За снежной стеной Глава 25

ГЛАВА 25. Мама

После того дня она перестала говорить. Сначала окружающие решили, что это временно. После такого многие не могли разговаривать. Кто-то сутками сидел, уставившись в одну точку, кто-то просыпался среди ночи от собственного крика, а кто-то просто переставал замечать людей вокруг себя. С ней было иначе. Она слышала. Понимала. Видела.
Когда к ней обращались, она иногда поворачивала голову. Когда нужно было выйти на построение, она вставала. Когда колонна двигалась к рабочему месту, она шла вместе со всеми. Только больше не произносила ни слова. Даже тогда, когда её звали по имени. Даже тогда, когда к ней обращался Алёша. После расстрела она почти не помнила первые несколько дней.
Память сохранила отдельные обрывки. Белый снег. Крики. Лицо Валерки. Руки, протянутые к нему. И выстрелы…
Потом всё будто провалилось в туман. Она не помнила, как её вели обратно в барак. Не помнила, как её усадили на нижние нары. Не помнила кружку с водой, которую поднесли к губам. Она не пила, вода стекала по подбородку, а женщина, державшая кружку, тихо плакала.
— Выпей, родная…
Она слышала. Но не могла заставить себя открыть рот. Внутри неё всё ещё продолжался тот страшный день. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она снова видела Валерку. Он стоял среди взрослых мужчин. Маленький, худой, замёрзший с огромными глазами полными страха и непонимания. Иван Лукич пытался закрыть его собой. Потом раздались выстрелы. Она помнила, как кричала. И помнила, что в какой-то момент голос исчез.
После этого голос так и не вернулся.
Поначалу женщины в бараке пытались заботиться о ней. Кто-то отдавал ей часть своей баланды. Ей поправляли одеяло. Кто-то садился рядом, когда она просыпалась ночью. Они знали, что она потеряла ребёнка. В лагере люди редко спрашивали подробности. Здесь почти у каждого была своя потеря.
Свой расстрел.
Свой эшелон.
Своя ночь, после которой человек уже никогда не становился прежним. Поэтому её молчание понимали. Иногда к ней подходили женщины, которые сами потеряли детей. Они садились рядом. Они просто сидели рядом молча. И это было лучше любых слов. Она тоже ничего не говорила. Сначала она почти не ела. Ей приходилось заставлять себя проглатывать пищу.
Потом она поняла, что должна продолжать жить. Не ради себя, а ради Алёши. Он остался и он тоже был ещё ребёнком. Пока Алёша был рядом, она не имела права исчезнуть вслед за Валеркой. Эта мысль была единственной, которая удерживала её на поверхности.
Утром она вставала вместе со всеми. На построении стояла молча. На работе выполняла то, что приказывали. Она работала в женской рабочей команде. Работа была тяжёлой. Иногда приходилось таскать камни и кирпичи или разбирать старые конструкции.
Иногда работать в прачечной или перебирать вещи вновь прибывших.
Всё зависело от того, какая работа требовалась лагерю в этот день.
Она работала молча. Не жаловалась. Не просила облегчения. Охранники быстро привыкли к её молчанию. Для них это было удобно. Молчаливый заключённый не спорил и не задавал вопросов. Ничего не просил и не плакал. Когда она не успевала, её могли ударить. Когда падала от усталости, на неё кричали. Иногда охранник подходил и толкал её прикладом или сапогом, заставляя подняться. Она вставала.
Не потому, что не чувствовала боли.
Боль она чувствовала. Просто внутри неё существовала другая боль, с которой всё остальное уже не могло сравниться. Однажды она упала во время работы. Ноги просто перестали держать. Она опустилась на землю и некоторое время сидела, глядя перед собой. Охранник закричал. Она не поднялась. Тогда он подошёл и ударил её. Женщины, стоявшие рядом, замерли. Она медленно подняла глаза. Охранник снова крикнул. Она встала и медленно продолжила работать.
После этого к ней перестали обращаться словами. Если она понимала приказ, она выполняла его. Если не понимала, её толкали туда, куда требовалось. Так прошла первая неделя. Дни становились похожими один на другой.
Утро.
Построение.
Работа.
Холод.
Голод.
Вечер.
Барак.
Сон.
И снова утро.
Только иногда в её жизни появлялся Алёша. Она искала его взглядом на построении. Иногда видела издалека. Тогда внутри неё становилось немного спокойнее.
Он был жив и был рядом. И пока он был рядом, она могла продолжать.
Но одна мысль не отпускала её.
Валерка.
Она не знала, похоронили ли его или просто сбросили в яму. Она вообще ничего не знала, что с ним сделали после расстрела. Для неё он погиб там, на плацу. Она видела, как его вытащили из строя. Видела, как он стоял рядом с Иваном Лукичом. Видела, как солдаты подняли винтовки. А потом наступила тишина. Иногда ночью ей казалось, что она слышит его голос.
Мама.
Она открывала глаза. Вокруг были только тёмные нары и тяжёлое дыхание спящих людей. Она садилась.Смотрела в темноту и молчала. Однажды ночью она вдруг подумала:
А если он всё-таки жив?
Мысль пришла неожиданно. Она тут же попыталась оттолкнуть её.
Нет.
Она сама видела. Но память иногда обманывала. Человек мог увидеть то, чего не было. Мог услышать голос, которого не существовало. Мог придумать надежду, потому что без неё становилось невозможно жить. Она снова легла и закрыла глаза. И в эту ночь ей приснился Валерка.
Он стоял на снегу и смотрел на неё.
Он ничего не говорил, просто стоял и смотрел. В какой-то момент, во сне, она услышала его голос:
— Мама, — сказал он, — мама, я живой.
Она проснулась ещё до сирены. Сердце билось так сильно, что было больно. Она долго лежала, глядя в темноту. Потом подняла руку и коснулась собственного горла. Там, где когда-то был её голос. И вдруг ей показалось, что она снова слышит его.
— Мама.
Она закрыла глаза.
А потом заплакала, тихо, беззвучно.
Так, чтобы никто не услышал. Потому что плакать она ещё могла.
А говорить — нет.
Она плакала почти каждую ночь.
Днём слёз не было. Днём приходилось жить. Нужно было стоять на перекличке, идти вместе с рабочей колонной, поднимать то, что требовали поднять, тащить то, что требовали тащить, терпеть крики охраны и не показывать, насколько сильно болят руки и спина. Днём она держалась. А ночью всё возвращалось.
Стоило погасить свет, как лагерь становился другим. Исчезали лица, команды, сапоги, окрики. Оставались только тёмные нары, тяжёлое дыхание женщин и воспоминания, от которых невозможно было спрятаться. Она лежала, отвернувшись к стене, и плакала беззвучно. Иногда слёзы текли сами собой, и она даже не замечала их, пока холодная дорожка не доходила до подбородка. Иногда она пыталась остановиться. Прижимала ладонь ко рту, чтобы никто не услышал. Но порой боль становилась такой сильной, что приходилось зажимать лицо одеялом и ждать, пока внутри хоть немного стихнет. Она вспоминала Валерку маленьким. Не таким, каким он был в последний день. Не худым, измученным мальчиком в лагерной одежде. А прежним. Таким, каким он остался в её памяти ещё до лагеря. Она вспоминала, как он однажды заснул у неё на руках, хотя уже давно был слишком тяжёлым для того, чтобы носить его. Помнила его тёплую голову у себя на плече, растрёпанные волосы и сонное дыхание. Вспоминала, как он сердился, когда Алёша дразнил его.
Как пытался казаться взрослым. Как однажды очень серьёзно заявил, что, когда вырастет, будет защищать маму. Она тогда засмеялась. Теперь от одного этого воспоминания ей становилось больно дышать. Она закрывала глаза и представляла его голос.
Иногда он звучал так ясно, что она почти верила, будто Валерка действительно лежит где-то рядом.
— Мам…
Она резко открывала глаза.
Тьма, нары, заключённые, чужое дыхание. Никакого Валерки рядом не было. Она снова закрывала глаза.
— Мам, я здесь.
Слёзы начинали течь сильнее. Ей хотелось ответить. Хотелось сказать ему, что она здесь. Что она ждёт. Что она никуда не уйдёт. Что он должен вернуться за ней, за Алешкой. Но горло оставалось немым. Она прижимала пальцы к шее и плакала. Иногда рядом просыпалась женщина. Она ничего не спрашивала. Просто садилась рядом и клала руку ей на плечо.
Мать сначала пыталась отстраниться. Потом перестала. Ей было всё равно, кто рядом. В такие минуты ей нужен был только человеческий голос. Любой.
— Потерпи, — шептала женщина.
И она кивала. Потому что другого ответа у неё не было.
— Потерпи до утра. До следующей переклички. До следующего дня.
До следующей встречи с Алёшей. До того момента, когда она снова увидит его живым. Алёша стал для неё единственной ниточкой, связывавшей её с прежней жизнью. Она следила за ним издалека, когда могла. Иногда замечала среди заключённых его худую фигуру и сразу начинала искать глазами, всё ли с ним в порядке. Не упал ли. Не избили ли. Не слишком ли сильно он хромает после работы. Она хотела подойти. Хотела спросить, ел ли он.
Спал ли. Не болит ли у него грудь.
Но между ними почти всегда находились люди, охрана, строй, расстояние. И даже когда они оказывались рядом, слова всё равно не приходили. Она только смотрела. Алёша тоже смотрел на неё. Иногда они обменивались коротким взглядом, и этого хватало на весь день. Мать возвращалась к работе и думала только об одном:
Он жив.
Пока Алёша жив, она должна жить тоже. Это было тяжело. Иногда ей казалось, что сил больше нет. Однажды после работы она вернулась в барак и просто села на нары. Руки дрожали. Пальцы не слушались. На ладонях лопнула кожа, под ногтями въелась грязь. Она посмотрела на свои руки и вдруг подумала, что когда-то этими руками застёгивала Валерке пальто. Поправляла ему воротник.
Вытирала разбитую коленку. Гладила его по голове. Она прижала ладони к лицу. И всё рухнуло. Плечи задрожали, она заплакала так, как давно уже не позволяла себе плакать. Беззвучно, отчаянно, до боли в груди. Одна из женщин рядом хотела подойти, но другая остановила её.
— Не трогай.
Они поняли. Иногда человеку нужно выплакать то, что он слишком долго держал внутри. Она плакала, пока не заболела голова. Потом вытерла лицо рукавом и подняла глаза. На соседней койке лежало маленькое одеяло. Она долго смотрела на него.
А потом вдруг поймала себя на том, что мысленно поправляет его край.
Так же, как когда-то поправляла одеяло Валерке. Она замерла. Рука сама потянулась вперёд. Пальцы коснулись ткани.
— Спи, — едва слышно произнесла она.
Слово получилось хриплым, почти беззвучным. Она сама не сразу поняла, что произошло. Её сердце забилось сильнее. Она снова провела пальцами по краю одеяла.
— Спи, Валерка.
На этот раз получилось чуть яснее. Женщина на соседней койке открыла глаза. Мать мгновенно замолчала. Она испугалась собственного голоса. Словно он принадлежал не ей. Словно где-то внутри неё кто-то другой произнёс эти слова. Она прижала ладонь к горлу и заплакала снова.

В то утро мать стояла почти в конце женской колонны и смотрела перед собой. Она давно научилась смотреть так, чтобы ничего не видеть. Перед глазами были бараки, вышки, проволока, серое зимнее небо, лица заключённых. Всё это существовало, но словно находилось где-то далеко. Она видела людей, различала движения, слышала команды охраны, однако внутри оставалась в том месте, где всё ещё лежал снег и где она в последний раз смотрела на своего младшего сына.
Валерка.
Это имя жило в ней постоянно. Она не произносила его вслух, потому что не могла. Но каждое утро просыпалась с ним, весь день носила его в себе и засыпала только после того, как снова и снова видела перед собой одно и то же лицо. Иногда ей казалось, что если она произнесёт его, то окончательно признает его смерть. Поэтому она молчала.
Она увидела Алёшу. Сначала почти не заметила его среди мужчин. Потом взгляд сам остановился на знакомой фигуре. Сын, слава богу живой. Худой, осунувшийся, с измученным лицом, но живой. Внутри что-то дрогнуло. Она хотела улыбнуться ему, но губы не слушались. Алёша смотрел на неё слишком внимательно. Мать почувствовала тревогу и невольно выпрямилась. Ей вдруг показалось, что произошло что-то плохое. Может быть, его избили. Может быть, он заболел. Может быть, он хочет сказать ей что-то о себе. Алёша едва заметно кивнул. Она нахмурилась.
Что?
Он снова посмотрел на неё. Мать стала ждать. Ей хотелось подойти к нему, но она знала, что нельзя. Здесь нельзя было просто сделать шаг к собственному ребёнку. Даже взгляд приходилось прятать, если рядом находилась охрана. Перекличка закончилась и колонны начали двигаться. Мужчины направились к воротам, женщины — в другую сторону. Мать почувствовала, как внутри поднимается паника. Нет. Только не сейчас. Если Алёша хотел что-то сказать, она должна была услышать. Она почти физически почувствовала, как между ними начинает расти расстояние. И тогда Алёша сделал шаг.
— Мама.
Одно слово. Она замерла. Сколько времени она не слышала, чтобы он так её называл? В этом слове вдруг оказалось столько всего, что у неё перехватило дыхание. Она повернула голову. Алёша стоял совсем недалеко. Он смотрел на неё, но почему-то молчал. Мать ждала.
Она хотела спросить: Что случилось?
Хотела спросить: Ты не болен?
Просто сказать: Подойди ко мне.
Но вместо этого только смотрела.
Алёша сглотнул.
— Я видел Валерку.
Мать перестала дышать. Мир вокруг неё будто отодвинулся. Она услышала имя. Одно только имя и этого оказалось достаточно.
Валерка.
На какое-то мгновение ей показалось, что она ошиблась. Она ведь не могла слышать это имя здесь. Не могла. Алёша смотрел прямо на неё.
— Он жив.
Мать не поняла. Или не позволила себе понять. Слова дошли до неё, но смысл остался где-то за ними.
Он жив.
Она смотрела на Алёшу и видела только его лицо. Ей хотелось поверить. Господи, как ей хотелось поверить. Но память тут же подняла перед ней другую картину. Снег. Валерка среди приговорённых. Его маленькое тело. Иван Лукич, закрывающий его собой. Выстрелы. Мать почувствовала, как внутри всё сжалось.
Нет. Она сама видела. Она своими глазами видела тот день. Она слышала залп. Она видела, как Валерка исчез под телом Ивана Лукича. Она видела грузовик.
Видела, как тела увозили прочь. Она должна была знать, что он умер. Так почему Алёша сейчас говорит ей, что он жив? Мать попыталась вдохнуть. Воздуха не хватило. В груди стало тесно. Она хотела спросить: Ты уверен? Хотела закричать: Ты правда его видел? Но горло осталось немым. Она подняла руку. Пальцы дрожали так сильно, что она едва могла ими управлять. Она коснулась собственного горла. Алёша замер. Мать посмотрела на него. В глазах сына была такая уверенность, какой она давно не видела. И тогда губы сами собой сложились в слово. Без голоса.
— Жив?
Алёша кивнул.
— Жив.
И всё. Этого хватило. Надежда ворвалась в неё внезапно и страшно. Она пришла вместе со всей той болью, которую мать удерживала внутри после расстрела.
Будто кто-то распахнул дверь в комнате, где она неделями запирала своё горе. Валерка жив. Жив. Жив. Эти слова ударяли изнутри снова и снова. Она закрыла глаза. И перед ней сразу возник сын.
Тот самый.
Маленький.
Замёрзший.
Испуганный.
Она снова увидела его на снегу. Но теперь он не лежал неподвижно. Он смотрел, дышал, жил. Мать пошатнулась. На секунду ей показалось, что ноги больше не удержат её. Алёша сделал движение в её сторону. Она тоже хотела шагнуть к нему. Хотела схватить его за руки. Хотела заставить его повторить ещё раз.
Ещё сто раз.
Валерка жив? Где он? Как он выжил? Кто его нашёл? Где он сейчас? Что с ним? Он помнит меня? Он спрашивал обо мне?
Но между ними уже двигались люди. Колонна пошла дальше.
— Weiter!
Резкий окрик охранника прорезал всё вокруг. Мать вздрогнула. Она открыла глаза и увидела Алёшу. Он уходил от неё отдаляясь всё дальше и дальше. Только теперь она уже знала, что её сын жив. И эта мысль была настолько невероятной, что сердце не выдерживало её. Слеза скатилась по щеке. Мать даже не попыталась её вытереть. Пусть все видят. Ей уже было всё равно. Она смотрела вслед Алёше. Он обернулся. Их взгляды встретились. Мать хотела крикнуть ему:
Где он? Ничего не получилось, она попыталась ещё раз. Её губы дрогнули. Алёша уже отходил слишком далеко. Она подняла руку, но тут же опустила её, испугавшись привлечь внимание охраны. В груди больно билось сердце. Она снова шевельнула губами. Теперь уже без надежды, что он услышит.
— Где он?
Алёша смотрел на неё. Она не знала, понял ли он. Но он кивнул. И она поняла, что он услышал её. Мать отвернулась. Колонна двигалась дальше. Она шла вместе со всеми, но теперь каждый шаг давался ей иначе. Валерка жив. Эта мысль казалась почти невозможной. Она плакала молча, не вытирая лица. Слёзы текли одна за другой, и впервые за много недель она не пыталась их остановить. Пусть. Она имела право плакать. Её сын жив, его не забрала та яма, не забрал снег. Где-то там, за стенами лагеря, за улицами и разрушенными домами, существовал её мальчик. Её Валерка. И мать впервые позволила себе подумать не о том, как он погиб, а о том, как она снова его увидит. Эта мысль была почти невыносима, она прижала ладонь к груди. Слёзы снова хлынули из глаз. И вдруг из её горла вырвался звук, совсем тихий, хриплый, почти неразличимый, но это был голос. Она сама испугалась его и остановилась и оглянулась. Никто не заметил. И тогда она снова прошептала, едва шевеля губами:
— Валерка…
Имя получилось слабым, надломленным, почти беззвучным. Но оно прозвучало. И вместе с ним внутри неё будто что-то ожило. Не счастье, до счастья было ещё слишком далеко. Но появилась надежда, та самая, которую она похоронила вместе с сыном. И теперь она вернулась.

После переклички её повели на работу. Мать шла в колонне и почти не слышала команд. Ноги сами несли её вместе со всеми, привычно переступая через промёрзшую землю, обходя ямы и ледяные колеи. Впереди двигались женщины, сзади тяжело шаркали деревянные башмаки. Ветер забирался под одежду, трепал края курток, швырял в лица мелкую снежную крупу. Всё было так же, как вчера. И совсем не так. Она снова и снова слышала в голове два слова.
Он жив.
Мать боялась думать о них слишком долго. Стоило позволить себе поверить, как внутри становилось страшно. А если Алёша ошибся? Нет. Он сказал: «Я видел Валерку». Не слышал от кого-то. Именно «Видел». Значит, Валерка действительно был жив. Мать закрыла глаза на секунду и сразу открыла их. Нельзя, нужно идти. Охранник уже что-то кричал впереди. Она ускорила шаг. На рабочем месте женщин распределили по привычным заданиям. Одних отправили переносить материалы, других — разбирать завалы, третьих заставили таскать кирпичи. Ей досталась тяжёлая работа с камнем. Она взяла первый кусок и тут же подумала о Валерке. Каким он стал? Эта мысль оказалась неожиданно страшной. Она ведь не знала, кем он теперь стал. Не знала, насколько он похудел, не знала, что случилось с его плечом после расстрела, мог ли он нормально ходить, есть ли у него тёплая одежда, кормят ли его и где он спит. Мать остановилась на мгновение.
— Los!
Охранник резко окрикнул её. Она вздрогнула, подняла камень и понесла его дальше. Внутри всё сжималось. Как он выжил? Она знала только то, что сказала ей  Алёша, а дальше начиналась неизвестность. Но если Валерка жив, значит, произошло что-то такое, чего она не знала. Она попыталась восстановить тот день.
Валерка стоял рядом с Иваном Лукичом. Потом раздались выстрелы. Иван Лукич бросился вперёд. Мать помнила его спину. Помнила, как он закрыл собой мальчика. А дальше… Она закрыла глаза. Нет, не надо. Валерка был под ним. Алёша видел его живым после расстрела. Значит, Иван Лукич спас его. Мать впервые за много недель позволила себе подумать об этом до конца. Человек закрыл собой её сына. Закрыл своим телом. И, возможно, именно поэтому Валерка остался жив. Она опустила камень на землю. Пальцы дрожали. В глазах снова появились слёзы. Она отвернулась, чтобы никто не заметил. Но эти слёзы были не только от горя. В них смешалось всё сразу. Благодарность человеку, которого уже не было. Ужас перед тем, что пережил Валерка. И счастье от одной невозможной мысли.
Мой мальчик жив.
Она снова взяла камень. Работа продолжалась. Час проходил за часом. Руки постепенно перестали чувствовать холод. Плечи болели постоянно. В спине появилась тупая, тяжёлая боль. Но она уже почти не замечала этого. Она постоянно думала. Если Валерка жив, значит, он где-то находится. Если его видел Алёша, значит, он не так далеко. Но почему Алёша не смог с ним поговорить? Мать вспомнила выражение лица Алёши. Он выглядел не просто испуганным.
Он был потрясён. Она попыталась представить Валерку таким, каким его описывал взгляд старшего брата. От этой картины сердце болезненно сжалось.
Она представила, как он идёт. Один. Потом сама себя остановила. Нет. Она немного успокоилась. Мать никогда не была трусихой. Но лагерь научил её бояться неизвестности. Неизвестность здесь была страшнее любой команды. Она заставила себя не думать об этом. Но мысли постоянно возвращались. Она таскала кирпичи, а внутри себя снова и снова задавала один и тот же вопрос:
Ты жив, сынок?
Потом ей казалось, что это глупо. Алёша уже сказал. Жив. Но материнскому сердцу было мало одного слова. Ему нужны были доказательства. Ей хотелось увидеть Валерку своими глазами. Потрогать его лицо. Провести рукой по волосам. Убедиться, что он настоящий. Она вдруг вспомнила, как когда-то проверяла у него температуру. Клала ладонь на лоб и спрашивала:
— Ну что, лучше?
А он сердился:
— Мам, я уже здоровый.
Она тогда смеялась. Теперь воспоминание ударило так сильно, что мать едва не выронила кирпич. Она отвернулась. Слёзы снова потекли по щекам. Одна женщина рядом посмотрела на неё. Мать быстро опустила голову. Женщина ничего не сказала, только через некоторое время тихо произнесла:
— Не думай о плохом.
Мать подняла на неё глаза. Хотела ответить, но не смогла. Женщина поняла всё без слов.
— Живой?
Мать замерла. Потом очень медленно кивнула. Женщина прикрыла рот ладонью.
— Господи…
Мать снова кивнула. И женщина улыбнулась. Это была странная улыбка. Слёзы уже стояли у неё в глазах. Она не знала Валерку. Не знала его лица. Но знала, что такое ждать собственного ребёнка.
— Тогда держись, — прошептала она.
Мать отвернулась. Она уже не думала о смерти, ей захотелось дожить до вечера, до завтра, до того дня, когда она снова увидит сына. Эта мысль помогла ей выдержать оставшиеся часы. Когда объявили конец работы, женщины почти не чувствовали ног. Мать шла обратно в лагерь, прижимая руки к телу. Болела каждая мышца в её теле. Но внутри у неё было странное тепло. Она шла и представляла, что Валерка тоже сейчас где-нибудь идёт по улице. Может быть, он тоже думает о ней. Она остановилась на мгновение.
А вдруг он считает меня мёртвой?
От этой мысли стало страшно. Если он был под телом Ивана Лукича, а потом оказался среди мёртвых, он мог думать, что мать осталась в лагере и погибла.
Мать сжала губы. Нет. Он должен знать. Алёша должен ему сказать если они встретятся снова. Он обязан сказать: Мама жива.
Она даже мысленно услышала голос Валерки.
— Правда?
И ответила ему про себя: Правда, сынок. Я здесь.
Она шла дальше. В бараке было душно и тесно. Женщины возвращались с работы, снимали куртки, устраивались на нарах, кто-то растирал опухшие пальцы, кто-то пытался оттереть грязь с лица. Она получила свою порцию еды, села на нары и долго смотрела на миску. Сегодня еда впервые не казалась совершенно безразличной. Она заставила себя есть. Потому что вдруг подумала: А если Валерка сейчас голодный? Отложить еду она не могла, но могла заставить себя съесть всё, чтобы остались силы. Чтобы дождаться, чтобы выжить. Она медленно доела. Потом долго сидела, глядя перед собой. Женщины постепенно укладывались. Разговоры стихали. В бараке становилось темнее. Мать легла, натянула на себя одеяло и закрыла глаза. Сна не было. Она снова видела Валерку.
Теперь он не лежал на снегу. Он шёл прямо на неё. Он шёл и оглядывался. Мать пыталась пойти к нему на встречу.
— Валерка!
Но голос не выходил. Она побежала, но он начал удаляться. Она снова пыталась крикнуть.
— Сынок!
И просыпалась. Она открыла глаза. Тёмный барак, тишина. Несколько женщин спали рядом. Она лежала неподвижно. Слёзы уже текли по вискам. Мать повернула лицо к стене. И вдруг позволила себе то, чего не делала много недель. Она начала говорить. Очень тихо, почти беззвучно.
— Я здесь, Валерка.
Голос был хриплым. Она сама едва его услышала.
— Я здесь, сынок.
Слова давались с трудом. Горло будто отвыкло от человеческой речи. Она сглотнула.
— Ты только живи.
Слеза упала на подушку.
— Ты только живи, слышишь?
Она зажмурилась.
— Я тебя найду.
Слова сорвались сами. И мать вдруг испугалась собственного обещания. Как она найдёт? Где искать? Как узнать, где находится Валерка? Ничего этого она не знала. Но обещание уже прозвучало. И теперь от него нельзя было отказаться. Она прижала ладонь ко рту. Слёзы текли всё сильнее.
— Только живи…
Она повторила это несколько раз. Потом уже не смогла говорить. Просто плакала, уткнувшись лицом в одеяло, это были уже другие слёзы. В них по-прежнему было столько боли, что от неё ломило грудь. Только рядом с этой болью появилась надежда. Маленькая, хрупкая, почти невозможная, но настоящая. И мать впервые за много недель заснула не с мыслью о том, что потеряла сына. Она заснула с мыслью, что должна его найти.

Ночью она снова проснулась. В бараке было темно. Где-то рядом тихо кашляла женщина, кто-то ворочался на нарах, за стеной ветер гонял снег по земле.
Мать лежала неподвижно и смотрела в темноту. Она подумала, а вдруг это сон, если ей всё это приснилось.
Валерка жив.
Она повторила это про себя. И вдруг ей стало страшно. А вдруг он сейчас один? А вдруг ему холодно? А вдруг он зовёт её? Она прижала ладонь ко рту, чтобы не заплакать вслух. Не помогло. Слёзы сами потекли по лицу, одна за другой. Она повернулась к стене и уткнулась в одеяло.
— Сынок… — прошептала она.
Голос сорвался. Она зажмурилась.
— Валерка…
И больше ничего сказать не смогла. Только плакала, прижимая ладонь к груди, будто могла удержать там своё сердце. Ей хотелось одного — чтобы он где-нибудь сейчас тоже посмотрел в ночное небо и каким-то чудом почувствовал: мама жива. Она ждёт. Она помнит и любит. И она обязательно его дождётся.
Мать плакала до тех пор, пока слёзы не закончились. А перед самым сном прошептала уже совсем тихо:
— Живи, мой мальчик… только живи.