Солнце на босых ступнях. Гл. 5 Дерево-вонючка

 Глава 5. Дерево-вонючка и сокровища

Я разворачиваюсь на 180 градусов, иду вдоль края бассейна — и вот я у цели. Спрыгиваю на землю и оказываюсь под кроной местной «вонючки». Как называется это дерево, я не знаю — их много растёт на Апшероне. Мы прозвали их так за резкий, противный запах, который листья выделяют как защитную реакцию, стоит только нечаянно задеть их рукой или растереть между пальцами.

Прямо передо мной возвышается старинное здание — это уже не наши бараки, а скорее особняк, в котором проживает семь семей. Сам особняк при советской власти поделили на квартиры: появились перегородки, у каждой семьи теперь был свой отдельный выход и своя калитка. Участки тоже нарезали сами, безо всяких планов. Кто успел первым занять место под бакинским солнцем, тот и стоял на своём.

 Границы проводили просто: твоя полоска была ровно такой ширины, какой была стена твоей квартиры, а вперёд отодвигали забор насколько хватало сил, желания — и самого пространства. По такому же принципу делили территорию и у наших бараков. Только там, за счёт того, что здания были длинными, людям досталось гораздо больше простора. Наши наделы были шире, чем у тех, кто ютился в закутках бывшего особняка.

Места хватало с лихвой, но почвы, годной для ростка, было маловато — одна сплошная сухая пыль, спрессованная в бетонную корку. Она поднималась облачком от каждого шага и оседала серым налётом на пальцах. Единственным бунтом против этой мёртвой тверди были островки мясистого зелёного портулака на редких пригорках у бараков — женщины срезали его целыми охапками, чтобы посолить на зиму. Больше здесь не росло ничего.

Поначалу везде было одно и то же — голый камень и пыль. Но со временем каждый обустраивал свой клочок земли как умел: разбивал сад, пристраивал веранду или просто выносил туда тахту.

Если пройти вперёд и взять чуть левее, в самом конце закутка виднелась калитка дяди Миши и тёти Розы Кирсановых. Они для меня были просто вечными стариками. Дядя Миша будто сошёл с экрана прямо в наш пыльный бакинский двор. При встрече он никогда не забывал слегка наклонить голову и пожать мне руку двумя ладонями, словно взрослой даме. От такой неожиданной серьёзности и мягкого взгляда из под седых бровей я мгновенно терялась и немела.

Тётя Роза, армянка по национальности, казалась мне невероятной красавицей. У неё были огромные глаза, белая кожа и чёрные, как смоль, волосы. Она всегда носила на голове простую белую шаль, но в моём детском воображении это был самый настоящий калфак, расшитый невидимыми серебряными нитями. Ей было много лет, и почемуто именно такой я представляла себе состарившуюся лермонтовскую Бэлу.

Напротив, дома Кирсановых стоял огромный серокоричневый горб, занесённый песком так плотно, что корни жёсткой травы проросли сквозь его крышу. Его сложили прямо поверх древней земли, впритык к такому же седому венцу колодца — два старых стража, охраняющих прохладу. Сам колодец был давно заброшен и завален мусором, но внутри этого загадочного горба скрывалось помещение. Именно там Кирсановы и Витохины устроили свой курятник.

Я была уверена, что когда-то давным - давно, ещё до революции, там хранили лёд для самого хана или прятали сокровища. Иначе зачем строить такую крепость ради простых куриц? Было слышно, как бут здесь звенит иначе — глухо, таинственно, словно замурованный колокол.

Из каменной стены бункера выходила старая металлическая труба. Для нас она была то ли перископом подводной лодки, то ли турником невиданных размеров. Мы хватались за неё руками, кувыркались, зависая над самой землёй, и холодный металл жёг ладони даже сквозь загар.

Тётя Роза возилась в своём курятнике. Она разогнулась, вытерла руку о передник и ответила мне лёгким, едва заметным кивком — полным царственного достоинства. Я помахала ей в ответ и побежала дальше. Отсюда, с этой высоты, Тот двор внизу выглядел уже не просто соседним участком, а целым затерянным миром, куда вела наша тайная дорога.

Сама тропинка была лишь небольшим уклоном — по сути, просто земляной горочкой, сползающей от бассейна вниз. Но можно было, спускаясь, неожиданно набрать скорость на этом каменном размахе и влететь прямо на территорию Того двора. Это был бы полёт вслепую: ты мчишься навстречу свету, зная, что внизу тебя ждёт не мягкая пыль Нашего двора, а чужой, беспощадный асфальт. Один неверный расчёт — и падение обещало быть жёстким.

Мне не хотелось сейчас на Тот двор. Не хотелось — и всё.

                *     *      *

«Пыльный бакинский двор остаётся позади. Нас ждут сыпучие барханы, игра в „ловитки“, из-за которой вся еда летит в песок, и бесконечный день на берегу моря».