Четвертый грек

Той осенью над Чёрным морем подолгу стояли туманы. Они приходили после полуночи, закрывали маяки и причалы, а к утру оставляли на берегу обломки старых лодок, бутылки, куски канатов и другие следы давно минувших кораблекрушений.

Однажды рыбак вытащил сетью медный судовой колокол. На его боку ещё можно было разобрать название парохода, затонувшего возле Одессы лет двадцать назад. В другой раз волны вынесли на берег деревянную рамку с выцветшей фотографией молодой женщины. Никто не знал, кем она была и кто столько лет хранил её портрет.

Старики говорили, что осенью море становится особенно памятливым.

Молодые над ними посмеивались, а портовые грузчики охотно пересказывали эти истории в трактирах — разумеется, если им ставили выпивку.

Только лодочник Фима Кац никогда не смеялся.

— Море ничего не возвращает просто так, — говорил он. — Если оно принесло тебе вещь из прошлого, значит, прошлое ещё не закончило с тобой свои дела.

Ему возражали, что море не человек и никаких дел иметь не может.

— Тем хуже для нас, — отвечал Фима. — С человеком ещё можно договориться.

Именно в такую ночь, когда туман лёг на воду, а далёкий маяк казался одинокой звездой, из Варны вышла маленькая шхуна «Святая Ирина». На её борту находились три грека, семь ящиков контрабанды и металлический футляр со льдом, ради которого один человек готов был потерять свободу, а другой ещё мог сохранить жизнь.

Греков звали Николаос, Спиро и старик Феофан.

Николаос управлял парусом. Спиро пытался управлять собственным страхом, хотя тот слушался его хуже ветра. Феофан управлял всем остальным, включая судьбу, море и аппетиты товарищей. По крайней мере, сам Феофан не допускал на этот счёт никаких сомнений.

— Ветер северо-восточный, — сказал Николаос, глядя на натянувшийся парус.

— Ветер всегда дует оттуда, откуда не надо, — ответил Феофан. — Как и начальство.

Спиро сидел на ящике с французскими чулками и мысленно пересчитывал грехи.

— Контрабанда — один грех. Обман таможни — второй. Ночная перевозка — третий.

— А чулки? — спросил Феофан.

— Чулки сами по себе не грех.

— Это потому, Спиро, что ты никогда не видел, как их снимают.

Волна ударила в борт, и шхуна заскрипела так, будто море оценило шутку.

Кроме чулок, на «Святой Ирине» везли коньяк, аптечные зеркальца, две коробки патефонных игл, шёлковые ленты, дюжину флаконов духов, игральные карты с полуобнажёнными нимфами и маленькую музыкальную шкатулку.

Шкатулка обладала странным свойством: она начинала играть всякий раз, когда рядом кто-нибудь лгал.

Феофан приобрёл её у слепого часовщика в Константинополе. Часовщик уверял, что внутри помещён обыкновенный механизм, только настроенный не на время, а на совесть.

— Значит, она сломана, — сказал тогда Феофан. — Совесть у каждого показывает по-разному.

Но всё-таки купил.

Самый ценный груз находился в трюме. Под мешками с табаком был спрятан металлический футляр с ампулами противодифтерийной сыворотки.

Ради него Николаос и возвращался в Одессу.

Ещё весной он получил письмо от женщины, которую не видел четыре года.

«Никос, у нашего сына твои глаза и мой дурной характер. Теперь он болен. Доктор говорит, что лекарство можно достать за морем. Если ты ещё помнишь дорогу — приезжай. Если забыл — пусть тебе будет стыдно хотя бы во сне».

Подписи не было.

Но Николаосу она и не требовалась. Анну Левицкую он узнал бы даже по тому, как она ставила точку: резко, словно захлопывала перед человеком дверь, но всё же оставляла ключ под ковриком.

Так море возвращало людей друг другу: не чудом, не по справедливости и почти всегда слишком поздно.

  *

Они познакомились в Одессе в девятнадцатом году.

Анна работала телеграфисткой и носила красный берет, который терпеть не мог ветер. Николаос служил матросом на торговом судне и умел говорить по-русски только три фразы:

«Доброе утро».

«Сколько стоит?»

И — на всякий случай — «Я невиновен».

Для знакомства этого оказалось достаточно.

Он остановил Анну возле Приморской лестницы и спросил дорогу к порту.

Она посмотрела на

его бушлат, на просоленные сапоги и ответила:

— Если вы моряк и не знаете дороги к порту, вам следует торговать арбузами.

Николаос не понял ни слова, но улыбка у неё была такая, будто его только что простили за преступление, которого он ещё не совершил.

— Сколько стоит? — спросил он.

Анна рассмеялась.

Так началась их любовь — с вопроса, совершенно не подходившего к ответу.

В те годы город менял власть чаще, чем приличные люди меняют рубашку. На улицах срывали вывески, в учреждениях перевешивали портреты, на площадях вчерашние герои превращались во врагов, а вчерашние враги объявлялись спасителями. Только море оставалось на прежнем месте.

Николаос и Анна встречались у старого маяка. Он приносил ей апельсины, она учила его русским словам.

Первым словом, которое он запомнил после трёх своих спасительных фраз, было «навсегда».

Анна предупреждала:

— Не употребляй его без необходимости. Это очень дорогое слово.

— Сколько стоит? — спрашивал Николаос.

— Иногда целую жизнь.

Перед очередным рейсом он обещал вернуться через неделю.

Неделя растянулась на четыре года.

Сначала его судно задержали в Констанце. Потом началась стрельба. Затем Николаос оказался в тюрьме по подозрению в перевозке оружия, которого никогда не видел. Выйдя на свободу, он узнал, что Анна покинула прежнюю квартиру.

Он писал ей.

Письма возвращались.

Он посылал деньги через знакомых.

Знакомые исчезали вместе с деньгами.

Через два года Николаос решил, что Анна вышла замуж. Через три — что она умерла. На четвёртый год пришло её письмо.

Между обещанием и возвращением всегда помещается целая жизнь. Иногда даже несколько.

  *

Незадолго до полуночи из Одесского порта вышел пограничный катер «Строгий».

Катер был не столько строгим, сколько старым и обидчивым. Его мотор кашлял, винт дрожал, а прожектор включался лишь после того, как механик Семён ударял по корпусу гаечным ключом и называл его именами бывших начальников.

Командовал катером капитан Арсений Воронов — человек с лицом, словно вырубленным из старого дуба. Он не улыбался с того дня, когда море забрало его младшего брата.

Брату было семнадцать. Воронову — двадцать два.

Их лодку перевернуло в трёх верстах от берега. Арсений продержался в воде до утра, а брата выпустил из рук всего на несколько секунд. Этого оказалось достаточно.

С тех пор капитан не любил море, хотя прослужил на нём всю жизнь. Бывает и такая верность: человек остаётся рядом не потому, что простил, а потому, что не может уйти.

Вместе с Вороновым в ночной дозор вышли молодой пограничник Петрусь и механик Семён.

Петрусь мечтал поймать настоящих контрабандистов. Ему представлялась погоня, перестрелка, благодарность начальства и непременно фотография в газете. На фотографии он должен был стоять боком, потому что считал свой профиль героическим.

Семён мечтал вернуться живым и доесть спрятанную в машинном отделении колбасу.

Воронов ни о чём не мечтал.

Люди, утратившие мечты, особенно хорошо замечают чужие.

Около полуночи море вдруг сделалось гладким, точно его накрыли чёрным стеклом. Стих ветер. Облака разошлись, и звёзды приблизились к воде.

— Не люблю я такого, — пробормотал Семён.

— Чего? — спросил Петрусь.

— Когда море притворяется воспитанным.

Воронов поднял бинокль.

На горизонте показался косой парус.

— Приготовиться.

Петрусь схватил винтовку.

— Стрелять будем?

— Сначала думать.

— А потом?

— Если не получится — тогда стрелять.

  *

На «Святой Ирине» музыкальная шкатулка вдруг заиграла.

Феофан посмотрел на Спиро.

— Кто солгал?

— Я ничего не говорил.

— Вот именно. У тебя такое лицо, будто ты молчишь неправду.

Николаос всматривался во тьму. Далеко позади вспыхнул прожектор. Белый луч лёг на воду и стал медленно ощупывать море.

— Пограничный катер, — сказал Николаос.

Спиро перекрестился.

Феофан плюнул за борт.

— Не порть воду, — заметил Спиро.

— Я её предупреждаю.

Они уменьшили парус и изменили курс. Ветер, до того неподвижный, внезапно поднялся и толкнул шхуну к берегу.

Катер

приближался.

— Выбросим товар, — предложил Спиро.

— Выбросим чулки, — согласился Феофан. — Женщины нас проклянут, зато суд, возможно, оправдает.

— Ничего не выбрасывать, — сказал Николаос.

— Ты предпочитаешь тюрьму?

— В нижнем ящике лекарство.

До этой ночи он не рассказывал им ни об Анне, ни о сыне. Феофан знал только, что футляр нужно во что бы то ни стало доставить к старому маяку. Спиро вообще считал, что внутри находятся бриллианты или золотые зубы какого-нибудь болгарского генерала.

Теперь Николаос рассказал всё.

О женщине в красном берете. О четырёх потерянных годах. О мальчике, которого он никогда не видел. О письме без подписи.

Спиро снял шапку.

Феофан долго молчал.

— Значит, на борту нас четверо, — наконец сказал он.

— Нас трое, — возразил Спиро.

— Четвёртый — мальчик, который ждёт на берегу.

В этот миг прожектор накрыл шхуну.

Затрещал рупор:

— Убрать парус! Остановиться!

Феофан поднял руки и крикнул:

— Мы мирные торговцы!

Музыкальная шкатулка заиграла так громко, что её услышали даже на катере.

— Закрой её! — прошипел Спиро.

— Она закрыта.

— Тогда перестань быть мирным торговцем!

  *

Воронов видел на палубе троих мужчин. Один держался у руля, другой поднял руки, третий возился возле ящиков.

— Остановиться! — повторил капитан.

Шхуна не подчинилась.

— Разрешите предупредительный? — спросил Петрусь.

Воронов медлил.

С одной стороны был приказ. С другой — море, ночь и чужие люди, о которых он ничего не знал. Приказы всегда кажутся простыми тем, кто не должен нажимать на спусковой крючок.

— В воздух, — сказал капитан. — Только в воздух.

Выстрел расколол тишину.

Пуля ушла высоко, но море отозвалось сразу.

Поднялся ветер — внезапный, ледяной, яростный. Парус рвануло в сторону. Шхуна накренилась, ящики поползли по палубе.

Спиро бросился удерживать груз. Феофан схватил канат. Николаос не выпускал руль.

Между катером и шхуной выросла волна, хотя минуту назад вода была неподвижна. В свете прожектора она казалась стеклянной стеной.

И каждому на катере почудилось в ней своё.

Семён увидел покойную мать. Она стояла по колено в воде и держала тарелку горячего супа, словно сын всего лишь задержался после работы.

Петрусь увидел девушку, которой так и не решился признаться в любви.

Воронов увидел брата.

Тот был босой, каким оставался в его памяти, и совсем не изменился за прошедшие двадцать лет. Только лицо у него было слишком спокойным для утопленника.

Брат беззвучно произнёс:

«Не опоздай ещё раз».

Волна рухнула.

Прожектор погас.

— Что это было? — прошептал Петрусь.

— Море, — ответил Семён. — Оно сегодня при исполнении.

Шхуна уходила к старому молу.

— За ними! — приказал Воронов.

Но двигатель катера захлебнулся и замолчал.

Семён бросился вниз. Он бил по мотору, упрашивал его, угрожал списанием, обещал новое масло и даже называл родным. Наконец машина ожила, но за это время «Святая Ирина» успела подойти к берегу.

  *

Анна ждала возле заброшенного маяка.

Рядом с ней стоял доктор Гольдман — маленький человек в слишком большом пальто. Каждые несколько минут он доставал часы, хотя прекрасно знал, что время от этого не остановится.

— Если сыворотка не будет введена до утра… — начал он.

— Я знаю.

— Боюсь, вы не понимаете всей опасности.

Анна посмотрела на него.

— Я мать, доктор. Я понимаю даже то, чего ни один человек понимать не должен.

В маячной сторожке, под тремя одеялами, лежал шестилетний Лёва. Он тяжело дышал. На стуле возле кровати сидела соседка, мадам Розенфельд, и рассказывала ему сказку о царе, который запретил смерть.

— И что, она его послушалась? — спросил мальчик.

— Конечно нет. Она вообще была скверно воспитана.

— Тогда зачем он запрещал?

— Чтобы выиграть время.

— Он выиграл?

Мадам Розенфельд поправила одеяло.

— Если очень любил кого-нибудь, то, может быть, и выиграл.

Анна вышла к воде.

Из темноты появился парус.

Она ещё не различала лиц, но сразу поняла, кто стоит у руля. Любимого человека узнают не только по чертам.

Иногда достаточно увидеть, как рядом с ним меняется пространство.

— Никос, — сказала она.

Произнесла тихо, а он услышал.

Шхуна ударилась бортом о камни у мола. Феофан перепрыгнул на берег с канатом. Спиро поднял металлический футляр.

И тогда снова вспыхнул прожектор.

Катер входил в бухту.

— Быстрее! — крикнул Николаос.

Спиро побежал к маяку.

Петрусь увидел человека с металлическим ящиком и вскинул винтовку.

— Стой!

Спиро продолжал бежать.

— Стой, стрелять буду!

— Не стрелять! — приказал Воронов.

Но в этот миг волна ударила в борт. Катер качнуло. Палец Петруся дёрнулся.

Выстрел прозвучал глухо.

Николаос, стоявший между Спиро и катером, пошатнулся.

Сначала он ничего не почувствовал. Удивлённо посмотрел на грудь, затем на Анну — словно хотел спросить, почему она снова поставила точку там, где следовало оставить запятую.

Анна успела подхватить его.

Спиро передал футляр доктору. Тот бросился к сторожке.

Воронов сошёл на берег. Петрусь шёл следом — белый, как соль.

— Я не хотел, товарищ капитан…

— Замолчи.

— Я целился не в него.

— Пуля никогда не знает, в кого ты целился.

Феофан стоял возле ящиков, не пытаясь бежать. За одну минуту старик постарел ещё лет на двадцать.

Николаос лежал у Анны на коленях.

— Ты долго, — сказала она.

— Ветер был встречный.

— Четыре года?

— Очень сильный ветер.

Она засмеялась и сразу заплакала.

— Лёва похож на тебя, — прошептала Анна. — Особенно когда врёт.

Из ящика на шхуне донеслась тихая музыка. Николаос услышал и улыбнулся.

— Значит, правда.

— Что?

— Что он мой.

Анна прижала ладонь к его ране, словно могла удержать уходящую жизнь.

— Не смей умирать. Ты ещё не видел сына.

— Увижу утром.

— Утро скоро.

— Тогда мне недолго ждать.

— Никос, посмотри на меня.

Он открыл глаза.

— Я вернулся, — сказал он.

— Да.

— Ты простила?

Анна наклонилась к нему.

— Нет.

Он чуть улыбнулся.

— Хорошо.

— Что же здесь хорошего?

— Значит, нам ещё есть о чём поговорить.

Николаос закрыл глаза.

Море у ног Анны было чёрным. Там, где в воду стекала кровь, одна за другой загорались маленькие голубые искры. Они поднимались из глубины и расходились по бухте, словно звёзды ошиблись небом.

Николаос умер за несколько минут до рассвета.

А мальчик выжил.

  *

Следствие продолжалось три недели.

В рапорте капитан Воронов указал, что задержанные содействовали доставке жизненно важного медицинского груза.

Следователь, человек с узким лицом и широкой подозрительностью, перебирал содержимое ящиков.

— Французские чулки тоже были жизненно важным грузом?

— В определённых обстоятельствах, — ответил Воронов.

— Коньяк?

— Для медицинских целей.

— Духи?

— Для поддержания санитарного состояния воздуха.

— Игральные карты с непристойными изображениями?

Капитан посмотрел на карты.

— Для повышения культурного уровня личного состава.

Следователь отложил протокол.

— Вы шутите?

В этот момент из мешка с вещественными доказательствами донеслась музыка.

Воронов не улыбнулся.

— Нет, — сказал он. — Вот теперь шутят уже над нами.

Спиро и Феофан получили условный срок и навсегда лишились права торговать аптечными товарами. Через месяц они открыли в Одессе лавку дамских принадлежностей и назвали её «Четвёртый пассажир».

На вывеске изобразили маленькую шхуну, а над ней — четыре звезды.

— Почему четыре? — спрашивали покупатели.

— Три — для красоты, — отвечал Феофан. — А четвёртая — для тех, кто умеет ждать.

Механик Семён женился на мадам Розенфельд. На вопрос, как это случилось, он отвечал:

— Мотор остановился, а жизнь — нет.

Петрусь ушёл со службы.

Он несколько лет не мог избавиться от воспоминания о той ночи. Потом поступил санитаром в больницу, выучился на фельдшера, а со временем стал врачом. Каждый раз, спасая человека, он вспоминал одну пулю, которую уже невозможно было вернуть в ствол.

Капитан Воронов продолжал выходить в море.

Говорили, что после той ночи он начал здороваться с волнами. Матросы посмеивались, пока не

замечали: иногда море ему отвечало.

Анна больше не вышла замуж.

Она не носила траура, потому что считала чёрный цвет слишком простым по сравнению с настоящей утратой. Она растила сына, работала на телеграфе и долго не рассказывала Лёве, кем был его отец.

Когда мальчику исполнилось десять лет, он спросил:

— Мама, мой отец был преступником?

— Разумеется.

— Опасным?

— Очень. Он однажды украл у меня четыре года.

— А потом вернул?

Анна посмотрела в окно. За крышами домов виднелась тонкая полоса моря.

— Одну ночь.

— Этого мало?

Она провела рукой по его волосам.

— Иногда одной ночи хватает, чтобы человек жил в тебе до самой смерти.

Лёва подумал и спросил:

— А он знал обо мне?

— Да.

— Он меня любил?

Анна не ответила сразу.

— Он пересёк ради тебя море.

Мальчик кивнул. По его лицу было видно, что этот ответ он сохранит навсегда.

  *

Лёва вырос и стал корабельным инженером.

Он строил суда с прочными бортами, упрямыми моторами и надёжными спасательными шлюпками. На каждом чертеже, в самом незаметном углу, он рисовал маленький косой парус.

Никто не знал зачем.

Только Анна знала.

Однажды сын привёл её на верфь и показал новый корабль.

— Как ты его назвал? — спросила она.

— «Ирина».

— Почему?

— Не знаю. Имя хорошее.

Анна улыбнулась.

Иногда кровь помнит то, чего человеку никогда не рассказывали.

Прошло много лет.

Феофан умер первым. В завещании он оставил Спиро половину лавки, три бутылки коньяка и долг в двести рублей.

Спиро возмущался:

— Он даже после смерти ухитрился поделить имущество так, что мне досталось меньше, чем ему!

Через год Спиро похоронили рядом с Феофаном. На общей ограде повесили маленький корабельный колокол.

Когда дул ветер, колокол звонил.

Одесситы говорили, что старики продолжают спорить.

Петрусь прожил долгую жизнь и спас сотни детей. Однако ни одна благодарность не избавила его от памяти о человеке, заслонившем собой металлический футляр. Незадолго до смерти он пришёл к Анне.

— Простите меня, — сказал он.

Она долго смотрела на его седые волосы и дрожащие руки.

— Я вас простила много лет назад.

— Почему же вы мне не сказали?

— Вы не спрашивали.

Он заплакал.

Анна взяла его за руку.

— Никос умер не из-за вас одного. Его убили война, расстояние, страх, чужие приказы, наши ошибки. В таких смертях всегда слишком много виноватых и слишком мало тех, кого можно наказать.

— А море?

— Море только помнит.

  *

Через сорок лет после той ночи Анна снова пришла к старому маяку.

Город давно изменился. Одни дома исчезли, другие выросли. Вместо конных повозок по улицам ходили автобусы. В бывшей лавке «Четвёртый пассажир» продавали радиоприёмники и электрические лампы.

Только море оставалось прежним.

Анна села на камень у воды.

Была полночь. Ветер стих, и бухта казалась накрытой чёрным стеклом — такой же, как в ночь возвращения Николаоса.

— Ну что? — спросила Анна. — Ты всё ещё помнишь?

Волна выкатилась на берег и оставила у её ног небольшой деревянный предмет.

Анна наклонилась.

Это была музыкальная шкатулка.

Почерневшая, обточенная солью, с проржавевшим замком. Сорок лет назад она ушла ко дну вместе со «Святой Ириной», которую так и не сумели снять с камней.

Анна подняла шкатулку и открыла крышку.

Механизм молчал.

— Значит, я не лгу, — сказала она.

Далеко в море появился парус.

Он шёл без ветра, прямо по звёздной дорожке. На корме стоял высокий мужчина. Рядом с ним виднелись ещё двое.

Анна узнала Николаоса, Феофана и Спиро.

Она хотела окликнуть их, но голос не слушался.

Николаос поднял руку.

Возраст спал с Анны, как ненужное пальто. Исчезла седина. Расправились плечи. На голове снова оказался красный берет, который терпеть не мог ветер.

Шхуна подошла ближе.

— Ты долго, — сказала Анна.

— Море большое, — ответил Николаос.

— Сорок лет?

— Я искал дорогу к порту.

— Моряк, не знающий дороги к порту, должен торговать арбузами.

Он улыбнулся.

— Сколько стоит?

И шкатулка заиграла.

Под утро рыбаки нашли Анну

возле маяка. Она сидела на камне, прислонившись к стене, и улыбалась. В её руках лежала раскрытая деревянная коробочка, совершенно пустая.

В ту же ночь портовые сторожа видели, как в открытое море уходила шхуна под тёмным парусом. На борту стояли четыре человека.

Однако старый Фима Кац, доживший почти до ста лет, уверял, что их было пятеро.

— А пятый кто? — спрашивали его.

Фима смотрел на воду и пожимал плечами:

— Любовь, вероятно. Она ведь тоже контрабанда. Проходит через любые границы, не признаёт запретов и появляется именно там, где её меньше всего ждут.

— А море зачем её пропускает?

— Потому что море старше всех законов.

Вскоре после этого волны вынесли на берег красный женский берет. Он был совершенно сухим.

Фима поднял его, стряхнул песок и положил на камень у маяка.

К вечеру берет исчез.

А далеко за горизонтом, куда не доходил свет портовых огней, маленькая шхуна шла по спокойной воде. У руля стоял Николаос. Рядом с ним сидела Анна, молодая и смеющаяся. Феофан спорил со Спиро, а на носу корабля мальчик с глазами отца рисовал пальцем дорогу среди звёзд.

Теперь их было четверо.

А может быть, всё-таки пятеро.

Смотря считать ли любовь отдельным пассажиром.