в небе над полем повис жаворонок, звеня разноголосыми трелями.
               Только сейчас Федор осознал все величие явленного им чуда, его таинственность и непостижимость. Он остро почувствовал, насколько все окружавшее его хрупко и немощно в сравнении с силой, явленной с небес. Он повернулся к Илье. Тот сидел на траве, раскачиваясь из стороны в сторону. Все его тело сотрясала мелкая дрожь, по щекам текли слезы.
               –  Ну, что ты Илюша, что с тобой? Вставай, пойдем домой, пойдем к отцу Евфимию, расскажем ему о чуде, которое мы видели. Чудо то какое! Ох, и не спроста все это, – вздыхал Федор.
               Тело Ильи обмякло, ноги с трудом слушались. Он поддерживал Илью под руки и пытался поднять с земли.  Наконец ему удалось поставить Илью на ноги, а тот все заглядывал в лицо Федору, пытался что-то сказать ему и тихонько всхлипывал.
               – Молчи Илюша, молчи. Пойдем, вот так, потихоньку, – приговаривал Федор, помогая Илье переступать непослушными ногами. Илья старался идти, но ноги его не слушались, колени подгибались, и Федор был вынужден взять его на руки. Тело Илюшки было худое легкое, он нес его, прижав к груди, и чувствовал, как тот дрожит. Быстро пройдя лес, по натоптанной тропинке они вышли к хозяйственным постройкам монастыря и минуя их, направились к небольшой избе, стоявшей на отшибе. В ней, отдельно от всех братьев, жил старец Евфимий с двумя келейниками. Навстречу им повстречался монах, спешащий к заутрене, брат Иона.
               – Что случилось Федор? Никак Илья утоп? – Федор не ответил и молча прошел мимо. 
               – Утоп, Илья Утоп! – закричал монах и побежал, размахивая руками, спеша сообщить новость остальным братьям.
               Федор вошел в избу, положил Илью на лавку и без стука и разрешения открыл дверь в покои старца. После яркого утреннего солнца в избе было сумеречно темно. Через некоторое время глаза привыкли к темноте, и Федор увидел в дальнем углу избы под образами стояли на коленях и молились старец Евфимий и отец настоятель монастыря. Первым порывом Федора  было броситься старцу в ноги и рассказать обо всем. Ему не терпелось поведать о чуде, явленном им. «Только бы не к беде какой,» - думал Федор. Отец Евфимий, повернулся в сторону Федора, поднял руку и остановил его. Федор послушно отошел к двери и покорно ждал, когда окончится молитва.
               Наконец старец Евфимий и настоятель монастыря встали с молитвы. Старец благословил отца настоятеля и тот спешно покинул келью на ходу осенив Федора крестным знамением. 
               – Батюшка Евфимий! – закричал Федор и снова кинулся к старцу.
               – Молчи Федор, молчи. Знаю, все знаю. Сначала давай ко мне Илюшку.
               Федор поднял Илью с лавки и поддерживая под руки, подвел к старцу. Отец Евфимий сидел на табурете, маленький сгорбленный старичок с длинными седыми волосами и такой же седой реденькой бородкой.  Лицо старца было по-детски светло и спокойно.
               – Ох-хо-хо, - вздохнул Евфимий, – Чадо ты мое чадо, чадо младое, неразумное.
               Федор подвел Илью и тот опустился на пол, уткнулся лицом в колени старца и заплакал. Плакал он совсем как ребенок, громко всхлипывая. Старец положил обе руки на голову Илье.
               – А ты Федя поди пока помолись, – сказал старец, обернувшись к Федору.
               Федор отошел к образам и стал молча читать канон Бесплотным Силам. Но внимание рассеивались, слова молитвы витали где-то сами по себе, а пред глазами то возникало, то исчезало видение святого воинства. В избе было тихо, только монотонный голос старца, читающего молитвы нарушал тишину. Илья успокоился и затих. Окончив читать молитвы, старец перекрестил Илью и слегка похлопал его по плечам и по голове, затем подозвал келейников.
               – Чада мои, отведите-ка брата Илью в храм к отцу Настоятелю, пусть причастит его, а потом снова ко мне приведите.
               Илье стало лучше, он встал с колен. Дрожь прошла, и он больше не плакал. Стоял он еще не вполне твердо, его пошатывало, было видно, что он очень слаб, но идти мог самостоятельно. Его слегка поддерживали под руки два монаха келейника. Проходя мимо, Илья посмотрел на Федора, хотел было что-то сказать ему, но не смог, смутился и отвел взгляд в сторону.
               – Ничего Илюшка, ты поправишься… Мы еще много с тобой рыбы наловим, – попытался ободрить его Федор. Илья ничего не ответил, только как-то грустно улыбнулся в ответ.
               – Да, по дороге не пытайте его, не мучьте, все одно ничего не скажет, – прокричал вслед келейникам старец. – Нем он.
Наконец Федор остался наедине со своим наставником. Он терпеливо ждал, пока старец сам начнет разговор.
               – Ты Федор, поди еще не трапезничал, – обратился к нему старец. – Садись ко столу, попьем чайку, а заодно и поговорим.
               Старческой, шаркающей походкой Евфимий подошел к столу, Федор пододвинул стул и помог старцу сесть. На столе стоял самовар, глиняная плошка с солеными грибами и сухари.
               – Чего стоишь? Садись Федя, садись.
               Федор налил в чашки кипяток и сел напротив старца. Евфимий дул на кипяток, долго размачивал сухарик в чашке, затем также долго, по-старчески, разжевывал его.
               – Ты Федор, почитай уж лет как пятнадцать в монастыре, – начал разговор старец.
               –  Да, батюшка. И, уж по боле десяти лет как принял постриг.
               – Помню, помню, – задумчиво ответил старец, – Из мира ты к нам пришел, а в миру ты был плотником, – вспоминал старец.
               – Да батюшка, плотником. Ну, и охотой малость промышлял.
               – Это хорошо, значит, лес понимаешь, да повадки зверья разного знаешь. Не забыл чай?
               – Да, нет батюшка, в лесу то я как дома. А, вот чтоб зверье какое убивать так нет ни охоты, ни надобности.
               Отец Евфимий замолчал, как бы что-то обдумывая. Глаза его закрылись, голова поникла и откинулась набок.  Федор подумал, что старец задремал и забыл о нем. Тот, как будто прочитал его мысли:
               – Да, не сплю я Феденька, не сплю.
Федор смутился, покраснел, и начал виновато извиняться.
               – Да, будет тебе, – остановил его старец. – Ну, а теперь рассказывай, что вы видели с Илюшкой.
               Федор стал подробно рассказывать старцу о видении, явленном им на небе. Он рассказывал о юноше на коне, протрубившем два раз в золотую трубу, о втором всаднике с мечем, о молнии и громе прогремевших среди чистого утреннего неба, о неисчислимом воинстве небесном. Рассказал он также и о своем утреннем сне, о чаше, которую отец просил его выпить, о черном молоке, налитом в чашу. Отец Евфимий внимательно слушал, иногда перебивал, просил повторить или уточнить некоторые детали. Федор старался вспомнить все до мельчайших подробностей, он как бы заново переживал чудо и видение вновь проплывало перед его мысленным взором.  От воспоминаний сердце его учащенно билось, кровь прилила к лицу, и легкая дрожь снова появилась во всем теле.
               – Страшно было? – спросил в конце рассказа старец.
               – Все так неожиданно случилось, что я и испугаться то не успел, – признался Федор. –  Страшно стало потом, когда все исчезло, когда Илью, плачущего увидел, когда бежал с ним назад в монастырь. Да и сейчас еще, как вспомню, так легкий озноб пробирает.
               – Да-а-а, – медленно тянул старец, разглаживая седую бороду. – В монастыре то из братьев никто не видел чудес, явленных на небе. Гром, поди-ка, слышали почти все, а вот знамения на небе не видел никто. Вот и получается Федор, что видение для тебя предназначалось. Илюшка случайно оказался рядом. Мал он еще и слаб, чтобы такую силищу, с небес сходящую, восприять. Вот и повредился. Бог даст, мы его отмолим. Правда придется ему остаточную жизнь молчуном пожить, чтобы не наболтал чего лишнего. Да и ты, Федор, никому не сказывай об виденном.
               – Ну, так вот, – старец подвел итог его рассказу. – Первый юноша на белом коне с золотой трубой, как ты наверно догадался, был Архангел Гавриил. А то, что протрубил два раза, так это две вести принес.  Первая весть благая: родился на земле нашей Великий Святой, молитвенник, посланный нам Богом. Молитвами его спасутся тысячи и тысячи людей. Но только малец он еще и не вошел в свою силу. Вторая весть, Федор, весть страшная. Врагом рода человеческого вызван из бездны адовой зверь, огромадной силы и предстоит ему сразиться со святым и истребить его пока он в младенческом возрасте. Второй юноша на белом коне – это, почитай, сам Архистратиг Михаил с воинством небесным.  Он призывал на борьбу со зверем верных ему чад, – старец глубоко вздохнул и перекрестил Федора. – Спасать надо мальца, пока до него не добрался зверь. Радуйся Федор, не каждому дается такая честь, стать воином Христовым!
              – Как это? Я? – недоумевал Федор, – так ведь грешен и недостоин чести то такой. Да и что могу я сделать по неразумию и немощи своей.
               – Никому не ведом промысел Божий, почему одних Господь избирает, а других отвергает, – ответил старец. – Не время сейчас умствовать или рассуждать. А, теперь слушай меня Федя внимательно. Ты должен покинуть монастырь, вернуться в мир и найти мальца, а уж там сам Господь вразумит, что делать.
               – Как же так, – недоумевал Федор, – а как же обет, который я принял, отречение от мира?
               – О чем ты Федор, ты же видел силу, явленную тебе с небес, что еще может быть главнее. Не думай об этом. Считай, что это твое послушание такое. Бог дважды не судит, поэтому, когда ты что-то делаешь за послушание, то свободен от ответа. Понял? Сейчас пойдешь к Отцу Настоятелю, я ему малость обсказал все, он подберет тебе одежку другую, что-нибудь из мирского, провиант на первое время и денег малость даст, да бумагу тебе выправит. В миру ты плотником будешь. Никто не должен знать, что ты монах и с какой целью идешь. 
               – А идти то куда, батюшка? Земля то большая, где искать мальца?
               – Господь вразумит. Сначала пойдешь к старцу Спиридону. Он гостил у нас в монастыре, когда постригали тебя в монахи. Помнишь его?
               – Нет, батюшка, я тогда от волнения не в себе был, волновался очень.
               – Так вот, он еще тогда тайком шепнул мне, что на тебе Федя печать особая. Провидец он, Спиридон то. И еще сказал он, указывая на тебя, что «…как только падет с небес на него молния, пришлешь его, ко мне...».  Вот и настало это время. Только Феденька, давно это было и не знаю, жив ли Спиридон. Он и тогда-то был очень стар, а теперь поди уж совсем древний. Да и в затворе он, живет один на дальней пустыньке, за Пядь озером.
               – Как же я его найду, в лесу, без дороги? – спросил Федор.
               – Найдешь, Федя, найдешь. Как пройти к Пядь озеру знаешь? Так вот, иди вдоль берега на запад, так чтобы озеро было по леву руку. Как дойдешь до протоки, не переходь ее, а иди вверх по течению, до соснового бора, заросшего мхом. Ну, а уж там сам Спиридон, коли жив еще, покажет тебе куда идти.
               – Ну, а как не жив Спиридон, помер давно?
               – Тогда молись Богу, чтобы наставил тебя Господь куда идти. Поспешай Феденька, поспешай, милый. Зверь то уже, поди, по земле шастает. Помни, не один ты, многих призвал Архистратиг Михаил, но и у зверя помощников много. Осторожен будь и мудрен. Когда соберешься, зайди ко мне, я благословлю тебя. А, теперь иди к отцу настоятелю, он ждет тебя.


Глава 2.
               Ветер за окном завывал со страшной силой и бросался на избу, стучал в дверь, в окно. Со звериным остервенением накидывался на деревья, расшатывал их, пытаясь вырвать с корнем. Все вокруг скрипело, стонало, сопротивлялось ветру. Раздавался треск сломанных сучьев, шум падающих веток. Тучи одна за другой выползали из-за горизонта, застилая небо черным полотнищем. Кромешная тьма пала на землю, лишь маленькое окошко в избе, светилось слабым желтоватым огоньком. В небольшой горнице за столом сидел сухенький старичок, с седой окладистой бородой, перед ним горела свеча. Напротив, испуганно жались друг к другу трое притихших ребят, мальчики, один лет трех, и двое постарше. Старик скрипучим голосом, шепелявя беззубым ртом читал книгу.

«... И стал я на песке морском и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные.
Зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у него - как у медведя, а пасть у него - как пасть у льва; и дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть.
И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя его и жилище Его и живущих на небе.
И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом и языком, и племенем…»

               Сильный порыв ветра, хлопнул дверью, ворвался в избу, сорвал с окна занавески, разбросал полотенца, висевшие у печи, и задул свечу. В избе сразу стало темно, только вспышки молнии за окном, на мгновенья выхватывали из темноты испуганные лица мальчиков. От раскатов грома, сотрясавших избу, их худенькие плечи вздрагивали, они пригибали головы и еще теснее прижимались друг к другу.
               – Васька, а дверь, дверь, почем не закрыл? – прокричал старик, стараясь пересилить шум ветра и зашаркал, волоча ноги, в сени. Закрыл входную дверь на крючок, затем вернулся и долго возился у свечи пока не запалил огонь. Наконец, к радости мальчишек, свеча вспыхнула, осветив избу тусклым светом.
               – Ну, да будет на сегодня, – устало сказал старик, закрыл книгу и убрал ее на полочку под образами. – Завтра продолжим. Ишь ветер то какой разгулялся, кабы крышу у избы не сорвало. Ну, чего сидите, кого ждете, супостаты? – Старик дал подзатыльник старшему. – Быстро на печь, спать пора, спать, – покрикивал он, подталкивая мальчишек.  – А ты Тимка чего хнычешь? – обратился он к младшему.
               – Лошадки нет, где моя лошадка? – мальчик всхлипывал, и тер покрасневшие глаза кулачками. 
               – Васька, куды дел его лошадку? Сколько раз я тебе говорил, не дразни Тимку, – старик попытался ухватить старшего за ухо, но тот ловко увернулся.
               – Да не брал я его лошадку. Не брал.
               – Ну, не плачь Тимошенька, не плачь. Завтра по утру найдем. А, не найдем, так я тебе нову лошадку вырежу, еще краше прежней будет, – успокаивал он мальчика.
               Мальчишки, толкая друг дружку, полезли на печь, долго возились там, шептались, пока старик снова не прикрикнул на них. Затем он зажег лампадку перед образами, перекрестился, задул свечу и стал укладываться тут же рядом на лавку.  Ветер стих, и пошел дождь. Сквозь сплошной монотонный шум было слышно, как в сенях падают отдельные капли, со звоном ударяясь об дно пустой бочки. «Надо бы завтра крышу посмотреть, никак, где прохудилась» – подумал, засыпая, старик.
               Ветер прогнал последние тучи за горизонт и стих. На черном ночном небе ярко сияли омытые дождем звезды. Огромная луна, лениво выползала из-за горизонта, заливая ровным бледным светом окрестные поля, скользила по верхушкам деревьев, по узким тропинкам, заглядывала на лесные лужайки, окунулась в небольшое озеро, и застыла, как бы любуясь своим отражением. Редкие обитатели ночного леса оправились от налетевшего урагана и стали подавать голоса. Где-то тяжело ухнул филин, тоскливо завыл волк и, перебивая друг друга, заквакали в болоте лягушки.
               По лесной просеке медленно двигалась высокая сгорбленная фигура человека в длинном черном плаще с капюшоном на голове. Капюшон был низко надвинут на лицо, так что даже луна, не могла заглянуть под него и увидеть лицо незнакомца. Он шел, наклонив голову и опираясь на большой посох, осторожно обходил поваленные деревья и вывороченные пни. Иногда он останавливался, смотрел на звезды, на луну и шел дальше. Наконец он вышел к болоту, выбрал небольшую полянку у самой воды, заросшую молодым березняком, и остановился. Он долго стоял, смотрел в воду на отражение луны и что-то тихо бормотал. Затем, оглядевшись по сторонам, громко произнес несколько слов и с силой воткнул посох в землю. От удара посоха земля содрогнулась, с деревьев посыпались капли дождя. Филин сорвался с высокой ели и громко хлопая крыльями, скрылся в лесной чаще. Лягушки испугано замолкли, стало тихо. 
               Незнакомец подошел к самому краю воды и вытянул вперед обе руки, спрятанные под длинными рукавами плаща. Долго водил ими над поверхностью болота, как бы рисуя в воздухе какие-то знаки, что-то нашептывал и, наконец, вскинув руки, громко как зверь закричал. Вслед за его криком поверхность воды тронула легкая зябь, вспенилась, закипела множеством мелких пузырьков. Из глубины болота, булькая и чавкая, стали всплывать большие пузыри газа, которые лопались, распространяя по всей округе вонь и смрад. За ними, с шумом и плеском показалась, сначала голова, а затем туловище какого-то животного.  Все его тело было увито водорослями и болотной тиной, которая крепко держала его и не давала выбраться на поверхность. Животное постанывало, перебирая толстыми когтистыми лапами и силилось освободиться от сковывающих его пут. Незнакомец стоял на берегу и протянув к нему руки, как бы пытался вытянуть зверя, помочь ему выбраться на берег. Наконец после продолжительной борьбы с болотом, зверь выбрался на поляну и обессиленный рухнул на землю.
               В темноте его можно было принять за годовалого бычка, если бы не пасть со страшным оскалом и выдающимися вперед острыми клыками, да ноги медвежьи, массивные, с огромными когтями. Все его тело, заросшее густой слипшейся шерстью, было покрыто струпьями и слизью. Незнакомец бросил перед мордой зверя какой-то небольшой предмет, повернулся и молча удалился в темную чащу леса. Зверь открыл глаза, перед ним лежала маленькая деревянная лошадка. Он обнюхал ее, несколько раз лизнул и, с хрустом разжевав, проглотил. Затем встал на задние лапы и поднялся во весь свой громадный рост. Страшный звериный рев огласил окрестные леса. Рев был такой силы, что не только лесные звери, но и собаки в окрестных деревнях испуганно притихли и, поджав хвосты, жалобно заскулили.   

Глава 3.
               Федор шел быстро, опираясь на толстую деревянную палку. За плечами   болталась небольшая котомка со скромным провиантом. За годы жизни в монастыре он отвык от мирской одежды и, сейчас, она казалась ему очень неудобной, стесняющей движения при быстрой ходьбе. Дорогу к Пядь озеру он знал хорошо. Окрестные леса были исхожены братьями. Сюда они приходили собирать грибы и ягоды, которые в больших количествах заготавливали на зиму. Хорошее это было послушание, бродить по лесу, читать псалмы, молиться и собирать грибы. Часто братья начинали петь и тогда, весь лес наполнялся стройным монашеским пением. Грибы они складывали в большие берестяные короба, которые относили в монастырь. Бывало, за день удавалось сделать несколько ходок.
              Но, сейчас было не до грибов. Федор спешил, до Пядь озера было верст десять, пятнадцать. Он шел молча и молился, молился лишь об одном, чтобы был жив отец Спиридон. Солнце припекало, и Федор снял фуфайку, расстегнул рубаху. От быстрой ходьбы и солнца стало жарко и хотелось пить. Но, он шел, не останавливаясь, не давая себе ни минуты отдыха. Шел напрямую через заросли ивняка, через заболоченные низины, обходил небольшие лесные озера, встречавшиеся на пути. Лишь далеко за полдень сквозь стволы деревьев засверкало синевой Пядь озеро. Здесь он сделал небольшой привал. Умылся в холодной воде, помолился, съел пару сухарей и запил родниковой водой. Затем поправил обувку и снова в путь.
               Идти вдоль озера было легче, чем через лес. Берег был чистый, песчаный, лишь изредка встречались вывороченные с корнем пни елей, и поваленные деревья, которые напоминали о разыгравшейся накануне стихии. Наконец он вышел к оврагу, на дне которого протекала небольшая речка, впадавшая в озеро. По-видимому, это и была та самая протока, о которой говорил батюшка Евфимий. Места здесь были дикие, незнакомые. Федор молился, чтобы не сбиться с пути и просил Господа послать ему Ангела Хранителя. Идти вдоль оврага было трудно. Приходилось буквально продираться через густые заросли кустарника, крапивы, спускаться почти к самому дну оврага, подниматься и обходить завалы из деревьев. Рядом с небольшим болотцем он неожиданно наткнулся на стадо диких свиней. Большой боров, с вздыбленной на загривке шерстью и торчащими в разные стороны клыками, вышел вперед и стал между Федором и матками с поросятами. Он зло хрипел и рыл землю клыками, его маленькие красные глазки горели как раскаленные угольки. Федор знал, что рассвирепевший кабан очень опасный зверь и противостоять ему с голыми руками невозможно.  Он старался не шевелиться и ждал, пока свиньи с поросятами не скроются в чаще леса. Кабан, убедившись, что стадо в безопасности и, рыкнув пару раз, скрылся в ельнике. В другой раз, в зарослях малины, Федор услышал рев медведицы, подзывающей медвежат. Пришлось далеко обходить малинник, чтобы избежать встречи с дикими зверями. Спешил, Федор, спешил, несмотря на усталость. Уж солнце клонилось к горизонту, а соснового бора не видно. А вдруг он сбился с пути? И Федор снова и снова молил Господа вывести его к пустыньке отца Спиридона. Наконец густые заросли кустарника стали встречаться реже и реже, на пути стали попадаться большие раскидистые сосны, высокие стройные ели, величественные лиственницы. Обходя очередной завал, он поднялся на пригорок и увидел большой сосновый лес, раскинувшийся почти до самого горизонта. 
               Перед ним стояли вековые деревья. Толстые, в несколько обхватов, стволы поднимались высоко в небо. Мох стелился по земле, усеянной хвоей. Местами сквозь мох пробивались заросли брусники и черники. Подлеска почти не было и лес стоял чистый как-то по-особому прозрачный.  Куда идти дальше Федор не знал. В лесу ни тропинки, ни дороги, ни следа человеческого, ни звериного, только мягкий, пружинивший под ногами мох. Даже его собственные следы мох тут же скрывал.  В таком лесу и человеку бывалому заблудиться легко. Федор шел в глубь леса, делая поочередно заметки, то ветку какую надломит, то разгребет до земли мох, то сделает зарубку на стволе дерева.  Пройдя несколько шагов, он останавливался и громко кричал: «Отец Спиридон! Отец Спиридон!». Но лишь далекое эхо отвечало ему: «…дон! …дон! …он!».
               Стемнело быстро и дальше идти стало невозможно. Федор готовился к ночлегу. Достал образок Богородицы и помолился, затем разжег небольшой костер, наломал лапника и сделал лежанку. Вскипятил на костре воду и заварил травяной чай. Попив чаю с сухарями, еще раз помолился и лег спать, рядом с костром. Он лежал и прислушивался к ночному лесу. Вот где-то хрустнула ветка и послышались тяжелые шаги, видимо прошел лось. В траве рядом жалобно пищала мышь, попалась бедняга в лапы ласки. Громко ухал филин, высматривая загулявшего зайчишку. На душе у Федора было тревожно. Он не спал, и все думал, как ему найти пустыньку отца Спиридона. «Невозможное человеку, возможно Богу», вспоминал Федор, и снова, и снова горячо молился, прося о помощи. Заснул он только под утро. 
               Ему снился сон, а может быть это был уже и не сон и все происходило на яву.  Над ним кружились, громко крича, какие-то большие черные птицы. Он отчетливо видел их раскидистые крылья, с черными ажурными перьями, когтистые лапы и загнутые клювы. Птицы летали над деревом, под которым лежал Федор. Некоторые из них опускались почти к самой земле и пролетали совсем близко от него. Он хотел прогнать их, но встать не мог, лежал, как прикованный к земле, не смея пошевелить ни рукой, ни ногой. Но, тут из-за деревьев вышел высокий сгорбленный старик с длиной седой бородой, спускавшейся почти до самых колен, в белой рубахе похожей на саван. Он отогнал птиц, затем подошел к Федору, наклонился над ним, так что Федор даже почувствовал его дыхание и тихонько сказал:
               – Вставай Феденька, вставай, поспешать надобно. 
Федор проснулся и встал. Он видел, как вдали, сквозь прозрачную дымку тумана, между деревьев мелькнула и исчезла белая фигура старца. Федор, подхватил котомку и бросился ему вслед.
               – Отец Спиридон! Отец Спиридон! – кричал он. 
Но старца уже не было видно. В лесу было тихо, ни крика птиц, ни шороха, ни звука надломленной ветки, только где-то далеко, далеко куковала кукушка. Федор быстро пошел вслед за старцем, приглядываюсь к земле и пытаясь отыскать его следы. Но следов на земле никаких не было. Наверное, почудилось, подумал Федор и осенил себя крестным знамением. И, тут он снова увидел, как вдали, между деревьев мелькнула и исчезла знакомая фигура в белом. Никак бесы водят, решил Федор. Он вспомнил, как брат Иоким заблудился в лесу, и целый день не мог выйти, хотя и был всего в версте от монастыря. И места то были всё знакомые, исхоженные, а выйти к монастырю не мог, все ходил и ходил кругами. Бесы проклятые, водили его, путали. То они меж деревьев мелькнут, как будто братья ходят, то на голоса разные зазывают. Так и крутился он в лесу, пока не зазвонили колокола к вечерней службе. Федор стал читать заклинательные молитвы и осенять себя крестным знамением:
               – Огради мя, Господи, силою Честнаго и Животворящего Твоего Креста, и сохрани мя от всякого зла…      
И тут услышал, как за спиной у него кто-то тихонько покашливает. Федор обернулся и увидел старца. Старец стоял от него всего в нескольких шагах. Он хорошо видел его худое, изрезанное морщинами лицо с густыми седыми бровями, нависшими над светлыми выцветшими глазами. Ему даже показалось, что старец вроде как бы улыбается и подает ему рукой знак, мол иди за мной. От неожиданности Федор опешил, растерялся, затем опомнился и тихо, как бы боясь спугнуть, позвал его:
               – Отец Спиридон, ты ли это?
Старец не ответил, перекрестился и молча пошел в глубь леса. У Федора отлегло на душе, знать не бесы те, как огня боятся крестного знамения. Но, шел старец как-то странно, казалось, что он не идет, а плывет по воздуху, почти не касаясь земли. Даже трава под ним не приминалась. Федор попытался догнать старца, но тот вдруг исчез, затем снова появился, но уже на пригорке, стоял и поджидал Федора. Федор бегом устремился к старцу. Но пока он добежал, там уже никого не было. Он осмотрелся по сторонам и его снова, но уже далеко в стороне, в лощине у самого леса.
               Наконец Федор выбежал на большую поляну и остановился, отдышался и ждал, не появится ли старец снова. Но старца нигде не было видно. Долго стоял Федор, не зная куда идти. Как вдруг заметил у самой кромки леса почерневшую от старости небольшую избушку, вросшую в землю. Он даже удивился, что сразу не обратил на нее внимание. Ведь и смотрел же в ту сторону несколько раз, а никакой избы не видел. Вокруг росли густые заросли орешника, так что сразу заметить ее было трудно.
               Федор немного волновался и с трепетом подступил к избе, обошел вокруг, заглянул в оконце. Избушка была очень старой, местами на два венца вросшая в землю, толстые, кое-где подгнившие бревна, почернели от времени. Федор постучал в дверь и произнес Иисусову молитву:
               – Господи, Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй, мя.
В избе никто не ответил. Федор терпеливо ждал, не смея войти без разрешения. Наконец из-за закрытой двери послышался приглушенный старческий голос:
               – Аминь! Слава Отцу и Сыну, и Святому Духу.
Со скрипом открылась покосившаяся дверь и Федор вошел в избу. В избе было темно, лишь тонкие лучики солнечного света пробивались через щели на крыше. Старец сидел прямо перед ним на лавке. Он был в светлом подряснике, длинная, светящаяся от солнечных лучей, борода спускалась на колени. Он улыбался.
               – Наконец то Федор я тебя дождался. Ох, и долго же я тебя ждал, долго. Да ты дверь то не закрывай, так посветлей будет.
У Федора отлегло от сердца, на душе сразу стало как-то светло и спокойно. Он подошел к старцу и опустился перед ним на колени.
               – Благословите отец Спиридон.
Старец перекрестил Федора.
               – Ну, садись Федор, садись, отдохни малость, а то поди устал по лесу бегать за стариком.
               – Да как же вы это так …  – Федор засмущался и не договорил.
               – Да вот так-то Федя, с Божьей помощью, с Божьей помощью…, а из избы то я не выходил. Не-е…Это раньше, когда молод был, так по лесу бегал как заяц, – старец тихонько засмеялся, – а сейчас вот сиднем сижу, ноги никуда не годятся, – старец откашлялся. Федор подождал, затем спросил:
               – А как же вы живете здесь один и давно ли?
               – Да ведь не один я здесь Федя, не один. Вот две мышки ко мне в гости приходят, да птички разные прилетают. Ну, а чтоб поесть, так мне много не надобно. Вон сколько орехов вокруг растет, на зиму хватает. А как давно живу в затворе, так уж поди и не помню. Давно, Феденька, давно … – Старец помолчал, затем спросил.
               – Ты Федя, знаешь ли, за чем ко мне пришел? 
               – Так ведь батюшка Евфимий велел.
               – Помнит Евфимий, помнит. Это еще когда тебя постригали, свет я видел над тобой и голос был ко мне что, мол, … не помрешь Спиридон, пока не придет к тебе в пустынь монах сей, а как придет, отдашь ему то, что получил от отца своего духовного.   
               Старец помолчал, затем продолжил: – А про видение чудное, которое видел ты на небе, скажу тебе так. Многим оно было явлено, многих призвал Господь на защиту младенца. Радуйся Федор, и ты избран, послужить Господу нашему Иисусу Христу. Великая это честь стать Воином Христовым. Но опасайся возгордиться, ибо в гордости слабость человеческая и погибель. Не по заслугам твоим, коих сам знаешь сколько у тебя, дана тебе эта честь, а по милости и благодати Божьей. Ежели возгордишься, уйдет благодать Божия и даже самого маленького бесенка не победишь, где уж тут супротив зверя стоять, – старец глубоко вздохнул. – Ну да ладно, время не терпит, Федя. Рассиживаться нам некогда, угощать я тебя не буду, да и нечем. Ты вот что, в углу за печью стоит старый сундук. Ты его открой, там сверху лежит мантия моя схимника. Ты достань ее. А на дне сундука найдешь крест большой нательный и маленькую бутылочку зеленого стекла. Так их тоже достань. 
               Федор все исполнил, как говорил старец. Достал мантию, нательный крест, бутылочку в которой плескалась прозрачная жидкость и положил рядом со старцем.  Отец Спиридон потрогал мантию, поцеловал крест и повернулся к Федору.
               – Монах Феодор, воин Христов, слушай меня внимательно, – как-то строго и торжественно сказал старец. – Крест сей, принес в землю нашу апостол Андрей Первозванный. Достался он мне от моего духовного отца, а тому от его духовного отца. Внутри, в нем частичка древа Господня. Не простой это крест, имеет он силу большую, но ни каждому она дается, а только по благодати Божьей, если заслужил ее. В бутылочке вода святая из реки Иордан, в коей крещен был Господь наш Иисус Христос. Возьмешь их с собой. Молитва, Крест и Святая Вода – это оружие твое супротив зверя и бесов. Пойдешь в село Ильинское, что на реке Выкунь, найдешь там храм Покрова Богородицы, а в нем иеродиакона отца Вениамина. Он то тебе и скажет, где искать мальца.
               Федор с благоговением принял реликвии от старца. Крест был большой восьми конечный, почти с ладонь размером, тяжелый, бронзовый, с фигурой Христа. Украшен был мелкой вязью и надписями на незнакомом языке. Однако местами надписи стерлись, бронза потемнела и покрылась зеленой патиной. Федор поцеловал крест, бутылочку со святой водой, завернул их в тряпицу и положил в котомку. Старец сидел молча, задумавшись. Федор терпеливо ждал дальнейших указаний старца.
               – А теперь Феденька, принеси-ка мне из сеней, за дверью, дом мой новый, кой я сам выстругал, – сказал, усмехаясь, старец, – а то он тяжел и мне его уж не поднять. 
Федор недоуменно посмотрел на старца. 
               – Помирать мне пришла пора. Все что мне было назначено в мире этом, я исполнил, а уж хорошо или плохо на суде Господнем узнаю. Да помоги мне облачиться в мантию схимника, а то, как-то не годно предстать пред святыми отцами в старом подряснике, – отец Спиридон улыбнулся. 
Федор стал было возражать старцу, пытался что-то говорить, но старец только продолжал улыбаться в ответ.
               – Ах, Феденька, Феденька, на всё воля Божия! Бог знает, кого и когда призвать к себе. Пришел и мой черед, на днях призовет и меня.
               Федор вышел в сени. Сразу за распахнутой дверью возвышался гроб под стать старца. Гроб, был дубовый тяжелый, внутри и снаружи стенки его были так гладко выструганы, что казались полированными. Федор внес его в келью и поставил на пол. Затем помог старцу облачиться в мантию. В черной мантии с капюшоном, расшитой крестами, изображениями Херувимов и Серафимов, надписями из Евангелия старец преобразился и выглядел величественно и торжественно. 
               – Так, Феденька, а теперь поди сюда, я тебя на прощание облобызаю и благословлю. 
Федор подошел к старцу, тот обнял его и три раза поцеловал. Затем Федор склонил голову, и старец перекрестил его.
               – Благослови. «Господи!» – нараспев, три раза произнес старец. Затем добавил, – сейчас, как выйдешь, иди вдоль края поляны до трех больших сосен. А от них все на север и на север, никуда не сворачивай покуда не упрешься в Ильинский тракт, а уж там сам найдешь.  Дверь за собой прикрой, да не забудь подпереть ее снаружи поленницей поболей.
               Федор исполнил всё как велел старец и пошел краем поляны.  Увидел три высоких сосны возвышающихся над лесом. Подошел к ним, посмотрел на солнце, определил направление на север и углубился в лес. Идти по такому лесу было легко. Лес был чистый и прозрачный. Солнце стояло в самом зените и лучи его, пробиваясь сквозь кроны деревьев, золотились яркими пятнами на стволах сосен, на подтеках смолы. Воздух был свеж и напоен ароматом хвои и смолы. Федор совсем не чувствовал усталости, хотя с раннего утра был на ногах. Благословление отца Спиридона прибавило ему силы.
               Он шел и вспоминал старца, его мягкий ласковый взгляд, тихий голос. Сколько же лет надо было прожить в одиночестве, в глухом лесу, терпеть зимнюю стужу и летний зной, проводить все дни и ночи в непрестанной молитве и посте, чтобы достигнуть столь высокой степени духовности. Какую внутреннюю силу и волю надобно было иметь, чтобы выдержать брань с бесами, умертвить в себе страсти и снискать благодать Божью, получить дар предвидеть будущее и совершать чудеса. А, уж как старец нашел его в лесу и привел к своей пустыньке, так и осталось загадкой для Федора.
               На душе у Федора было немного грустно, грустно от того, что встреча со старцем была так коротка и вряд ли он уже увидит его. Общался он с ним не долго, а казалось, что знает его всю свою жизнь. О многом нужно было бы расспросить его, выслушать наставления, поучения, рассказать о своих помыслах. Пред такими подвижниками легко открывается сердце, и душа сама тянется к ним. Грустно было Федору, но в то же время легко и спокойно. Тревога, которая мучила его последнее время, ушла и он уверенно смотрел в будущее. Он ничего не боялся, ни зверя, ни бесов, ни борьбы с ними. Даже смерть не пугала его, ибо он Воин Христов и с ним Бог. Бог с ним и здесь на земле, и не оставит там, за чертой, недоступной для понимания мирским умом. От этой мысли становилось даже радостно на душе и хотелось петь и славить Господа. Федор шел и пел:
«Господь – свет мой и спасение мое: кого мне бояться? Господь – крепость жизни моей: кого мне страшиться?
Если будут наступать на меня злодеи, противники и враги мои, чтобы пожрать плоть мою, то они сами преткнуться и падут.
Если ополчится против меня полк, не убоится сердце мое;
Если восстанет на меня война и тогда буду надеяться.
Одного я просил у Господа, того только ищу, чтобы пребывать мне в доме Господнем во все дни жизни моей, созерцать красоту Господню и посещать храм его».

Глава 4.
               Уже затемно Федор вышел из леса. Он скорее догадался, чем увидел, что перед ним дорога, с ухабами и узкой колеей, накатанной телегами. В какую сторону идти он не знал и решил заночевать тут же рядом в лесочке. Перед тем как устроиться на ночлег Федор достал из котомки крест, привязал к нему шнурок и одел на шею. Теперь он был под защитой чудотворного креста. Заснул он быстро и спал крепко, без сновидений.  Лишь рано поутру, еще до восхода солнца, разбудил его скрип телеги, едущей по дороге. Федор быстро поднялся, взял котомку и вышел на дорогу. Догнал телегу и пошел рядом с возницей.
               На козлах сидел мужик с большой окладистой бородой, в армяке и шапке надвинутой низко на лоб по самые глаза. Федор чувствовал на себе его колючий недоверчивый взгляд. На телеге среди мешков и ящиков, закрытых попоной, куталась в платок, поеживаясь от утренней прохлады, молодая женщина. Увидев Федора, она надвинула платок на лицо и отвернулась. Федор перекрестился и поздоровался.
               – Бог помощь, Ангела хранителя в дорогу. Подскажите, люди добрые, в коей стороне Ильинское?
               Мужик молчал, разглядывал Федора. Затем переложил на другую сторону какой-то предмет, лежащий рядом с ним на козлах. Федор скорее догадался, чем увидел, что это топор.
               – А ты кто такой будешь? – ответил мужик вопросом на вопрос.
               – Раб божий Федор. Работал плотником в монастыре, а сейчас вот иду в Ильинское, может работу какую найду.
               – А, что ж монахи, выгнали тебя, али как?
               – Да нет, работу закончили. Мужики то по домам пошли, а я думаю дай-ка в Ильинское схожу, село большое, глядишь работа какая подвернется.
               – А, сам то откуда будешь,
               – Из Чернявки, деревня такая недалеко от Зареченска.
               – Слыхал, слыхал, – сказал мужик, оглаживая бороду. Ну, коль ты не разбойник какой или убивец, то садись подвезем. Мы то в Ильинское и едим.
               Федор сел рядом с мужиком на козлах. Ехали молча. Телега поскрипывала на ухабах, лошадь понуро брела в полудреме. Дорога шла, петляя вдоль леса, то спускалась в низины, то поднималась на пригорки. В низинах стоял густой белый туман. Когда телега погружалась в белое молоко тумана, лошадь останавливалась и начинала фыркать. Тогда мужик натягивал вожжи и покрикивал на нее, заставляя идти вперед. Федор посматривал на топор, который лежал на козлах рядом с мужиком. Тот, поймал его взгляд, пододвинул топор поближе к себе.
               – Ноне не спокойно в местах наших стало. То ли люди лихие шалят, то ли зверь какой завелся, сказал мужик и перекрестился. 
               – А, чего в Ильинское то едите, – спросил Федор.
               – Ярмарка там сегодня. Ярмарка богатая, народу много, с окрестных сел и деревень стекается, бывает и городские приезжают.
Телегу тряхнуло на ухабе и из-под попоны закрякали утки и зашумели гуси.
               – Вот птицу везем, Бог даст продадим, – сказал мужик, обернулся и посмотрел на женщину. Та сидела молча и не вмешивалась в мужской разговор. 
               – А далеко до Ильинского? – спросил Федор.
               – Да нет, – отвечал мужик, версты две будет. Сейчас на пригорок подымимся, а там уж село видать. 
               Дорога пошла в гору и лошадь с трудом тащила телегу. Мужик слез и пошел рядом с телегой, понукая лошадь. Федор шел вслед за ним. Через некоторое время они поднялись на пригорок и оттуда Федор увидел село. Село было действительно большое и раскинулось на трех холмах. Маленькие домишки жались друг к другу, утопая в зелени садов. За ними виднелись аккуратные гряды огородов. За селом змейкой вилась река Выкунь, с пристанью на которой стояли барки, лодки, а еще дальше, у самого леса виднелась барская усадьба. В центре села на холме подстать голубому небу синели купола храма.
               – Это храм Покрова Богородицы? – спросил Федор.
               – Он самый и есть, – ответил мужик, и перекрестился на храм. – Другого в селе нету.
               Федор заспешил, попрощался с мужиком, и быстрым шагом направился в сторону села. Телега с лошадью осталась позади. Только слышно было, как мужик ругался и понукал старенькую лошаденку. Федор торопился, ему не терпелось увидеть и пообщаться с иеродьяконом отцом Вениамином. Какой он и что ему скажет?
               Уже при подходе к селу стали встречаться заспанные мужики и бабы, с поклажей, спешащие на ярмарку.  По дворам звонко голосили петухи, где-то далеко мычали коровы и слышался кнут пастуха. Село просыпалось, просыпалось лениво, неспешно. Рядом с высоким забором, мимо которого проходил Федор, грозно залаял пес. Со двора напротив, ему ответила маленькая собачонка и по всей улице затявкали собаки, устроив перекличку.
               День обещал быть солнечным и жарким. Федор поднимался по узкой улочке к храму. Его хорошо было видно на пригорке. Храм возвышался в окружении больших деревьев и зарослей сирени, большой белокаменный, с синими куполами и золотыми крестами, сверкавшими на солнце, главенствуя над всей округой. Федор снял шапку и перекрестился.
               Уже при подходе к храму тревожно забил набат, а затем зазвонил колокол. Федор прибавил шагу. У главных ворот толпился народ. Мужики стояли, сняв шапки, понурив головы, и осеняли себя крестным знамением. Бабы тихонько всхлипывали и причитали. Из толпы слышался женский плачь, где-то совсем рядом тоскливо завывала собака. У Федора перехватило дух и сжалось сердце, произошло что-то непоправимое. Он стал пробираться через толпу. Рядом причитала уже не молодая женщина, сняв с головы платок и распустив волосы.
               – Батюшки мои небесные, что творится то, что творится…  Свят! Свят! Свят! Господи помилуй! 
               – Что случилось? Что случилось? – Спрашивал Федор.
               – Веньку дьячка убили!
               – Убили супостаты, убили!
               – Как убили, – недоумевал Федор. – Кто убил?
Но никто не отвечал, мужики стояли притихшие, растерянные, бабы – напуганные. На колокольный звон к храму стекался народ, и толпа быстро росла. Федору удалось протиснуться поближе к главным вратам. То, что он увидел потрясло его. Он как будто окаменел, ноги вросли в землю, и он не мог сдвинуться с места.
               На больших дубовых вратах храма висело худенькое тело старика в белом подряснике, измазанном кровью. Старик был распят. Руки его были прибиты к воротам большими калеными гвоздями. На маленьких серых ладошках чернели шляпки гвоздей и запекшиеся подтеки крови. Ноги были связаны веревкой и пробиты насквозь. Струйки крови застыли тонкими ручейками на дубовых досках. Сквозь разорванный подрясник виднелась тощая с выпиравшими ребрами грудь, вся в синяках от побоев. Голова старика бессильно поникла на плечо. Он был мертв, глаза его были широко открыты, взгляд ровный спокойный устремлен куда-то вверх, а на уставшем лице как бы застыла улыбка.
               Федор подошел поближе. Вдоль стены храма тянулся едва заметный кровавый след. Трава у стены была примята, как будто кто-то волоком тащил по траве что-то тяжелое.  След уходил в кусты. Федор пошел по следу. В кустах валялся труп собаки, изувеченный, разорванный на части. Человек на такое не способен, это мог сделать разве что зверь какой вроде медведя. Да и откуда ему здесь взяться. След шел дальше через церковный двор, заросший бурьяном, к небольшой низкой избе, стоявшей на отшибе. Дверь была открыта и Федор осторожно, перекрестившись, вошел внутрь. Здесь видимо и жил дьякон и именно здесь разыгралась трагедия. В небольшой комнатке, все было разбито, сломано, иконы валялись на полу вперемешку с книгами. Книги с развороченными переплетами были изорваны как будто кто-то их грыз или терзал когтями. Даже печь и та был на повалена. Битые кирпичи и куски глины, почерневшей от печной сажи, валялись на полу. Федор внимательно осматривал комнату. В том, что отец Вениамин должен был ждать его, Федор не сомневался. Он надеялся найти хотя бы какую-нибудь зацепку, какой-нибудь знак или весточку от отца Вениамина. Но тщетно, никакой подсказки, не было. Видимо на отца Вениамина напали ночью, неожиданно.
               Федор вышел из избы и вернулся к храму. У ворот храма, продолжал собираться народ. Подходили все новые люди, охали, причитали. Кто-то из толпы тоненьким голоском затянул:
               – Подажь Господи оставление грехов прежде усопшему рабу твоему …
               Появился урядник с двумя солдатами. Солдаты стали оттеснять народ со двора храма. Федор вышел вместе с остальными и сел на траве, на обочине дороги напротив храма.  Рядом стояли два мужика, босые в дранных рубахах, подпоясанных веревками. Федор прислушался к их разговору.
               – Жалко Веньку, жалко… Хороший был человек, – вздыхал один из них.
               – Да… жалко, – вторил ему другой. – Тихий, ни слова громкого, ни речей гневливых от него не слыхал.
               – Бабы болтают, что серебришко у него было припрятано.
               – Врут, дуры, врут! Откуда? Сам знаешь, убогий был и жил убого.
               – Можь того, помянем душу усопшую, – предложил тот, что пониже ростом.
               – Это можно, помянуть то надо… Божий был человек, – Мужики медленно двинулись в сторону пристани.
               Федор сидел и смотрел на мелькавших перед ним мужиков и баб, на синее небо, на купола храма. На душе было тревожно. Он опоздал. Оборвалась ниточка указующая дорогу. Он вспоминал отца Спиридона, его наставления и молился, молился, что бы Господь не оставил его, указал куда идти дальше. Толпа редела, люди постепенно расходились, спешили на ярмарку. Федор пошел по направлению к пристани.
               На берегу реки, у пристани было людно. Вдоль дощатых настилов на деревянных столбах стояли на причале большие барки и лодки, груженые товаром. Шустрые грузчики, сгибаясь под тяжестью и балансируя на узких деревянных мостках, таскали на берег мешки, бочки, огромные тюки.  Здесь их перегружали на телеги. Все спешили. На другом берегу реки стояли в ожидании переправы обозы с товаром. Тяжело груженые телеги отъезжали от пристани, а на свободное место сразу устремлялись, переругиваясь, несколько возниц. Отовсюду раздавались крики «Поберегись!» «Уступи дорогу!», «Куда прешь рыло немытое!». Зазевавшиеся прохожие с испугом шарахались от колес. Груженые телеги, подпрыгивая на ухабах, с грохотом отъезжали от пристани, поднимая клубы пыли. Их с лаем провожали бродячие собаки.
               В стороне от пристани раскинулась ярмарка. Длинные в несколько рядов, настилы окружали обозы с товаром. Торговали всем: солью, рыбой, овощами, зерном, разной утварью, тканями, скотиной. Всего не перечесть. Меж рядов толпились зеваки, мужики, бабы, девки, дети, нарядные в пестрых рубахах, платьях, сарафанах. Толпа неспешно перетекала между рядами из стороны в сторону. Слышались голоса зазывал, расхваливающих товар, визг поросят, кудахтанье кур. Вокруг витал пьянящий аромат ярмарки, в котором угадывались запахи дегтя, рыбы, сдобы и еще чего-то сладкого, неведомого, что будоражило воображение. Федор смотрел с некоторым удивлением на всю эту ряженную толпу, на людей взрослых, но с по-детски горящими от возбуждения глазами. Он отвык он шума и суеты, и в уме невольно возникал вопрос, сколько же человеку надобно для жизни, да и надобно ли все это. 
               Федор шел между рядами, толкаясь и протискиваясь поближе к прилавкам. Весть об убийстве дьякона Вениамина разнеслась по всей округе. Он делал вид, что разглядывает товар, иногда останавливался и прислушивался к разговорам. Его внимание привлекли две товарки, молодухи, которые что-то оживленно обсуждали. Федор подошел поближе.
               – Тут давеча мне кума рассказывала. По ночам вкруг их деревни зверь какой-то бродит, поревет страшным ревом, поревет, а наутро у коров молоко пропадает. Вот истин Бог у всей деревни ни у одной коровы молока нет. Уж мужики караулили его, караулили, так нет, хитер он, в руки не дается. Просили урядника солдат прислать. Да где уж там выгнал их, да еще обругал, чтоб не сочиняли неповадное. 
               – Да, ты что! Господи упаси! Господи упаси!
               – А Маланью то рябую знаешь? У них же в деревни живет, дом ее на отшибе. Ну, вспомни! Мужика ее в прошлом годе медведь задрал. Помнишь? Ну, так вот.  К ней в избу вечор мужик один пришел. Огромадный такой, бородища рыжая, сам весь черный, воды попросил попить. Ну, а Маланья то дура, стала с ним хи-хи ха-ха заводить, мол откель ты такой страшенный заявился? Куды мол идешь? Ну, он воды то попил, а потом и полоснул ее когтищами по роже. А лапищи у него почитай со сковороду.  Так всю кожу и содрал. Она то и так была рябая, а теперь вона, вся в кровищи лежит, перевязанная и стонет.
               – Свят, свят, свят, Господи упаси! Точна анчихрист какой.
Федор не выдержал и вмешался в разговор.
               – Куда мужик тот шел? Что за деревня, называется как?
               – А тебе то почто мил человек? Ты что урядник, аль соглядатай какой? – Баба позвала мужа. На ее зов к прилавку подошел здоровенный детина, в синей рубахе, изрядно выпивший. Она стала что-то шептать мужу, показывая глазами на Федора. Тот лишь мычал, мотал головой и никак не мог понять, чего от него хотят. Федор отвернулся и пошел дальше.   
               За торговыми рядами на полянке толпился народ, слышался звук шарманки и звонкий тонкий детский голосок. Федор подошел поближе. В кругу, образованном зрителями стояла маленькая девчушка, босая в полинялом сарафане.  Напротив, нее сидела рыжая собачка с белым пятном на лбу и хвостом, загнутым колечком. Слепой сгорбившийся старик, одетый в какие-то лохмотья медленно крутил ручку шарманки. Девочка раскланивалась перед публикой. Затем обратилась к собачке.
               – А ну-ка Дружок покажи нам, как урядник ругается.
Сразу же за словами девочки, собачка побежала по кругу, громко лаяла, рычала и скалила зубы на зрителей. Публика смеялась, подзадоривала собачку, хлопала в ладоши.
               – Дружок, а как урядник ходит, когда становой приезжает?
Дружок встал на задние лапки, передние сложил вместе, подогнул и запрыгал, танцуя перед девочкой. Публика снова зашлась смехом.
               – Давай Дружок, давай. Молодец, молодец, ай да собачка.
Девочка остановила собачку и приказала сесть. Затем поклонилась и продолжила представление.
               –  А вот идут солдаты, ползи Дружок, ползи, чтоб тебя в казенный приказ не свели.
Собачка легла на землю, поползла к старику и спряталась за его ногами. Девочка взяла длинную палку прислонила к плечу как ружье.
               – А пачпорт у тебя есть? Попался разбойник! – Собачка выскочила и побежала по кругу. – Пуф, пуф! – громко прокричала девочка.
Собачка упала, перевернулась и замерла, подняв лапки к верху. Публика была в восторге. Мужики, разогретые винными парами, громко хохотали и хлопали в ладоши. Бабы бесхитростно, от души смеялись. Девочка сняла с головы старика соломенную шляпу и пошла по кругу собирать подаяние. Каждый раз, когда кто-то бросал в шляпу, копеечку, бублик или яблочко, она низко кланялась и благодарила:
               – Спаси Господи! Спаси Господи! – Затем отнесла шляпу к деду и положила на шарманку. Достала небольшие листочки бумаги, свернутые в трубочки, и разложила их по кругу перед зрителями.
               – А, теперь люди добрые, за одну то копеечку можно узнать судьбу свою. Кто хочет?
Желающих нашлось много. Девочка прятала копеечку в карман, затем давала команду собачке: «Ап!». Дружок медленно ходил по кругу принюхивался к бумажкам, пока не выбирал одну и них. Осторожно брал ее зубами и отдавал девочке, а та передавала зрителю. Толпа любопытствовала: 
               – Ну что там Иван, как?
Мужичек, небольшого росточка в старом потрепанном зипуне, почесал рукой затылок, медленно развернул и прочитал бумажку. Затем повернулся к толпе.
               – Вот те на! По осени свадьбу сыграю, – и развел руками. – Так ведь женат я …
               – Дурень, ты старый, дурень! – кричала какая-то баба из толпы. – Знать дочь выдашь, она то у тебя на выданье, а ты башка еловая, бес тебе в ребро, все об себе думаешь.
Толпа хохотала, смеялся и мужик. Подходили мужики, бабы, всем было интересно попытать судьбу. Бумажки быстро таяли, их становилось все меньше и меньше. Девочка подошла к Федору, посмотрела на него своими лучистыми серыми глазами и тихонько спросила:
               – Тятенька, а ты че не хошь судьбу попытать? Подай копеечку.
               Федор протянул ей монетку. Дружок побежал по кругу, долго бегал, вынюхивал, наконец выбрал одну из бумажек и принес ее девочке, та протянула Федору. Федор развернул бумажку. На ней печатными буквами, детским почерком было написано: «Никуда не пойдешь – богатство наживешь. Домой вернешься – забот не оберешься. В Никольский Посад пойдешь – смерть найдешь». Федор оторопел, такое увидеть он не ожидал. «Не уж то это знак? Вот она весточка то!», – мелькнула мысль.
               – Ну что там!? Эй мужик, чего молчишь, – раздавались из толпы пьяные голоса.
Федор заставил себя улыбнуться. – Богатство наживу! – прокричал он. Затем подошел к девочке и перекрестил ее: – Благослови тя Господи! –  и быстро, расталкивая мужиков и баб, выбрался из толпы.
               – Вона как поспешает, чай за богатством побёг, – кричала ему вслед какая-то баба. Толпа ответила хохотом.
               Федор выбрался из толпы. «Никольский Посад! Никольский Посад!» – стучало в висках и отдавало глухими ударами в сердце. Он не сомневался, что ему нужно идти именно туда. Почему девочка написала в записке про Посад он не загадывал, может кто надоумил, а может случайно, но даже если и случайно все одно знать промысел Божий. В толпе Федор столкнулся с каким-то стариком и схватил его за грудки.
               – Извиняй дед! Как добраться до Никольского Посада?
               – Эк мил человек, это тебе надобно на ту сторону реки переплыть. Ступай на пристань, мож переправа какая будет, а мож лодочника найдешь, за пятак тебя свезут. Ну, а дальше дорога от реки, вот по ней то и иди, аккурат в Никольское придешь.
               – А далече ли дед?
               – Эта как идти будешь, мож к ночи и доберешься
               Федор чуть не взвыл: – К ночи, поздно будет!
Дед непонимающе смотрел на Федора и моргал подвыпившими глазами. Федор отпустил деда и бегом пустился на пристань. «Зверь, поди, где-то рядом бродит, успеть надобно до ночи» - думал Федор.
               Лодочник, молодой парень, рыжий со вдернутым носом и лицом, усыпанным веснушками, был навеселе и за пятак готов был плыть куда угодно. Лодка у него была старая и немного подтекала. Федор сел на корме лодки, парень на веслах. Плыли не спеша. Парень медленно с ленцой перебирал веслами и лодку сносило течением в сторону. Федор торопил его. 
               – А, чё поспешать то, гляди-ка как ладно на реке, и солнце не так печет. Аль зазноба какая на той стороне поджидает? – Парень ехидно засмеялся. Затем заплетающимся языком попытался рассказывать о своих любовных похождениях, но Федор резко оборвал его.   
               – Молчи богохульник! А, то в реке искупаю. Дай сяду на весла.
Видимо грозный вид Федора подействовал на лодочника, тот замолчал и обиженно отвернулся. Федор налегал на весла, направляя лодку под углом к течению, и та быстро пошла вперед. Спустя некоторое время лодка ткнулась носом в илистый берег, заросший осокой. Федор выпрыгнул из лодки и быстрым шагом устремился к дороге.

 Глава 5.
               Вот она, дорога, дорога…Куда она меня приведет…, думал Федор. Сколько по ней путников ходило, гордых и сильных, слабых и немощных, сколько униженных, обиженных и сирот, скольких она вывела, скольких погубила. Вроде как бы все по одной дороге идем, а судьбы то поди-ка у всех разные. То, что в записке было написано про смерть Федора не пугало. Он свято верил «Во … жизни будущаго века». Он шел вперед, не оглядываясь. Позади осталось село Ильинское, с ярмаркой, с балаганами, с подвыпившим и веселившимся народом, по детски беззаботным, наивным и доверчивым. Село, в котором жил тихий и неприметный человечек, диакон отец Вениамин, принявший мученическую смерть во славу Господа нашего Иисуса Христа. Нет, не победил его зверь, не преткнулся пред ним отец Вениамин, не выдал мальца.      
               Федор спешил. Дорога шла через поле, вдоль леса и терялась далеко за горизонтом. Изредка попадались навстречу одинокие путники, проезжала телега или двуколка лошадей.  Федор не останавливался, ни с кем не заговаривал. Усталости он не чувствовал, ноги сами несли его, как будто какая-то неведомая сила толкала и гнала его вперед. Если дорога шла под гору, он бежал, пока хватало дыхания, затем снова переходил на быстрый размашистый шаг. Лишь один раз, когда дорога проходила через деревню, Федор остановился у колодца и попил холодной воды. Затем снова в путь. Всю дорогу пока шел, он молча повторял короткую Иисусову молитву:
               – Господи Иисусе Христе, Сыне Божий помилуй мя! – Горячо просил: – Дай мне. Господи сил исполнить волю твою!
               Уже ближе к вечеру, когда солнце садилось за горизонт, он увидел впереди большое селение. Это был Никольский Посад. В центре Посада возвышалась кирпичная полуразрушенная стена старого города, окружавшая казенный приказ, гостиный двор и другие административные постройки. Вокруг старого города раскинулись слободы, в которых селился рабочий люд, торговцы, ремесленники. Посад славился своими гончарами, кузнечными мастерами, скорняками. Узкие улицы с разных сторон стекались к большой торговой площади перед старым городом.  На окраине Посада чернели покосившиеся курные избы, с заросшими заброшенными огородами, за ними – выгонные луга, а еще дальше густой непроходимый лес. Федор насчитал четыре храма возвышающиеся над деревянными постройками. Самый большой из них находился в черте старого города, рядом с торговой площадью. Именно туда и устремился Федор. 
               Всенощная закончилась, звонили колокола храма, из открытых ворот ограды валил простой люд, ремесленники, торговцы, крестьяне. Не спешно выходили купцы, в сюртуках с разноцветных жилетками. Заметив знакомых, останавливались, степенно приветствовали друг друга, обсуждали новости, виды на урожай, цены на зерно. Бабы, в красочных платьях, в нарядных платках, образовывали свои компании, громко шушукались, смеялись, перемалывали косточки общим знакомым. Разгоняя толпу и поднимая клубы пыли, к ограде храма подъехала кибитка, запряженная тройкой ухоженных лошадей. На облучке грозно восседал бородатый кучер в ливрее и презрительно поглядывал на чернь. В кибитку поднялся господин в черном сюртуке и в шляпе цилиндром, вслед за ним барыня вся в кружевах и в белой шляпке с маленьким букетиком цветов. За ними, смеясь и толкая, друг дружку стайка нарядных, в белых накрахмаленных платьях девочек. Народ почтительно расступался перед ними, снимал шапки и кланялся барам. На паперти у ограды храма и вдоль дороги сидели нищие, увечные, калеки тянули руки к прохожим, жалобно стонали, трясли головами и на разные голоса просили милостыню.
               – Люди добрые, подайте Христа ради!
               – Помогите сиротам на пропитание!
Тощий, босой мужик, одетый в какие-то отрепья с длинными бесцветными волосами и слипшейся бородой, громко стонал, бегал вокруг богато одетых купцов, припадал на костыль и выкрикивал:
               – Воды! Воды! Ой-ой-ой как жарко, ой как жжет пламя бесовское! 
Затем падал на землю, бился в судорогах, катался в пыли, закатывал глаза и громко завывал:
               – Помогите люди добрые! Воды, Воды! Не дайте сгореть в геенне огненной… 
Купцы отмахивались от него, бабы испуганно крестились. Дети смеялись и бросали в него камни, за что получали подзатыльники от родителей.   
               Федор внимательно всматривался в толпу, в лица выходивших из храма людей, надеясь увидеть, что-нибудь особое, что навело бы его на след.  Неожиданно через площадь, громыхая и звоня в колокол, в клубах пыли промчалась пожарная тройка лошадей с большой деревянной бочкой, наполненной водой. Бочка подпрыгивала на ухабах, расплескивала воду и оставляла за собой длинный извилистый след.  Кучер нещадно нахлестывал лошадей и орал охрипшим голосом:
               – Расступись честной народ! Дай дорогу!
               – Пожар! Пожар!
               – Никак Нижняя слободка горит!
Толпа зашумела, загудела, стала быстро расходиться.  Бабы крестились и причитали. Кто-то побежал вслед за пожарными. Федор стоял и провожал взглядом промчавшуюся тройку, как вдруг почувствовал, что кто-то больно ткнул его палкой в бок. Он обернулся. Перед ним стоял тот самый нищий и замахивался на него костылем.
               – А ты что стал чернец, аль забыл, как младенцы горят в огне. 
               И тут, как будто пелена спала с глаз, и он вспомнил. Вспомнил горящую избу, плачущих причитающих баб, мужиков, крепко державших его. Вспомнил, как ахнула толпа, и пылающая крыша избы рухнула и погребла под собой жену его и годовалого сынишку. Федор хотел было что-то сказать нищему, но тот уже отбежал от него и подпрыгивая орал:
               – Бегите люди добрые! Бегите на пожар! Не дайте огню пожрать слободу!  ь
               Федор побежал вслед за пожарными. Он бежал быстро, расталкивая мужиков и баб, не обращая внимания на ругань в его адрес и тычки в спину. Вот и бочка пожарная показалась впереди, а вот и столб черного дыма, поднимался высоко вверх и стелился поверх крыш домов. Лишь одна мысль неотступно стучала в висках Федора, мысль, от которой болью сжималось сердце: «Неужто опять опоздал…». Федор молился, молился, поминая всех Святых и Угодников Божиих, призывая их на помощь.
               Горела добротная двурядная изба. Языки пламени жадно лизали бревна, из-под крыши и из окон валил густой черный дым. Со всех сторон к дому сбегался народ, с ведрами, баграми, топорами, лопатами. Длинная цепочка из мужиков и баб выстроилась от небольшого пруда до самого пожарища. Вдоль цепочки передавали ведра с водой. Мужики с баграми и топорами валили забор и стоящие рядом сараи, навесы, чтобы пламя не перекинулось на соседние дворы.  Пожарные качали воду двуручным насосом и поливали горящий дом и соседние постройки. Высокий, широкоплечий мужик с окладистой русой бородой, в кожаном фартуке, отдавал распоряжения, покрикивал на мужиков и баб, подгонял, торопил народ и пожарных. Толпа зевак стояла в отдалении и наблюдала за пожаром.
               – А хозяева то где?
               – Кто-нибудь успел выскочить?
Отовсюду раздавались крики, вопли, причитание и женский плач, кто-то тревожно бил в набат.
Еще издалека, сквозь языки пламени Федор увидел, как что-то черное клубилось у самого конька крыши, перетекало вдоль резного фронтона, тыкалось в разные щели, пытаясь протиснуться внутрь избы. Сомнений у Федора не оставалось, или сейчас или никогда. Он бежал, расталкивая народ к самому пожарищу, уже на ходу сбросил фуфайку и громко, что было силы закричал:
               – Воды! Воды!
Выхватил у какой-то перепуганной бабы ведро и вылил его себе на голову. Затем, расталкивая толпу, устремился к горящему дому. У избы, от которой исходил сильный жар, стояли самые отчаянные мужики. Они подхватывали ведра, подбегали к избе, выливали их и закрыв голову руками отбегали назад в толпу. Один из них схватили Федора за руки, и попытался удержать его.
               – Ты, что парень самоубивец! Ошалел что ли!!!
Вид Федора был грозен и ужасен, глаза горели огнем, то ли светились, то ли сверкало в них пламя пожарища.  Федор посмотрел на мужика так, что тот как-то обмяк и отпустил его.
               – Воды! Воды! - уже не кричал, а хрипел Федор.
Мужик плеснул ему в грудь из ведра и перекрестился. И тут Федор почувствовал, как вдогонку ему, в спину ударила струя воды, одна вторая. Напуганные видом Федора мужики поливали его из ведер водой. Федор сорвал с груди нательный крест, перекрестился и с воплем: «Господи! Спаси, сохрани и защити! Да будет воля твоя, не как я хочу, но как ты велишь!»  и вбежал в горящую избу.
               В избе было тихо. Удивительно тихо, так что даже звенело в ушах. Ни треск горящих бревен, ни шум, ни крики толпы сюда не проникали. Жар Федор не чувствовал, только видел, как языки пламени медленно как змеи ползли вдоль стен, сталкивались, переплетались друг с другом и окутывали бревна красным полотном пожарища. Федор вышиб ногой дверь и прошел через сени в большую комнату, служившую то ли кухней, то ли подсобным помещением. Прямо перед ним медленно, как будто тонула в воде, падала горящая потолочная балка. За ней сноп искр, красными светлячками оседал на пол. Федор отошел в сторону и высоко поднял крест. Балка упала на пол, подскочила, разбрызгивая искры, переломилась на две половины и затихла в объятьях пламени.  Федор чувствовал, что крест в руке, как живой, слабо вибрировал и от него исходил бледный голубой свет. Он осматривался по сторонам, держа перед собой крест и освещая комнату голубым холодным светом. Справа от него вдоль стены шла лестница на второй этаж. На ступенях лестницы плясали языки пламени, а сверху спускались черные клубы дыма, ползли под потолком и медленно неохотно вылезали наружу через обгоревшие рамы окон. 
               Под лестницей висело белое облако тумана, а на полу небольшая лужица воды отчаянно сопротивлялось языкам пламени. Федор подошел поближе и заглянул под лестницу. Там, в голубом свете, исходящим от креста, он увидел на подставке большой медный бак, из которого тоненькой струйкой вытекала вода. Под баком кто-то шевелился, старался спрятаться подальше от огня. Федор наклонился еще ниже и увидел мальчика.
               – Ты кто? – спросил он и протянул к нему руку. Слов не было слышно, звуки тонули в густом облаке тумана. Каким-то внутренним слухом он уловил ответ:
               – Тимофей.
               – Иди ко мне.
Федор вытащил малыша из-под бака и взял его на руки. Мальчик крепко прижался к нему. Тонкими цепкими ручонками обхватил его за шею и уткнулся лицом в щеку. Федор быстро направился к выходу.
               И тут, у самого выхода он увидел его. Большой, размером с годовалого теленка с двумя рогами и собачьей пастью, зверь стоял в дверном проеме и ждал. Длинная рыжая шерсть покрывало все его тело, из раскрытой пасти сверкали клыки и два ряда острых как иглы зубов. С длинного, свесившегося до пола языка капала, вспыхивая на лету, огненная слюна. Зверь нетерпеливо перебирал толстыми когтистыми лапами, затем стал приседать, готовясь к прыжку. Федор опередил его, вскинул перед собой крест и прокричал: «Силою животворящего креста Господня, изыди сатана!»
               При поминании Креста зверь отступил на шаг, замотал головой и оскалился. Затем припал к самому полу и снова изготовился к прыжку. И тут, крест в руках Федора вспыхнул ярким светом, из него вылетела ослепительно белая стрела молнии и ударила в зверя. От удара зверь подпрыгнул, упал на бок, перевернулся, затем вскочил и закружился на месте, мотая головой и разбрызгивая вокруг себя сноп искр. Крест светился все ярче и ярче. Ослепительно белый свет заполнил всю комнату. Свет был настолько сильным, что все вокруг померкло и казалось серым, бесцветным. Федор направил крест на зверя и громко повторил: «Силою Честного и Животворящего Креста Господня изыди сатана!»
               Вслед за его словами из креста вылетела вторая молния, которая на мгновение яркой вспышкой затмила все вокруг, и ударила в зверя. Страшный рев разорвал тишину. Федор увидел, как неведомая сила подбросила зверя под самый потолок, и он рухнул вниз, рассыпавшись снопом искр. Тишина внезапно исчезла, как будто кто-то вынул вату из ушей. Федора оглушил вой пламени, треск горящих бревен, шум и рев толпы снаружи дома. Пахнуло невыносимым жаром и Федор, собрав остаток сил, буквально выпрыгнул из горящей избы. Тут же чьи-то руки подхватили его, откуда-то сверху полились потоки воды. Шум и крики толпы заглушил громкий треск и грохот, обрушившейся крыши. Федор обернулся и увидел, как над остатками дома высоко в небо взметнулся огненный столп пламени, а за ним клубясь и извиваясь как змей, выполз черный столб дыма и улетел в сторону леса.


Глава 6.
               С утра шел мягкий пушистый снег, укрывая белым покрывалом крыши изб, хозяйский двор, сараи, амбары и конюшню. Федор большой деревянной лопатой сгребал снег со двора к дальнему сараю-дровянику, где образовался большой сугроб. Расчистил от снега большие дубовые ворота, площадку перед воротами и часть прилегающей улицы. Затем пошел в конюшню менять соломенную подстилку у лошадей. Работы было много. Нужно было накормить лошадей, наносить воды из колодца и еще успеть починить двое саней. Поутру снаряжался хозяйский обоз с зерном, мороженой рыбой и солью, который должен был отправиться в город. Дорога предстояла дальняя, и хозяин сам следил за погрузкой. Михайло Афанасич, широкоплечий рослый мужик, средних лет с окладистой русой бородой в легкой телогрейке ходил по двору, покрикивал на возниц, поторапливал их, отдавая распоряжения. Во двор выгнали четверо саней, и началась погрузка товара. Хозяин считал мешки, поправлял их, укладывая покучнее, помогал укрывать товар попоной, самолично проверял, крепко ли затянуты узлы на веревках. Возницы спешили. Выводили лошадей, запрягали в сани, проверяли сбрую. Федор закрепил поперечины у двух саней, проверил крепление оглоблей.
               – Ну, что Федор сдюжит али нет? - спросил хозяин.
               – Сдюжит Михайло Афанасич, сдюжит, ходки на две, три хватит, можно грузить.
               – Ох, смотри мне Федор, ежели подведешь.
На крыльце избы стояло семейство хозяина, его жена Фёкла, толстая, заспанная баба, в тулупе на распашку с нечесаными засаленными волосами, свисавшими из-под платка и трое детей, мальчики. Старший Степан, лет десяти - двенадцати и двое погодки лет семи Фома и Василь, в одних рубахах и валенках на босу ногу, поеживались от холода. Жена тихонько всхлипывала и причитала. 
               – Ой и на кого ж ты нас оставляешь… Ой, как же мы тута без тебя родимого…
               – Цыц, дура! Развезла сопли, почитай не впервой уезжаю, будешь мне на дорогу кликать. Харчи давай неси, да тулуп мой захвати из избы, – грубо осадил ее хозяин. 
               Фёкла засуетилась, побежала в избу, затем вернулась, хотела что-то спросить, но не решилась и снова вбежала в избу.  Вынесла большой короб с провиантом, тулуп и положила в сани.
               – Да не в те, во вторые клади к Савелию, с ним поеду, – кричал на нее хозяин.
Наконец погрузка окончилась, возницы расселись по саням. Хозяин надел тулуп, надвинул шапку по самые глаза и завалился на вторые сани.
               – А вы робята, чтобы мамку слушали, – погрозил он сыновьям. – Да, Тимоху не забижайте, приеду уши надеру! Ну всё, с Богом. Господи благослови! – Хозяин перекрестил дорогу. – Трогай Прокопич! - прокричал он.
Федор открыл ворота. Возница на первых санях натянул поводья щелкнул пару раз кнутом и заорал:
               – А, ну милые пошли! Пошли! Наподдай родимые! – кричал он, стегая лошадей. Лошади напряглись, пытаясь сдвинуть примерзшие полозья. Пар валил из ноздрей и оседал белой изморозью на их спинах. Наконец сани тронулись с места и выехали за ворота, за ними двинулись остальные. Проезжая мимо Федора сани с хозяином остановились:
               – Федор тебе особливо наказ, смотри не забывай закрывать на ночь ворота и амбары. Да спи в пол глаза, посматривай, чай лихие люди шастают, не ровен час, залезут или поджог учинят.
               Сани выехали из ворот, позванивая колокольчиками, возницы покрикивали и погоняли лошадей. Обоз двинулся вдоль улицы, повернул за угол, затем снова показался между почерневших изб, спустился в овражек и выехал в чистое поле. Федор долго стоял и смотрел вслед, смотрел, как далеко за городом четыре черные точки медленно ползли в гору по белому полю.
               После того как обоз уехал, во дворе стало как-то не привычно пусто и тихо. Федор закрыл ворота и прошел в свою хибарку, небольшую пристройку к конюшне, в которой он жил последние полгода. Раньше это был сарайчик, в котором хранили старые ведра, лопаты, грабли и прочею не нужную утварь. Здесь Федор и обустроил себе келью, жилище пусть маленькое и убогое, но отдельное от остальных работников. Обшил изнутри досками, настелил пол, сделал лежак с соломой, маленький стол с табуретом. Печь хозяин ставить не разрешил, боялся пожара, но в пристройке было тепло от конюшни. Пахло сеном и лошадьми. На стене перед столом висела маленькая иконка Богородицы. Федор зажег свечу и стал на утреннюю молитву. Теперь, когда обоз уехал и стихла суета, можно было спокойно помолиться.
               Прошло почти полгода, как Федор нашел Тимошку и вытащил его из горящей избы. Каждый раз, вспоминая тот страшный вечер, он видел перед собой испуганные глаза мальца и зубастую с клыками пасть зверя. Как он тогда устоял супротив зверя и не угорел, Федор сам дивился. Видать на все воля Божья и промысел его. Крест чудотворный спас его. Подарок отца Спиридона, он берег и не расставался с ним. Вот и сейчас на груди чувствовал его теплоту и защиту. Правда, сам он обгорел тогда здорово, но поначалу даже не заметил, не почувствовал. Лицо, плечи, руки все в ожогах и язвах. Волосы на бороде и голове подпалил. А вот с мальцом то чудо какое, цел и невредим остался, ни единой царапины, ни раны или увечья. Народ, поди, до сих пор дивуется и как это малец один из всего семейства жив остался, в таком-то пожарище. Ну, а его, Федора, с тех пор слободские паленым прозвали, так он и прижился здесь как Федор Паленный.
               В огне погибли все родные Тимофея. На следующий день после пожарища, их обуглившиеся тела нашли среди обломков дома. Похоронили их на местном кладбище у старой часовенки. И остался Тимошенька один, одинешенек, сирота, сиротинушка. Но мир не без добрых людей. Сначала ночевал по соседям, а потом сыскался его дальний родственник по отцовской линии, из купцов, дядька Михайло. Он, вишь, в отъезде был по своим купеческими делам, а как приехал нашел мальца и взял к себе жить. Обещал из него человека сделать, надобно думать купца что ли.
               Михайло был крепким хозяином, держал извоз, торговал зерном, рыбой, лесом, всем что могло дать прибавок. Был строг, суров, хитер в делах. Народ его уважал, но и побаивался. Уж больно крут был нравом. Жил он неподалеку на соседней слободе, имел большой двор, работников, своих лошадей. Только вот ведь незадача то какая, жена у него Фёкла, сущая ведьма, сразу невзлюбила Тимошку, а за что, то не ведомо. Народ говаривал, что по молодости то лет Михайло уж очень Тимошкину мать обхаживал, люба она была ему. Но что-то не срослось и оне расстались. А Тимошка, почитай, ну точно вылетая мать.  Михайло и прилип душой к мальчонке, а Фёкла то чует и бесится. Ох и не сладко приходилось ему в чужой семье, особенно когда хозяин бывал в отъездах.
               Сразу после пожарища, Федора приютил у себя кузнец Никита Смехота, тот самый мужик, который на пожарище распоряжался.  Семья у Никиты была небольшой, он с женой Настасьей, да дочка Танютка, чуток постарше Тимошки. Люди они были добрые, богочестивые, в храм ходили, причащались, посты соблюдали. Сам Никита с женой и дочкой жили в избе, а Федора устроили в кузнице. Кузница была просторная каменная. Федору отвели угол за печью. Хоть и жарковато там было, зато крыша над головой.
               Первое время после пожара Федор тяжело болел. Жена Никиты, его дочка и Тимошка ухаживали за ним, перевязывали ему раны. Ну, а уж кто поставил его, Федора, на ноги, так это Косьма-грек, тот самый нищий, который ткнул его костылем на площади перед церковью. 
               После того как обгоревшего Федора перетащили в кузницу Никиты, Косьма не отходил от него. Первые дни, когда Федор был в беспамятстве, Косьма все сидел около его постели, что-то тихонько бормотал, брызгал на Федора водой из маленького стеклянного пузырька. Мазь он еще одну принес, наказал жене Никиты смазывать Федору раны, поначалу даже сам показал, как это надобно делать. То ли Коськины молитвы помогли, то ли мазь уж такая особенная была, только Федор быстро пошел на поправку и уже через пару месяцев встал на ноги. С тех пор они и подружились, Федор Паленный и Косьма-грек.
               Косьму-грека или просто Коську знал весь Никольский посад. Среди нищих и убогих, коих в Посаде было много, его личность была особенная и приметная. Зимой и летом он ходил в одной и той же одежонке, в старой потрепанной рубахе из грубого холста да в портах с заплатами, штанины были чуть пониже колен и оборванные к низу. Из широко распахнутого ворота рубахи выглядывал нательный деревянный крест на простой веревке. Иногда зимой, в сильный мороз, надевал еще короткий сюртучок из шинельного сукна, весь в заплатах, изъеденный молью. Обувки не носил никакой, зимой и летом, в любую погоду, будь то дождь, слякоть или снег ходил всегда босиком.
               Лицо у Коськи было длинным с впалыми щеками, горбатым носом и небольшой реденькой бородкой, ничем не приметное, серое, морщинистое, если бы не глаза. Глаза его как угли, черные, так и сверкали из-под густых лохматых бровей. Взгляд был острый, колючий, казалось, что не смотрит на тебя, а так и буравит насквозь. Бабы побаивались его, считали, что такой может и сглазить или наговорить чего.   
               Роста он был не высокого, худой, ходил сгорбленной походкой, припадая на одну ногу. При ходьбе опирался на костыль, который служил ему защитой об бездомных собак и мальчишек. Бывало, идет по улице, а за ним толпа мальчишек, свистит, гогочет бросает вслед снежки. Когда Косьме надоедали провожатые, он останавливался, делал страшное лицо, хмурил брови, и бросался на мальчишек, размахивая костылем. Те с хохотом разбегались в разные стороны и дразнили его: «Шел грек через реку, видел грек в реке рак, сунул грек в реку руку, вынул грек с реки рак…».
               Появился он на посаде давно, может лет пять, а может и поболе. Никто не знал откуда он пришел, где жил. Днем его можно было видеть около церкви, среди торговых рядов, или просто шатающимся по узким слободским улочкам. Летом ночевал на улице, где-нибудь в бурьяне или уходил в лес. Зимой забирался к кому-нибудь в хлев и ночевал со скотиной. Поначалу то его гоняли, но затем приметили, что вреда от него никакого, а бывает даже и польза. Если, где скотина болела и в хлеву переночевал Коська, то вскорости та шла на поправку. Да, вроде как бы и молока у коров прибавлялось. А, уж по торговым рядам Коська ходил свободно. Заходил в лавки, брал с прилавка что приглянется, и никто с него денег не требовал, никто его не гнал. Наоборот, купцы его приваживали, старались затащить к себе в лавку. У них, вишь, примета такая была, коли Коська по утру зайдет в лавку и возьмет чего, то день удачный будет. Только вот ведь незадача, ни к каждому заходил Косьма. Другой купец бывала и стол накроет со снедью всякой и бутылку анисовой поставит, денег обещает, а Косьма то не идет. Постоит, постоит, посмотрит на купца своим черными зырьками, плюнет и пойдет далее. Ну и конечно бивали его, так с него как с гуся вода. Пропадет недели на две, народ уж думает помер Коська, а он глядь опять появляется, по улицам шастает. Заживало на нем быстро как на кошке.
               Непростой был этот бездомный бродяга. Чувствовал в нем Федор силу скрытую и некую тайну. Для всех он был нищим, убогим, как бы человечком неполноценным, ущербным. Многие вообще считали его подвинувшимся умишком, и отношение к нему было снисходительное, высокомерное. Да и сам Косьма своим поведением, да разными чудными выходками поддерживал такое о себе мнение. 
               Но, когда он оставался наедине с Федором, то удивительным образом менялся. Он становился серьезным, немного грустным и молчаливым. Федор поначалу то таился, как ему в монастыре отцы заповедали. Но Косьма оказывается и так все знал. Знал и про то, что Федор тайный монах, и про мальца Тимошку знал, и про зверя тоже знал. Тогда понял Федор, что Косьма тоже посвященный и все подробно ему обсказал о своих приключениях. Особенно подробно расспрашивал Косьма о звере, просил описать его лапы пасть, сколько рогов и какие они. Федор удивлялся зачем ему все это, ведь зверя то нет. Но Косьма был уверен, что зверь вернется.
               Сразу после поправки Никита предложил Федору работу в кузнице. Мол мужик ты вона лихой, ни огня, ни черта не боишься. Да и силенка в тебе есть. А то, что кузнечному делу не обучен, так это не беда, парень ты сметливый. Не хитра наука молотом махать. Федор то поди сначала согласился, но Косьма его отговорил: «Тебе надо поближе быть к мальцу, кабы еще чего с ним не случилось». На предложение Федора – забрать Тимофея и втроем пробираться в монастырь, Косьма ответил отказом. «Мол, не дойдем мы, еще не время – Тимофей пока слаб, не вошел в свою силу, да и зверь где-то рядом, ищет как бы его извести. Лучше попросись к Тимошкиному дядьке. Ему, конюх нужен. О тебе он наслышан, возьмет к себе. Пока поживешь у него, за Тимофеем присмотришь. – Так через некоторое время Федор по совету Косьмы устроился конюхом к купцу Михайлу. 
               Через несколько дней после отъезда обоза к Федору наведался Косьма. Как и всегда он был в своем старом потрепанном сюртучке, на голове монашеская скуфья, изъеденная молью, и конечно босой. Только в лютые морозы он одевал потертые, в дырах, валенки, которые ему подарил кто-то из прихожан местной церкви и которыми он очень дорожил. Было видно, что Косьма замерз. Федор сбегал на хозяйскую кухню и принес котелок горячей воды. Они сидели молча за маленьким столиком из струганных досок и грелись травяным чаем.
               – Сейчас Тимошка придёт. Он видел, как я к тебе пробирался. – нарушил молчание Косьма.
И действительно, дверь распахнулась, и в комнатку вместе с клубами морозного воздуха ворвался Тимофей. Шапка съехала набок, фуфайка на груди расстёгнута, щеки разрумянились от мороза, глазки горели огоньками. В руках он держал деревянные санки, которые ему смастерил Федор.
               – Ой чё случилось! Чё случилось! – закричал он с порога.
               – Погодь, – успокоил его Федор, – садись и расскажи всё не торопясь. – Тимофей взобрался на лежак и уселся рядом с Косьмой. 
               – Мы с ребятами катались с лебяжьего обрыва. А санки как понесли меня, понесли, я дальше всех уехал и прямо в кусты, а там дерево. И прямо в дерево, как ударился! Санки то сломались, и я кубарем скатился в кусты.
               – Поди ушибся? - спросил Федор.
               – Не- е..- протяжно ответил Тимофей. – Не ушибся. А тут, из кустов вдруг выходит огромадный пес, такой весь лохматый, злой и зубы скалит, и прям на меня идет. Но я не испугался, взял палку и палкой на пса, а про себя повторяю, как ты меня учил Федор: «Не боюсь я никого кроме Бога одного!» А тут наш Полкан как выскочит, как бросится на пса, как стали они драться, только шерсть кругом летит. Ну, пес и убежал. А Полкан, вона, в своей будке лежит, рану зализывает. Я ему с кухни косточку принес.
               – Ну ты Тимоха молодец, что не испугался и Бога помянул. Бог наш заступник и помощник, – погладил его голове Федор и переглянулся с Косьмой.
               – А что за пес то такой – начал расспрашивать Косьма.
               – Ну такой, большой, рыжий, весь лохматый и лапы здоровенные, а глазищи так и светятся, как два красных уголька. Он не с нашей улицы, таких я раньше не видел.
Федор налил в кружку горячего чая, достал кусочек сахара, два сухаря и положил перед Тимофеем.
               – Поди не ел ничего с самого утра?
               – Мне бабка Агафья утром чашку молока налила и кусок хлеба дала, – ответил Тимофей.
               – А ты, что же со всеми не трапезничаешь? – спросил Косьма.
               – Не - е… тётка Фёкла говорит, что я не их кровей.
               – Да, – задумчиво протянул Косьма, – ты действительно не их кровей!
               – Федор, а санки то сломались, на чём мне теперь кататься? – взгрустнул Тимофей.
               – Не грусти Тимоша, я тебе новы санки выстругаю, краше старых будут, – успокоил его Федор.
Тимофей быстро допил чай, сунул один сухарь в карман фуфайки, а кусочек сахара засунул за щеку:
               – Ну ладно я побегу, а то меня ребята за забором ждут.
Тимофей ушел. Федор долил кипятка в чашку Косьмы.
               – Как, по-твоему, неужто опять зверь? 
               – Нет. Это не зверь. Но надо помнить, что он не один. У него много приспешников и из разной твари, и даже из людей, – ответил Косьма. Затем помолчав, добавил:
               – Зверь где-то затаился. Может раны свои зализывает, кои ты ему учинил, а может ожидает удобного случая.
               – Так может того, в монастырь двинуться, глядишь через пару недель и дойдем? – предложил Федор.
               – Нет, не дойдем, - ответил Косьма, и затем добавил, – пока не дойдем. – Я слыхал, что твой хозяин с обозом уехал. Не сказывал когда вернется?
               – Недели через две, а может и через три, как дела торговые пойдут.
               – Нехорошо это, – ответил Косьма, – нехорошо. На днях, к Фёкле должна приехать мать, Авдотья. Так имей в виду, что она самая что ни на есть настоящая ведьма. Будь с ней поосторожней. Колдовством и приворотами занимается, всякие отвары там делает. Как бы она нашего Тимошеньку не попыталась извести. Ты уж поглядывай. А я на днях противоядие сварю, на всякий случай. Это тебе я и хотел сказать, для этого и пришел. А за то, что обогрел меня и чаем напоил спасибо. Ноне пойду к храму погляжу что там делается.
               Федор проводил Косьму за ворота. Они обнялись и Косьма старческой шаркающей походкой, припадая на одну ногу и опираясь на костыль, побрел по улице.