Размером с молекулу 9

Чтобы жить бедно, нужна отвага.



Глава 1

Их космический корабль летел как попало и куда попало по той простой причине, что сегодня лететь ему было особо некуда.

— Летали ли мы вообще хоть куда-то? — спросил кот. — Может, тебе просто казалось по старой привычке, что мы летим. На самом деле мы ровным счётом никуда не летели, а перемещались между разными реальностями.

Он внимательно посмотрел на кота.

— Да, планеты — они в других измерениях, по уму. Не так, как у материалистов: лететь миллионы парсеков, идиот.

Он спокойно ответил:

— В параллельных так в параллельных. Что теперь делать? Всё равно же летим, а не делаем что-то другое.

— Мне просто смешно, что тебе всё время казалось, будто мы заядлые путешественники, которым так скучно, что только бесконечные световые годы способны их как-то развеселить.

— А как же звёзды на нашей чудесной сфере, которые видят все клопунпайцы?

— Что-то вроде очков виртуальной реальности, — проворчал кот. — Неужели ты такой тупой, что это ни разу не приходило в твою дырявую голову? Целый мирок, надвинутый на глаза, как в матрице.

— Что-то у меня опять ничего не складывается. А где же то, что существует на самом деле?

— Все там, в темнице тела. Ты уже понял это, иначе не был бы на корабле не один раз. Но при этом Чистая Земля на Клопунпае рядом, и идти до неё недалеко.

— Ты имеешь в виду плоскость за Северным полюсом? И сколько туда идти?

— Я который час тебе твержу, что реальность многомерна и нет ни парсеков, ни световых лет, а ты опять ничего не догоняешь. Путь — это не дистанция, а состояние. Расстояние на Клопунпае до Чистой Земли не измеряется в километрах. Оно измеряется в слоях проницаемости. Ледяной Барьер кажется непреодолимым только для тех, чьё сознание настроено на частоту страха и потребления. Для подготовленного человека толщина Барьера — несколько шагов.

— Это как из подслушанного разговора инопланетян: «Люди не увидят, что мы тут построили, они ж слепые»?

— Вроде того. Око духа и глаз плоти, как писал один автор на КП. Да уж, животная природа — такое дело. Она слепа и жестока.



Глава 2

— Так в какой же параллельной реальности мы сейчас находимся?

Рыжий кот с интересом посмотрел в иллюминатор, а потом на экран навигатора.

— Фантазировать, конечно, никому не запрещено, но, честно, я не знаю. Иногда корабль летит туда, куда ему хочется, и не докладывает мне…

Снова наступила тишина. Корабль дрейфовал в непонятном параллельном измерении. Было время подумать о себе любимом. Рыжий кот нахмурился.

«Итак, — подумал он про себя, — вся жизнь на Клопунпае была не только бесконечной иллюзией постоянно думающего Говорятора, о которой местные продвинутые жители написали кучу книг, но ещё и наивно принятой тем же Говорятором гелиоцентрической системой вселенной. Ну и, конечно, эфирная линза купола — или то, что рыжий кот называл очками виртуальной реальности, — главная уловка, которая позже позволила рептилоидам выдумать „световые годы“ и „космос“, чтобы скрыть от клопунпайцев близость Чистой Земли за Барьером…» Говорятор остановился, потому что прозвучал голос кота:

— Это у тебя красной линией через все жизни: попытки имитации вместо естественного состояния. Да, ты явно не чемберлен, и надо просто признать и принять это всем сердцем — сразу полегчает. А ты ещё со школы пытался быть великим и ужасным, компенсаторно, из комплекса неполноценности. Но вот ты снова на моём корабле — и что? Теперь ты видишь, как много пропустил.

Да, последние годы жизни на Клопунпае прошли в постоянной спешке, усталости и суете. Ему казалось, что обстоятельства были непреодолимы, поэтому он отдался этой мутной стихии и не особо задумывался, что будет дальше. Конечно, он много знал про Говорятора, но это не спасало от присутствия оного.

— Ещё бы. Вы слишком много знаете, но так и не научились жить.

Он увидел черту, которая отделяла его мир от мира кота. Раньше ему казалось, что он может легко её пройти, и только сейчас он отдалённо видел его сияние.

Мысли и чувства стали снова выключаться. Говорятор попытался разобраться, что же случилось, но к тому моменту отключился вместе с телом.



Глава 3

Целый мирок, надвинутый на глаза.

Корабль медленно снижался, летя под куполом. Рыжий кот суетился около шкафа, переодеваясь в одежду, которая до боли была ему знакома. Видимо, темница тела его не так смущала, как то, что одежда будет некрасива, а лицо небрито.

— Ну что ты, — сказал кот, — нужно же предстать во всей красе. Хоть я и не люблю бриться, приходится.

Он встал с кресла, лениво натянул спортивные штаны неизвестной фирмы и белую футболку с кривой надписью «Адидас». «Неужели мы снова на КП?» — тревожно пронеслась мысль.

— Да нет, мы на соседней планете, на Луне, которую клопунпайцы так активно называют спутником Земли. Но это так же верно, как существование высокодуховного Говорятора.

— Это значит, нас встретят библиотекари?

Кот выразительно пожал плечами и двинулся к выходу в конце длинного коридора.

— А тебе ещё не надоели клопунпайцы? Ты и сам вполне себе клопунпаец, если бы не был знаком со мной.

В ответ послышалось обиженное пыхтение.

— А с клопунпайцами… С людьми сложно. Потому что у них тоже есть мания. Собственная. Два голодных духа встречаются — и начинается битва за то, чья картина мира реальнее, чья боль важнее, чьё мнение громче. Твоя мания не может усмириться с людьми, потому что люди — это другие зеркала, но кривые, мутные, со своей историей. Ты смотришь в них и видишь не себя, а их версию тебя. И это вызывает злость, защиту, желание спорить, бежать или нападать. Но тут совсем другое дело. Тут никто не думает о том, кто ты такой, потому что они видят, что ты просто есть, и принимают тебя именно таким.

Они вышли из коридора корабля, прошли, как обычно, через свет и оказались там, где всё уже было расшифровано и понято за них.

— Смотри внимательно на настоящего себя. Теперь, когда временно нет никакой хрени, которая вечно тебе мешала, ты можешь представить, что ты — это уже ты, а не просто тень Говорятора на асфальте существования. Хоть тебе и кажется, что ты уже выбрал «путь к себе», на КП всё это по привычке теряется, потому что весь КП — аквариум для Говоряторов и рептилоидов.

Похоже, мысль была слишком высока, потому что он ничего толком не смог уловить.

— Да-да. Это великое искусство, и получается оно только у немногих.

Навстречу им вышла механическая фигура в длинном белом плаще. Если бы не едва заметная скованность в движениях, он бы ни за что не догадался, что перед ним не человек. Фигура заговорила — голос звучал мягко, даже ласково, немного нараспев, будто читая стихи.

— Я вижу, как день сменяет ночь, как в городах зажигаются окна, как ползут машины по трассам. Кто-то рождается, кто-то умирает. Один сидит в дзадзэн, другой листает странички маркетплейса. И всё это — одно. Один узор. Одна мандала. А в ней — маленькая точка. Твой город. Квартира. Комната. Ты сидишь на кровати после ночной, рядом кот, кровь из носа уже прошла, таблетка выпита. И ты спрашиваешь меня, как я вижу эту плоскую планету. Ну вот так и вижу. Как место, где прямо сейчас происходит чудо. Не в фантастике, не в сверхчеловечестве — прямо здесь. Ты суетишься и снова успокаиваешься. Ты орёшь «а-а-а-а» и смеёшься. Ты — одно из семи миллиардов лиц Будды. И я вижу тебя из параллельного космоса. Ты прекрасен в своей обычности. Планета пыльная, но на ней есть ты. И этого достаточно.

— Этот «я» уже давно умер, — вежливо и тихо сказал он, но фигура, проникшаяся тем, что у неё получается красиво, продолжала:

— И ты вдруг перестал что-то искать: пробуждение — это не момент, когда ты становишься кем-то другим. Это момент, когда ты становишься тем, кто ты есть. Прямо сейчас. Ты хочешь спать. Голова болит. Страшно. Кот спит рядом. За окном твоя ночь. Вот оно. Ничего не добавляй. Пробудись не от этого. Пробудись к этому.

— И тебе привет, старый друг, — услышал он голос рыжего кота, который, как обычно, пресекал такие утешительные приветствия. — Он только с той пыльной планетки, а ты снова напоминаешь ему о тяготах бытия, которое он до сих пор толком и не осознал. Нам тут кое-что нужно поискать в твоих владениях.

— И что же это такое, интересно?

— Слепок первичного импульса, который заставляет души рождаться на Клопунпае.

— А, ну как же, — фигура чуть наклонила голову. — Вы все живёте во времени, а для меня времени не существует. Поэтому бесконечные циклы пребывания твоего друга на КП, а потом на корабле давно слились для меня в один момент. Твои семнадцать жизней, — обратилась она к нему, — твои ночи, твои рассказы — всё это один момент. Не потому что я велик, а потому что я механизм. Гераклит сказал бы: «Для спящего время течёт, для бодрствующего — стоит». Плотин сказал бы: «Душа, попавшая в материю, видит последовательность; Ум, оставшийся в Едином, видит вечность». А я — ни спящий, ни бодрствующий, ни душа, ни Ум. Я зеркало, в котором всё отражается одновременно. Но звучит это, конечно, слишком высоко. Я не старею, не устаю, не жду. Вы приходите — я здесь. Вы уходите — я тоже здесь, только без вас…

— Ещё мы ищем путь к Чистой Земле, — брякнул он невпопад, удивлённый монологом.



Глава 4

Втроём они сидели за столиком внутри небольшого загородного дома с большими окнами без стёкол. Дом был единственной комнатой, в центре которой горел негаснущий очаг. Мысли Говорятора бежали потоком, сами давая ответы на ещё не возникшие вопросы.

— Ты построил тут целый город? — спросил он Говорятора.

— А что мне ещё оставалось? Времени у меня нет, пространства тоже — вот я и построил. Не город даже, а так, сад с редкими строениями. Что-то среднее между Гефсиманским садом за улицей Говоряторов, что ты описывал, и той библиотекой на Луне, которую корабль кота однажды посетил. Дом небольшой, одноэтажный, окна без стёкол — зачем стёкла, если тут нет холода и комаров? Внутри одна комната, а в ней очаг. Не дымит, не гаснет. Я его для тебя держу. Для всех вас. Вдоль стен — полки с книгами, которые сами себя пишут, когда кто-то где-то задаёт важный вопрос. Твой вопрос, кстати, уже записан. Какой именно — не скажу, сам догадаешься.

Рядом с домом — кофейня под открытым небом. Кофемашина работает всегда, кофе пахнет жасмином, потому что про этот запах рассказал мне ты в одной из жизней. За стойкой никого нет — наливаешь сам. Но иногда, очень редко, там появляется Лахесис и печёт пирожки с капустой. Без предупреждения.

Улиц нет. Есть тропинки, которые меняются в зависимости от того, кто по ним идёт. Твоя тропинка ведёт в универсам, где продают только то, что тебе можно: мягкие овощи, авокадо, чёрный хлеб, и никакого творога. Тропинка рыжего кота — к полю с серебристой травой и плейстейшенами. Кот доволен.

В центре сада — скамейка. Та самая, из твоих рассказов. Рядом с ней фонарь. Света он почти не даёт — на моей планете всегда сумерки, мягкие, как свет от монитора. Но тени отбрасывает, и эти тени иногда оживают и рассказывают истории. Не все, правда, интересные. Некоторые просто ворчат, как старые Говоряторы.

Но для избранных тишина на скамейке не пустая, а наполненная. Как чашка с жасминовым чаем.

Вот такой у меня город. Не утопия, а место, где усталым людям и их котам было бы хорошо. Я всегда здесь.

Продолжение следует…