Летаргия совести

Таксист, парень лет тридцати, с небритой ряжкой и равнодушно-презрительным взглядом человека без постоянной профессии, поучительно вещал:

 – Разумеется, все эти Эпштейны, Гейтсы, английские принцы и прочие миллиардеры могут себе позволить все, что захотят. И это правильно – с такими деньгами….

 – Что правильно? – перебил я его, – девок портить? Насильничать? Судьбы калечить?

– Ну, дядь, ведь если мы на их месте окажемся, мы тоже так начнем поступать. А кто нам помешает? Да и что греха таить, что там плохого – бабу завалить?

…. Он смотрел на меня исподлобья – из-под мохнатых бровей южанина: со злостью, затаивая ненависть (« …вот, попадешься мне потом…»), аккумулируя все свои нереализованные приземленные желания животного в человеческом облике – отомстить, во что бы то ни стало.  Как только представится возможность….

Но я знал, что такая возможность ему больше не представится. Грех его был немал – судить о других по себе. По своему происхождению и воспитанию. О его образовании и речи быть не могло, судя по суржику, которым он пользовался в повседневном общении. По происхождению он должен был быть из «простых», тех, кого при монархах не допускали до четвертого класса школы, а после революций сразу дозволяли получить высшее образование – оба подхода свидетельствуют как о глупости монархов, так и о тупости революционеров.

 – Ты говорил – у тебя родственник за границей? Купается в деньгах, от роскошной жизни на стенку лезет и на самолетах летает по миру?

 – Да, родственник, – он нехотя разомкнул губы– с вызовом провыл, – да, летает.

 – Чего же твой родственник не покупает тебе новую «Тойоту», и ты развозишь людей на этой двадцатипятилетней развалюхе? Какого она цвета? Красного? Смотри, тут уже побелела (я пнул ногой по одной из дверец).

Он не рискнул заступиться за свое имущество, только продолжал смотреть в землю и копить отрицательную энергию.

 – У тебя есть дочь? – спросил я его, подходя ближе.

– Да, – испуганно отшатнулся он и посмотрел мне в глаза – с мольбой.

Я не верю раскаянию и слезам духовно опустившихся людей. Наигранность – это да, это они могут. Устроить целое шоу со всепрощением, чтобы потом ударить в спину, исподтишка. Действительно, уровень распространения лицемерия в криминальной среде соответствует уровню вежливости в мещанских кругах.

(Помню, как наши парни поставили на место двух человекообразных, хулиганивших по-крупному в здравом уме и трезвой памяти. Обиженная шантрапа пригласила их на «стрелку», завуалированную под примирительное общение за столом. Тогда, в последнюю минуту, я сообразил проследить за маршрутом ребят и предотвратить серьезные последствия того «приглашения». Тогда «гостеприимные гопники» были наказаны не за то, что решили продолжить ненужное им общение с нами, а за то, что струсили назвать вещи своими именами и пытались подменить слово «ловушка» словом «примирение»).

– Тебе бы понравилось, если бы твоя дочурка свела знакомство с отродьем наподобие Эптшейна?

Он начал что-то мямлить, мол «он – отец, он такого бы не допустил». Типичные оправдания среднестатистического обитателя постсоветского пространства, у которого в голове вместо нравственных ориентиров – обычные бытовые радости: нажраться, налакаться и что-нибудь напартачить. Ах, да, как я мог забыть – еще взять кредит и лаяться с родственниками за наследство. Ведь жизнь без кредитной карты и посещения нотариальной конторы – не жизнь.

 – Что ты из себя представляешь, чтобы чего-то не допустить?  – я вплотную подошел к машине, и ему пришлось прогнуться, чтобы удержать равновесие. Иначе бы он упал на капот.

 – Только что, в машине, ты рассказывал, что приходишь домой в десять вечера, ужинаешь и смотришь сериал. Ты не досматриваешь его до конца, так как засыпаешь в  дешевом кресле, купленном на последние деньги втридорога на какой-то паршивой ярмарке. Так когда ты видишь свою дочь, чтобы воспитывать ее?

Он, молча, пытался облокотиться на крыло своего драндулета.

 – А это что еще?

Я указал на висящие под зеркалом заднего вида крест и «розу ветров» - символ бродяг, начинающих вспоминать своих матерей в местах не столь отдаленных.

 – Это же крест, мы же христиане, – заюлил парень. В моем вопросе он захотел узреть проблеск надежды. Все-таки южане эти – противный народец. Ни убеждений, ни принципов. Ни совести. Совесть у них в состоянии постоянного летаргического сна.

 – Ты – христианин?  – я захохотал и резко заорал на него, крича прямо в лицо:

 – Какой ты христианин, если ты только что оправдывал поганцев, нарушающих заповеди? И какое отношение «роза ветров» имеет к христианской вере? Может, в Евангелии сказано: «Укради!». Только у своих нельзя, у других – можно! И – нужно! Говори же! Что общего у праведности с грехом? Что общего у света с тьмой  или у Христа с Велиаром? Что общего у верующего с неверующими и у храма Божьего с идолами? Говори, христианин, откуда эти слова!

Что он мог сказать? Только отводил глаза. Я открыл дверцу, сжал в кулаке амулеты этого остолопа и дернул их вниз. Посыпались деревянные коричневые бусины.

 – Четки тебе зачем?

 – Это же наша культура, у наших дедов….

 – Ты очень далек от культуры. Твои деды по нужде в сортир во дворе ходили. Ты тоже продолжаешь так поступать?

Он хотел было рвануться на меня (предки – это святое, хотя вряд ли он знал имена прадедов или прабабок или помнил их дни рождения), но быстро понял, что не стоит меня провоцировать: честь покойного деда не стоила нарушения физической неприкосновенности и последующих жизненных осложнений. А мышечная память напомнила ему о том, как он оказался вне своей красно-белой развалины… .

…Когда я уходил, он стоял на коленях, прижав одну руку к груди, а другой утирая лицо. Разумеется, ожидание покаяния от этого венца природы было сродни заявлению тигра о переходе на подножный корм. Такие люди не меняются. Они, вообще, не меняются. Деньги, власть, прочие ресурсы влияния лишь создают условия, при которых человек получает возможность проявить себя, показать скрытые до поры до времени возможности. Как в фильме «Маска».