Там, где живут отражения

В тот день море было таким ослепительно синим, что казалось ненастоящим. Будто некий рассеянный художник слишком щедро развёл лазурь и теперь не решался признаться в ошибке.

Небольшой белый катер шёл вдоль крымского берега, подпрыгивая на волнах. За рулём сидел Фёдор Ильич — сухой, загорелый человек с серебряными усами. Он утверждал, что родился на рыбацкой шхуне во время девятибалльного шторма, хотя его жена уверяла, что это случилось в симферопольском роддоме при совершенно ясной погоде.

На корме находились двое.

Матвей держался за поручень и смотрел на Лизу.

Лиза смотрела на берег.

В этом и заключалась вся история их отношений.

Он наблюдал за ней, а она — за чем-нибудь другим: за облаками, книгами, звёздами, случайными людьми на набережной, за далёкими огнями пароходов. Матвей давно привык думать, что однажды её взгляд всё-таки остановится на нём. Однако год шёл за годом, и надежда его становилась похожа на старую почтовую марку: выбросить жалко, а отправить с её помощью письмо уже невозможно.

Лиза стояла, запрокинув голову. Ветер трепал её короткие тёмные волосы. Она похудела за последние месяцы, и теперь её лицо казалось вырезанным из светлого камня.

В кармане Матвея лежал конверт с результатами обследования.

Они оба знали, что там написано.

И оба делали вид, будто отправились в море просто покататься.

— До грота далеко? — спросила Лиза.

Фёдор Ильич не обернулся.

— До обычного — минут десять. До того, который вам нужен, — смотря как море решит.

— Разве море умеет решать?

— А кто же, по-вашему, топит корабли? Министерство транспорта?

Лиза засмеялась. Смех у неё был лёгкий, почти детский, и Матвей почувствовал знакомую боль: всё прекрасное почему-то кажется особенно хрупким, когда знаешь, что можешь его потерять.

О тайном гроте им рассказал тот же Фёдор Ильич.

Он уверял, что попасть туда можно лишь в полдень, когда солнце стоит прямо над водой, а ветер на несколько минут перестаёт дуть. Внутри якобы находилась лагуна, в которой отражалось не лицо человека, а та жизнь, которую он мог бы прожить.

Лиза сразу захотела увидеть это место.

— Глупая легенда, — сказал тогда Матвей.

— Конечно, глупая. Поэтому и стоит проверить.

Ей оставалось три дня до отъезда в Петербург. Там её ждали больница, операция и врач с осторожным голосом. Он никогда не произносил слово «надежда» без цифр.

Катер миновал каменный мыс. Берег впереди поднимался из моря крутой серой стеной. На её поверхности не было видно ни трещины, ни входа.

— Приехали, — объявил Фёдор Ильич.

— Куда? — удивился Матвей. — Здесь скала.

— Удивительная наблюдательность. Если операция не удастся, сможете работать геологом.

— Какая операция? — спросила Лиза.

— По проникновению внутрь горы.

Фёдор Ильич сбавил скорость. Мотор забормотал, словно и сам не одобрял дальнейшего предприятия.

Полдень наступил внезапно.

Ветер исчез. Море разгладилось от горизонта до самого борта. Даже чайки умолкли, будто кто-то невидимый поднял руку и потребовал тишины.

Тогда скала дрогнула.

Матвей сперва решил, что это обман зрения. Но тёмная вертикальная полоса на камне раздвинулась, превращаясь в узкий проход. Из него дохнуло холодом и влажным запахом подземной воды.

— Если вы это заранее устроили, — сказал Матвей рулевому, — то вышло убедительно.

— Благодарю. По вечерам я ещё двигаю созвездия и включаю луну.

Катер вошёл в расщелину.

Солнечный свет остался позади. На несколько секунд их поглотила темнота, и Лиза нащупала руку Матвея. Он сжал её пальцы, но ничего не сказал.

Потом впереди возникло мерцание.

Подземный зал был огромен. Своды уходили вверх, теряясь в зеленоватом сумраке. Стены состояли из влажного камня, в котором поблёскивали тонкие прожилки минералов. Казалось, гора изнутри пронизана сетью застывших молний.

В центре покоилась круглая лагуна. Вода в ней была настолько прозрачной, что дна не существовало: по

д катером открывалась бездонная синева, полная движущихся огней.

Мотор заглох.

— Почему остановились? — спросил Матвей.

— Потому что я его выключил, — ответил Фёдор Ильич. — Если бы он заглох сам, я бы волновался.

Лиза подошла к борту.

Под водой что-то двигалось.

Сначала появились длинные тени. Потом из глубины поднялись существа с бледными человеческими лицами и серебристыми телами. Среди них были женщины с рыбьими хвостами, мужчины в панцирях, дети с прозрачными плавниками вместо рук. Водоросли украшали их головы, точно торжественные венки.

Они окружили катер и замерли.

— Русалки? — прошептала Лиза.

— Они обижаются на это слово, — сказал Фёдор Ильич. — Считают его деревенским.

Одно из существ — маленькое, круглое и снабжённое клешнями — постучало по борту.

Фёдор Ильич постучал в ответ.

Существо показало ему язык.

— Этот здесь главный, — пояснил рулевой. — Сразу видно по манерам.

Но Лиза уже не слушала.

Вода лагуны засветилась.

В её глубине возникла комната с широким окном. У окна стояла женщина в белом халате. Она была старше Лизы лет на двадцать, но Матвей сразу узнал её.

В отражённой жизни Лиза не умерла.

Она преподавала астрономию. Писала мелом на доске формулы, спорила со студентами, поднималась на крышу обсерватории. Матвей увидел её смеющейся под первым снегом, увидел за рулём старенького автомобиля, увидел на сцене среди коллег, хлопающих ей после какой-то важной речи.

А потом в воде появился он сам.

Только не рядом с ней.

В той жизни Матвей жил в другом городе, был женат на незнакомой женщине и по вечерам возвращался в дом, где его встречали двое детей. Он выглядел спокойным. Возможно, даже счастливым.

Видения текли одно за другим, переплетались и распадались.

Лиза смотрела на них, не отрываясь.

— Значит, вот как, — произнесла она.

— Это неправда, — сказал Матвей.

— Почему?

— Потому что ничего ещё не случилось.

Вода переменилась.

Теперь они увидели другую возможность.

Они с Лизой жили вместе. Маленький дом стоял на высоком берегу. В саду сохло бельё, на крыльце валялись детские сапоги. Постаревший Матвей чинил оконную раму, а седая Лиза сидела за столом и чистила яблоки.

Картина была до смешного обыкновенной.

Но именно от этой обыкновенности Матвею стало трудно дышать.

Лиза наклонилась ниже.

— Посмотри, — прошептала она. — Мы всё-таки могли.

Из глубины поднялась женщина с серебряными волосами. Её лицо было похоже на Лизино — не точной копией, а отражением, которое вода немного изменила.

— Могли, — сказала она.

Голос её прозвучал не в воздухе, а прямо у них в голове.

Матвей отступил.

Фёдор Ильич снял кепку.

— Хозяйка, — пробормотал он. — Не ожидал, что сама пожалует.

Сереброволосая женщина положила ладони на край катера. На её пальцах вместо ногтей блестели маленькие перламутровые пластины.

— Здесь хранятся все жизни, от которых люди отказались, — сказала она. — Все непройденные дороги. Все несказанные слова. Все поцелуи, отложенные до более удобного времени.

Лиза посмотрела на Матвея.

Он почувствовал, как в груди поднимается давний страх. Именно страх, а не благородство, удерживал его столько лет. Он боялся признаться и услышать отказ. Боялся испортить дружбу. Боялся показаться смешным. Боялся выбрать неподходящий день.

И вот теперь оказалось, что подходящие дни вообще не обещаны человеку.

— Можно остаться? — спросила Лиза у женщины.

— Можно.

— Здесь я буду жить?

— Здесь ты не умрёшь.

Матвей уловил различие.

— Это не одно и то же, — сказал он.

Женщина улыбнулась.

— Люди всегда замечают цену, лишь когда им называют подарок.

Подводные существа приблизились. Их становилось всё больше. Они двигались в точности как люди в видениях: обнимались, ссорились, качали невидимых детей, оплакивали невидимых мёртвых. Они не чувствовали ни радости, ни боли — лишь повторяли то, что когда-то увидели в человеческих отражениях.

— Что нужно отдать? — спросил Матвей.

— Только будущее, — ответила хозяйка лагуны. — Оно вам всё равно неизвестно.

Лиза продолжала смотре

ть в воду.

Там, в невозможном доме на берегу, она была жива. Там проходили зимы, взрослели дети, появлялись морщины. Там они с Матвеем иногда ругались из-за денег, забытых ключей и открытого окна. Потом мирились. Потом снова ругались.

Настоящая жизнь.

Та самая, которую можно было потерять.

— Я останусь, — сказала Лиза.

Матвей услышал эти слова спокойно. Настолько спокойно, что испугался.

Он подошёл к ней.

— Посмотри на меня.

— Не надо.

— Лиза.

— Я не хочу умирать!

Её крик ударился о каменные своды и вернулся множеством голосов.

Подводные существа тотчас раскрыли рты, повторяя её отчаяние без звука.

Лиза закрыла лицо руками.

— Я не хочу, — сказала она уже тише. — Я ещё ничего не успела. Я всё откладывала. Думала, времени много. Думала, однажды стану смелой. Однажды полюблю кого-нибудь как следует. Однажды начну жить не вполсилы…

— Тогда начни сейчас.

— На три дня?

— На сколько получится.

— А если операция не поможет?

— Тогда я буду рядом.

Она покачала головой:

— Ты не понимаешь. Тебе придётся смотреть, как я исчезаю.

— А тебе, значит, можно исчезнуть одной?

Матвей достал из кармана конверт. Бумага размокла от брызг. Он разорвал её пополам, потом ещё раз и бросил обрывки на дно катера.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Давно. Глупо. Без всякой пользы. Я молчал, потому что ждал подходящего момента. Видимо, это он. Хотя место сырое, свидетели странные, а предложение вообще хуже некуда.

Фёдор Ильич кашлянул.

— На мой взгляд, неплохо. Я своей жене признался возле рыбного склада.

Лиза засмеялась сквозь слёзы.

Хозяйка лагуны смотрела на них с печальной насмешкой.

— Любовь не спасёт тебя от смерти, — сказала она Лизе.

— Знаю.

— Она не даст обещанного будущего.

— Знаю.

— В воде ты получишь всё сразу.

Лиза снова взглянула в глубину. Дом на берегу ждал её. Седой Матвей резал хлеб. На столе горела лампа. За окном шёл дождь.

Прекрасная, уютная вечность.

В ней ничто не могло измениться.

И потому ничто не было живым.

Лиза взяла Матвея за руку.

— Заводи мотор, Фёдор Ильич.

В тот же миг подводные существа задвигались. Они хватались за борта, поднимали из воды прозрачные руки, цеплялись клешнями за металлическую обшивку. Их лица исказились — не от злобы, а от голода. Им нужны были человеческие чувства, чтобы продолжать свои бесконечные представления.

Фёдор Ильич повернул ключ.

Мотор не отозвался.

— Вот теперь он заглох сам, — сказал рулевой. — Теперь можно волноваться.

Вода стала подниматься.

Сереброволосая женщина исчезла, а вместо неё из лагуны показалось огромное лицо, составленное из сотен отражений. Оно было то молодым, то старым, мужским и женским одновременно.

Грот заговорил голосами тех, кто когда-либо пожалел о своём выборе:

— Останьтесь.

— Здесь нет разлуки.

— Здесь никто не стареет.

— Здесь ничего не кончается.

Лиза прижалась к Матвею.

— А что, если мы ошибаемся?

— Конечно, ошибаемся, — ответил он. — Мы же живые.

Фёдор Ильич ударил кулаком по приборной панели.

— Помогает в половине случаев. В остальных становится легче лично мне.

Мотор взревел.

Катер рванулся вперёд.

Существа отлетели от бортов. Некоторые успели вцепиться в корму, но солнечный свет уже показался впереди. Каменный проход стремительно сужался, словно гора пыталась захлопнуть за ними дверь.

— Быстрее! — крикнул Матвей.

— У меня нет кнопки «быстрее»! — огрызнулся Фёдор Ильич. — Это вам не лифт!

Скалы сошлись за их спиной в ту секунду, когда катер вылетел на открытое море.

Солнце ударило в глаза. Ветер набросился на них, парусом раздул рубашку Матвея и сорвал кепку с головы Фёдора Ильича.

— Хорошая была кепка, — с сожалением сказал тот. — Тридцать лет носил.

— Вернёмся? — спросила Лиза.

— Не настолько хорошая.

Берег поднимался из синевы, золотистый и жаркий. Белые дома лепились к склонам. Виноградники темнели на холмах. Над всем этим лежал полуденный свет, безжалостный и прекрасный.

Лиза смотрела на Матвея.

Впервые — только на него.

— Поцелуешь меня? — спросила она.

— Я собирался подготовить речь.

— Ты уже произнёс одну. Не очень удачную.

— Тогда, может быть, сначала…

Она не дала ему договорить.

Фёдор Ильич демонстративно отвернулся и прибавил скорость.

*

Операция длилась семь часов.

Матвей провёл их в больничном коридоре, разглядывая трещину на стене. Она напоминала вход в тот грот. Несколько раз ему казалось, что сейчас камень раздвинется и из темноты появится хозяйка лагуны, предлагая другую жизнь — спокойную, безопасную, уже завершённую.

Но никто не появился.

Врач вышел усталый и сказал:

— Мы сделали всё, что могли. Теперь нужно ждать.

Они ждали.

Лиза прожила после той операции ещё девять лет.

Много это или мало?

Для вечности — ничто.

Для любви — целая вселенная.

Они не успели построить дом на берегу. Не завели двоих детей. Матвей так и не научился чинить оконные рамы, а Лиза терпеть не могла чистить яблоки. Зато они ездили в горы, завели рыжего пса, однажды поссорились в Венеции и три часа не разговаривали, сидя в одной гондоле. Лиза написала книгу о звёздах, понятную даже Фёдору Ильичу, хотя тот утверждал, что половину понял неправильно.

Они жили не так, как показывала вода.

Они жили как получилось.

В последнюю ночь Лиза попросила открыть окно. За стеклом мерцало холодное февральское небо.

— Ты жалеешь? — спросила она.

Матвей понял, о чём она.

— Нет.

— Даже теперь?

— Особенно теперь.

Она улыбнулась.

— Я тоже. Там, в гроте, нам обещали жизнь без конца. Но если у истории нет последней страницы, она никогда не становится целой.

Под утро Лизы не стало.

*

Через много лет Матвей снова приехал в Крым.

Он нашёл Фёдора Ильича постаревшим, но всё таким же загорелым. Катер стоял у причала — перекрашенный, с новым мотором и старой вмятиной на борту.

— В грот? — спросил Фёдор Ильич.

Матвей посмотрел на море.

Он знал: в глубине всё ещё существует тот дом. Там Лиза сидит у окна. Там горит лампа. Там они оба молоды и у них впереди бесконечность.

— Нет, — ответил он. — Просто вдоль берега.

Катер вышел из бухты.

День был ясным. За кормой кипела белая дорожка, впереди сияла вода, а земля поднималась над морем — древняя, тёплая, иссечённая тенями облаков.

На горизонте Матвею на мгновение почудилась женская фигура.

Она стояла прямо на волне и махала ему рукой.

Возможно, это был солнечный блик.

Возможно — морская птица.

А возможно, некоторые отражения всё-таки обретают душу, если человек отказывается променять на них свою единственную, несовершенную жизнь.

Матвей улыбнулся и помахал в ответ.

Фёдор Ильич покосился на него:

— Знакомая?

— Жена.

— Красивая?

— Очень.

— Тогда передавайте привет.

Катер прибавил ход.

И море, которое ничего не обещает и ничего не возвращает, на этот раз всё же ответило им долгим серебряным сиянием.