Глава 92, О половом воспитании и свободе

До того, как ваш любимый автор, то есть я, стал маститым писателем, забронзовел и вместо народных сортов водки — «Мягков», «Тундра» и «Зеленая марка» — начал пить «Белугу», а то и «Грейгуз», у него было детство, отрочество и юность, в точном соответствии с хронометражом, указанным коллегой Л. Н. Толстым в соответствующем произведении.
Надо сказать, что детство вместе с отрочеством и юностью автора пришлись на суровый советский период жизни одной из его родин, когда никакого «Грейгуза» не существовало, как, впрочем, и «Тундры» с «Зеленой маркой», — все довольствовались «Русской» и «Московской», в последнюю якобы для мягкости, не пугайтесь, добавляли соду и уксус.
Брутальная «Русская» попахивала ацетоном и закусывалась, как правило, плавленым сырком «Дружба», его заглатывали обычно с фольгой, поскольку отделить мягкую массу от обертки, не прерывая высокоинтеллектуальной беседы, не представлялось возможным. Хотя, разумеется, насладиться непозволительной роскошью ощущений от употребления сырка «Дружба» за бедностью удавалось далеко не всегда, поэтому по кругу, как правило, пускали конфету «Буратино» — ее можно было понюхать, есть карамельку не полагалось, да и пищевого смысла не имело.
В этом самом детстве, отрочестве и юности, с конфеткой «Буратино» и водкой с ацетоном, воспитанием автора, на его счастье, особенно никто не увлекался. Во-первых, поскольку ни у кого на это не было времени, а во-вторых, юного писателя как-то сразу посчитали бесперспективным, сосредоточив интеллектуальные и финансовые усилия на его старшем брате. Поэтому, например, половым просвещением будущего кумира миллионов занималась улица, а брат, на котором, как вы только что слышали, были сосредоточены семейные интеллектуальные и финансовые инвестиции, получал информацию уже от меня, естественно, вторичную и неполную.
Помимо улицы и школы с дружным педагогическим коллективом, считавшим, что если детишки чего-то не поняли, им это просто недостаточно громко проорали, у будущего классика мировой литературы из источников живительной информации имелась довольно скудная районная детская библиотека с подшивками журналов «Мурзилка» и «Костер», газеты «Пионерская правда» и прочих атрибутов жизни будущих строителей счастливого коммунистического общества.
В «Детской энциклопедии», представленной в той же библиотеке, широко и подробно освещался вопрос размножения инфузорий, беспозвоночных, вообще существ, удобно устроившихся без всех этих тревог и волнений, связанных с поиском и окучиванием половых партнеров.
С заблудшими в ходе эволюции особями, принявшими непростое для себя решение размножаться все же, уж простите, половым путем, авторы энциклопедии поступили просто и лапидарно — написали: размножаются половым путем. И все. Никаких тебе танцев с бубнами, рисунков, хотя бы отсылок к древнему и средневековому искусству. Спокойно и без лишнего пафоса.
Что касается человека, то описание устройства внутренних половых органов на соответствующих страницах все же имелось, но чувствовалось, что приведена эта гадость скрепя сердце.
Зато энциклопедия отыгралась на наружных половых органах данного представителя высших приматов. Тут уж все было прекрасно, как у Чехова, — и лицо, и тело, и душа, и мысли; никаких внешних проявлений внутренние половые органы человека у энциклопедистов не имели. И искать их там было так же бесполезно, как изучать с этой точки зрения матрешку или деревянного буратино.
Вообще механизм полового размножения упоминался настолько вскользь, пробросом, что детям становилось ясно — энциклопедия написана инфузориями.
Зато дома имелись настоящие залежи так называемых «толстых» журналов («Новый мир», «Москва», «Иностранная литература», «Октябрь» и так далее), а также бесконечные стопки «Роман-газеты» — напечатанные на жуткой, самой дешевой бумаге разношерстные и разнокалиберные произведения в основном почвенников и классиков соцреализма.
Для привлечения внимания читателей к производственному конфликту между местным партхозактивом и руководителем цементного завода, являющемуся основной фабулой произведения, нетленка частенько содержала любовные направления — какие-нибудь романтические отношения между диспетчершей таксопарка и руководителем отдела снабжения. Обычно этот роман создавал гипотенузу любовного треугольника с простым, но честным водителем Сережей, только-только пришедшим из армии и, в отличие от снабженца, имевшим к диспетчерше не просто вожделение, а серьезные намерения.
Деревенская проза мало отличалась от городской: фабула конфликта обычно касалась подходов к сбору урожая, но роман уже был, скажем, между ветеринаром и дояркой, притом что доярка — а это было известно всей деревне — давно сохла по трактористу, но параллельно ухаживал за ней даже сам председатель, хоть и был женатым партийцем.
Все эти Сергеи Залыгины и Илюши Штемлеры радовали юного автора мощными жанровыми сценами, где налившаяся женской спелостью героиня, потеряв, наконец, невинность, встает под утро с постели, подходит к окну и, прикрывая высоко стоящую грудь занавеской, так похожей на свадебное платье, смотрит на ночную улицу (реку, колосящуюся до горизонта пшеницу, здание заводоуправления) и размышляет о завтрашнем трудовом дне. Снабженец таксопарка (механик с тракторной станции) любуется ее ямочками над попой и спрашивает, как все же она собирается голосовать на предстоящем отчетно-перевыборном собрании после всего случившегося.
Так что автор вырос на «Угрюм-реке», «Тени исчезают в полдень», «Цементе», «Соленой Пади», «Прощании с Матерой» и прочих чрезвычайно интересных произведениях, снявших пыльцу моей невинности, как сказала гимназисту, ущипнувшему ее за плечо, одна девица из «Швейка». Правда, она при этом залилась слезами, чего с автором все же не происходило — он сдерживался.
Информация из Большой советской энциклопедии ограничивалась статьями «Сексология» и «Проституция» с многочисленными ссылками на Энгельса, взвалившего, как известно, на себя внебрачного ребеночка Маркса, которого другой основоположник прижил от верной экономки и подруги семьи. Очевидно, вся эта история, наложенная на то, что Фридрих много лет жил одновременно с двумя родными сестрами-ирландками, плюс два ему в карму, позволила классику фундаментально изучить половой вопрос.
Ознакомившись со статьей «Сексология», можно было наполниться гордостью за «полифункциональность человеческой сексуальности, выполняющей, помимо репродуктивной, также рекреативную, коммуникативную и иные функции, без учёта которых проблема половой удовлетворённости человека не может даже обсуждаться», и расстроиться от информации, что «серьёзной помехой для исследователей являются морально-религиозные запреты, а также дух дешёвой сенсационности, создаваемой вокруг сексологии буржуазной прессой».
Статья «Проституция» в разные годы широкого шагания советской власти слегка трансформировалась от сентенции «В СССР проституции нет» к более ласковому «В СССР почвы для проституции нет». Для любителей советской словесной казуистики путь от отсутствия проституции до ее присутствия, но исчезновения под ней почвы занял какие-то жалкие двадцать лет. Самое главное — понимать, что Великая Октябрьская революция уничтожила коренные причины проституции, хотя с самим древним явлением так почему-то и не справилась.
Таким образом, ваш любимый автор и вступил в жизнь, имея весьма ограниченную информацию о половом вопросе, что и определило его низкую компетентность в этой области.
На данный факт ему неоднократно указывали многие подруги, пеняя на примитивность реализации даже тех убогих сценариев, что все же рисовала хромая авторская изобретательность, отсутствие стереоскопии в отношениях, уплощенную линию горизонта, бедность фантазии, загнанную самооценку и угнетенное, в связи с этим, под плинтус либидо.
Автор относится к поколению, в котором самым продвинутым еще посчастливилось пользоваться многоразовыми баковскими презервативами, упакованными в изящные серенькие конвертики для хранения перед следующим использованием, а менее требовательные и более экономные, шатаясь от ужаса, шли на 8-ю улицу Соколиной горы за результатом анализа.
Кстати, для справки — прочная резина этого изделия, я имею в виду баковский презерватив, широко использовалась для хранения в походе спичек, процеживания жидкостей, а бухгалтеры любили надевать его на средний пальчик вовсе не для того, чтобы показать что-то недоброжелателям, а всего лишь с целью предотвращения проскальзывания при пересчете денег.
Однако следует заметить, что не все представители нашего, я бы сказал, легендарного поколения были так закрепощены и отягощены высочайшими моральными принципами в своих любовных фантазиях, как ваш дорогой автор.
В какие-то еще вполне пещерные времена, когда любимая страна почти развалилась, но еще не до конца, и когда несгибаемые баковские презервативы из продажи уже исчезли, а новомодные индийские пока не появились, автора отправили в командировку из его математического института в столицу еще советской Эстонии, город Таллинн.
Коммунистическая партия — руководящая и направляющая сила, ядро эстонской политической системы — возглавлялась в те времена Карлом Вайно, вам, возможно, и сейчас знакома эта уютно устроившаяся фамилия. Карл Вайно, будучи человеком самых передовых взглядов, в отличие от своего внучка, допускал небольшой крен в сторону индивидуального предпринимательства, в связи с чем в Таллинне появилось некое число частных пивных и даже ресторанчиков.
В те мшистые времена перед отъездом в имперские провинции среди коллег было принято просить привезти какие-нибудь местные реликвии, типа рижского бальзама, ликера «Вана Таллинн» или киевского тортика. Кроме того, непременно давали полезные советы.
У нас в институте имелся прикомандированный эстонец, нагрузивший меня письмами (о времена!) и какими-то бабаевскими конфетами для родственников. Этот вполне немолодой господин ежедневно и подолгу, что важно, на забавной смеси эстонского и русского разговаривал с находящейся в Таллинне женой. Беседы происходили по тому самому единственному телефону с междугородней связью, установленному в нашей лаборатории.
Как помнят все читатели главы 2 «О несправедливости» Великих скрижалей, именно с этого телефона Вахтанг звонил в Тбилиси со своим бессмертным:
«Мамик... Мамик... Ты нэ прэдставляэшь, Мамик... Я так болшэ нэ магу, Мамик... Мнэ так тяжило, Мамик... Они на мнэ эздют, Мамик, издэваются... Мнэ так тяжило здэс жит, Мамик... Завалыли работой. Нэ слэзают с миня, Мамик... Пришли дэнэг скорэй. Эздют на мнэ, эздют... Сыл нэт».
Наш эстонский брат не мог, конечно, конкурировать со своим грузинским контрагентом в развлечении обитателей нашей лаборатории, но все же забавлял математиков своим эстонским тянущим акцентом и бытовыми провинциальными темами, долго обсуждая приготовление курицы или визит какой-то тети из Тарту. Заканчивал каждую беседу потомок финно-угорских народов очень нежным эстонским шепотом и поцелуем трубки, чем снискал огромный респект и обнадеживающие взгляды секретарши шефа и даже нашей перфораторщицы — была такая профессия — по совместительству институтской секс-бомбы.

В историю же и на страницы Великих Скрижалей он вошел с тем, что, вручив мне посылку для родственников, настоятельно и долго советовал посетить в Таллинне новомодный рыбный ресторан, где поваром, как он объяснил, трудился любовник его супруги.
«Да, были люди в наше время,
Не то, что нынешнее племя:
Богатыри — не вы!» 

Ресторан в какой-то Рабочий полдень я таки посетил, ничего выдающегося в обжаренной с двух сторон форели и картошке из фритюра не обнаружил, но и не исключил, что в других вопросах, не связанных с рыбными блюдами, в поваре что-то имелось, хотя чести личного знакомства автор удостоен не был.