Клева не жди...

Дед Семён сидел на старом, выцветшем до белизны ящике у кромки воды и щурился на закат. Солнце садилось так же, как и сорок лет назад, — только вода теперь была другая. Раньше она будто дышала: прозрачная, живая, с рыбьими дорожками, по которым ты знал — тут будет клёв, тут будет удача. А сейчас вода стояла, будто уставшая. Тяжёлая, заросшая травой, с тёмными пятнами ила, который копился годами.

Семён хмыкнул и потрогал пальцами край своей потрёпанной кепки. Он помнил, как в семидесятых тут кипела работа: невода тянули, бригады считали улов тоннами, а рыбхоз в Конаково гремел на всю округу. Помнил, как с пятидесяти метров сети снимали по сто килограммов рыбы — и это считалось обычным днём. Сейчас и с полкилометра едва десяток хвостов наберёшь. Да и те — мелкие, будто стесняющиеся жить в этой воде.

Рядом на берегу, метрах в ста, стоял новенький забор — высокий, глухой, с коваными воротами. За ним виднелась крыша, слишком большая для обычного дома. Раньше тут была станция, где чистили водохранилище, где знали каждую косу, каждый перекат. Теперь это «имение». И никому тут не нужно ни чистить, ни спасать.

Мимо прошёл инспектор в форме. Семён даже не поднял головы. Он знал этот взгляд: оценивающий, цепкий, будто сразу высчитывающий, сколько крючков, сколько килограммов, сколько штрафов можно выписать. И смешно, и горько: штрафовать за лишний крючок, когда река задыхается от ила, когда каждую зиму воду сбрасывают на четыре метра и перекрывают рыбе пути, когда ГРЭС кипятит воду и варит мальков, словно суп.

— Опять сидишь тут, Семён Петрович? — инспектор остановился рядом, голос звучал ровно, почти вежливо.
— Сижу, — буркнул Семён, не глядя на него. — Смотрю, как вода умирает.
— Не надо так драматизировать. Есть правила. Лицензия, нормы вылова…
— Лицензия, — Семён наконец поднял глаза. — Это бумажка, которая делает лов «законным». А всё остальное? ГРЭС, ил, сбросы, закрытые станции? Это тоже по лицензии?

Инспектор чуть нахмурился, будто хотел что-то сказать, но не нашёл нужных слов. Вместо этого он кивнул на удочку:
— У вас тут два крючка. По правилам — один.
Семён молча снял лишний крючок и положил его в карман. Не из страха перед штрафом, а из усталости. Спорить было бесполезно.

Когда инспектор ушёл, Семён снова уставился на воду. И вдруг заметил то, чего не видел раньше. У самого берега, там, где трава сплеталась в плотную зелёную стену, вода чуть шевелилась. Не от ветра, не от течения — будто что-то большое двигалось под поверхностью. Что-то, что не должно было тут быть.

Он встал, подошёл ближе, наклонился. И увидел: из воды медленно поднималась тёмная, тяжёлая спина. Огромная, покрытая чем-то вроде наростов и водорослей. Рыба? Нет. Слишком большая. Слишком странная.

И тут его накрыло понимание — холодное, острое, как лезвие. Это не рыба. Это ил. Это то, что копилось годами, гнило, выделяло сероводород, убивало всё живое. И теперь оно будто ожило, поднялось, чтобы показать: река больше не терпит. Она кричит.

Семён отшатнулся, сердце колотилось где-то в горле. И в этот момент он понял: проблема не в лишнем крючке. Проблема в том, что все делают вид, будто можно спасти реку штрафами, будто можно вылечить умирающее водохранилище, вычерпав осоку трактором «Беларусь» на пятистах метрах.

А река молчала. И только тёмная спина медленно опускалась обратно в воду, растворяясь в зелени, будто её и не было.

Но Семён знал: она была. И она вернётся.