Дорога к Кривой Иве
Дуба, клён,
Шуга-юга,
Вышел вон!
Меня обманули — не взяли с собой на реку. Васька сказал: «Смотри, какая улитка», а сам вылез в окно и исчез. Другие пацаны убежали ещё раньше. Они собирались к Кривой Иве, я много раз о ней слышал, даже знал, как правильно прыгать с неё в воду. И, конечно, побежал следом, хотя не представлял, где это, даже приблизительно, надеясь лишь на свежий Васькин след. Я бежал, но Васьки нигде не было видно. Наконец остановился — там, где дорога за последним домом плавно поворачивала через картофельное поле, упиралась за двумя рядами деревьев в далёкий мираж, зыбкой полоской оторвавшийся от горизонта.
Слева от поворота разлилась лужа жирного гудрона, растопленного горячим солнцем — лужа большая, блистающая глубокой чернотой. Пройти мимо никак нельзя, не положив плоский камешек на совершенную зеркальную гладь и не посмотрев, как над ним нависнет и потом медленно сомкнётся безупречный по форме круг, не знающий жалости.
В этом чёрном озере стоял статуй Сталина с газетой в руке — отражался весь, вместе с единственной тучкой во всём небе. Сталина тогда уже перестали считать вождём, к его ногам неаккуратно свезли битум большими кусками, песок и щебень. И перестали белить известью — статуй стал похож на нашего мельника — всё припудрено мукой, кроме носа, который он сморкал в платок.
Глянув на своё отражение, я услышал жалобный писк — у ног Сталина увяз перепуганный гусёнок, вывалявшийся чучелкой по самую шею, и на птицу уже не похожий. Блестящее пальто было ему не по росту и свисало сосульками. Если сейчас уйду, он сам не сумеет выбраться. А чтобы достать несчастного, нужно сделать в луже шага четыре, а потом ещё четырьмя шагами вернуться. Постояв немного, я понял, что уйти уже нельзя, и шагнул. Горячий гудрон мягко всосал ступни, подложив внизу неожиданно острые камни. Ступать больно, хуже, чем по сухим колючкам, что растут за речкой, но уже всё равно влип, надо идти дальше.
Ещё два шага — гудрона больше, внизу он уже вязкий, ноги с трудом тянутся вместе с колкими камнями. Перемазанный смолой гусёнок пищит, машет чёрными крючочками крыльев. Что он может? Укусит? Всё же лучше брать его сзади.
Под трепещущими крыльями птенца что-то бешено колотилось, кто-то очень живучий пробивался наружу сквозь липкий пух. Пытаясь вывернуться и размазывая гудрон лапами, гусёнок прилип к моей рубахе, его безумная вертлявость всё спутала: что теперь делать, как выбираться? Над нами навис огромный сталинский сапог, прилипший к жаркому бетону. Стоять проще, чем идти — одни камни отвернули острые рёбра, другие медленно продвигались между пальцами.
Стоим.
А может забраться на постамент, к статую? С гусёнком не получится.
У другого сталинского сапога раскрошились подошва и носок, высунулась портянка.
Выше — заправленные штаны, потом свёрнутая трубкой газета в руке, ещё выше — толстые усы и нос. Зачем вожди читают газеты, ведь они и так всё знают?
— Эк тебя! — сзади подошёл небольшой усатый дядька. Как можно ласковее выматерившись и выдохнув вонючей самокруткой, он вытащил из-под щебня доску, перебросил мостком, поднял меня за плечи, стараясь держаться подальше на вытянутых руках, поставил в мягкую пыль, спросил, чей я, и показал дорогу. Я помчался домой, отлепив склеившегося вареником гусёнка, который бросился по дороге впереди меня, тут же вывалялся в пыли, стал невидим.
Свидетельство о публикации №226072900440