Дорога к Кривой Иве

Крива ива,
Дуба, клен,
Шуга-юга,
Вышел вон!   

Считалка   


Меня обманули — не взяли с собой на реку. Васька сказал: "Смотри, какая улитка", а сам вылез в окно и исчез. Другие пацаны убежали еще раньше. Они собирались к Кривой Иве, я много раз о ней слышал и даже знал, как правильно прыгать с неё в воду. И, конечно, побежал следом, хотя и не представлял, где это, даже приблизительно, надеясь на свежий Васькин след. Я бежал, но Васьки нигде не было видно. Наконец остановился — там, где дорога за последним домом плавно поворачивала двумя рядами деревьев через картофельное поле и упиралась в далекий мираж, зыбкой полоской оторвавшийся от горизонта.

       На повороте разлилась лужа жирного гудрона, растопленная горячим июльским солнцем — лужа большая, блистающая глубокой чернотой. Пройти мимо никак нельзя, не положив плоский камешек на совершенную зеркальную гладь и не посмотрев, как над ним нависнет и потом медленно сомкнется безупречный по форме круг, не знающий жалости.

       В этом черном омуте стоял статуй Сталина с газетой в руке — отражался весь, вместе с единственной тучкой во всем небе. Сталина тогда уже перестали считать вождем, к его ногам неаккуратно свезли битум большими кусками, песок и щебень. И перестали белить известью, статуй стал похож на нашего мельника – все припудрено мукой, кроме носа, который он сморкает в платок.

       Глянув на свое отражение, я услышал писк и увидел увязшего у ног Сталина перепуганного гусенка. Чтобы его достать, нужно сделать шага четыре. Посомневавшись минуту, я шагнул. Горячий гудрон мягко всосал босые ноги, а внизу оказались острые камни! Ступать больно, хуже, чем по сухим колючкам, что растут за речкой, но уже все равно влип, надо идти дальше.

       Еще два шага — гудрона стало больше, внизу он уже вязкий, ноги с трудом тянутся вместе с колкими камнями. Перемазанный смолой гусенок пищит и машет черными крючочками крыльев. Что он может? Укусит? Все же лучше брать его сзади.

       Под трепещущими крыльями птенца что-то бешено колотилось, кто-то очень живучий пробивался наружу сквозь липкий пух. Пытаясь вывернуться и размазывая гудрон лапами, гусенок прилип к моей рубахе, его безумная активность стала полной неожиданностью – что теперь делать, как выбираться? Над нами навис огромный сталинский сапог, прилипший к жаркому бетону. Стоять проще, чем идти – одни камни отвернули острые ребра, другие медленно пролезли между пальцами.

       Стоим.
       А может забраться на постамент, к вождю? С гусенком не получится.
 
       У другого сталинского сапога раскрошились подошва и носок,  высунулась портянка.
 
       Выше – заправленные штаны, потом свернутая трубкой газета в руке, еще выше – толстые усы и нос. Зачем вожди читают газеты, ведь они и так все знают?

       – Эк тебя! – сзади подошел небольшой усатый дядька. Как можно ласковее выматерившись и выдохнув вонючей самокруткой, он вытащил из-под щебня доску, перебросил мостком, вытянул меня за плечи, стараясь держаться подальше на вытянутых руках, поставил в мягкую пыль, спросил чей я, и показал дорогу. Я помчался домой, отлепив склеившегося вареником гусенка, который бросился по дороге впереди меня, тут же вывалялся в пыли и стал невидим.