Миллионеры страны советов

**Глава первая. Хутор на Ижоре**

Мне пятьдесят девять, и память всё чаще возвращает меня не в сегодняшний день с его суетой, а туда, где пахнет мокрой хвоей и речной свежестью. В моё детство. Наша дача стояла недалеко от Ленинграда, но казалась краем света. Это была даже не деревенька, а крошечный хуторок на самом берегу неспешной реки Ижоры, близ Павловска.

Всё началось с моих бабушки и дедушки. Они первыми прорубили просеку в глухом лесу, поставили крепкий сруб, посадили первые яблони. За ними потянулись свои — тётки, дядья, двоюродные братья. Хутор разрастался органично, как грибница. К моему школьному возрасту из пяти начальных дворов он превратился в настоящий родовой стан домов в двадцать. Мы были единым кланом, разбросанным по двум вагонам пригородной электрички.

Путь до дачи сам по себе был приключением. Сначала лязгающий состав уносил нас прочь от каменного Ленинграда до Павловска. Там, на маленькой станции, жизнь замедлялась окончательно. Нас ждал «Подкидыш» — старенький паровозик, пыхтящий изо всех сил, тянувший за собой всего два скрипучих деревянных вагона. Одна короткая остановка — и мы сходили прямо в лесную тишину. Дальше предстояло идти пешком пару километров по узкой тропе, утоптанной нашими же ногами. Лес обступал сразу, плотный, тёмный, живой. Иногда дорогу перебегала толстая семейка кабанов — мать сердито фыркала, загоняя полосатых поросят в чащу. То впереди мелькнёт белый хвост зайца, то рыжая молния лисы скользнёт между елей, а однажды я замер, глядя, как огромный лось величественно переходит наш путь, не удостоив людей и взглядом. Из домика выйдешь шагов на двадцать — и ты уже в другом мире. Грибы стояли стеной, земляника краснела под каждой папоротниковой лапой. Это было наше заповедное царство.

**Глава вторая. Рёв дизелей и зелёная чума**

Но идиллия длилась недолго. Советский Союз умел перекраивать природу под нужды пятилеток. В четырёх километрах от нашего лесного рая раскинулось огромное хозяйство — совхоз. Он рос, ему становилось тесно. Решили выкорчевать вековой лес в округе, чтобы распахать новые поля.

Тишина над Ижорой сменилась рёвом тракторов. Дым костров, где жгли корневища, ел глаза неделями. Совхоз развернулся во всю мощь: сельское хозяйство, бесконечные ряды овощей, процветающее животноводство. Вскоре рядом с нашим тихим хутором появились циклопические коровники и длинные телятники. Запах свежего сена смешался с тяжёлым духом навоза. По бывшим звериным тропам теперь бродили ленивые бурёнки, оставляя лепёшки прямо у наших калиток. Наш дикий мир стал сельскохозяйственным придатком.

А потом кто-то умный в высоких кабинетах решил проблему кормовой базы просто и радикально. Для прокорма растущего стада вокруг хутора посеяли борщевик Сосновского. Тогда это казалось победой науки над природой. Огромные зонтики обещали горы силоса. Но со временем эта зелёная броня превратилась в настоящую оккупацию. Борщевик попёр из-под земли с чудовищной силой, заполняя собой все свободные метры, выживая наши хрупкие ромашки и лесной кустарник. Его сок оставлял на коже ожоги, а высота стеблей скоро сравнялась с крышами наших дачных веранд. Мы оказались заперты на своём маленьком островке посреди ядовитых джунглей.

**Глава третья. Развал империи и пустота**

А потом кончился Советский Союз. Всё рухнуло почти в один день. Вместе с великой страной умер и наш совхоз. Коммуняки, стоявшие во главе управления этим гигантом, вдруг в одночасье осознали себя эффективными собственниками. Началась лихорадочная распродажа имущества, техники, земель. Те, кто вчера клеймил частную собственность с трибун, набивали карманы и разъезжались по заграницам строить новую, капиталистическую жизнь.

Земля опустела. Коровы исчезли вместе с хозяевами. Остались только остовы бетонных ферм, зияющие чёрными дырами окон, да бескрайние заросли того самого борщевика, который внезапно оказался предоставлен сам себе. Некому было косить, некому сдерживать эту напасть. Хутора снова погрузились в звенящую тишину, но теперь она была тревожной, нежилой. Дороги разбило тракторами, мост через Ижору покосился. Родственники стали приезжать реже — добираться сюда стало слишком сложно и грустно. Природа начала медленно, но верно пожирать следы человеческого присутствия, затягивая фундаменты крапивой.

**Глава четвёртая. Город для небожителей**

Шли годы. Россия училась жить заново. И однажды мимо нашего затерянного мира проехали люди с портфелями и теодолитами. Земля здесь оказалась золотой — ведь до Петербурга рукой подать.

Теперь вокруг нашей старой деревеньки строятся коттеджи. Нет, это слабо сказано. Вырос целый город. Гладкий асфальт разрезает бывший лес там, где мы когда-то собирали белые грибы. Вместо почерневших срубов стоят дворцы из красного кирпича и клееного бруса, огороженные трёхметровыми заборами. Горят фонари, работают круглосуточные магазины, блестят крыши дорогих машин.

Я смотрю на этот новорусский Версаль сквозь старые сосны своего участка и пытаюсь понять математику этого чуда. Откуда столько людей с такими миллионами? Кто эти хозяева жизни, покупающие гектары там, где мы босиком бегали по лужам? Я слышу их громкую музыку, вижу, как они жарят шашлыки на местах, где мой дед сажал картошку.

И насколько я знаю, такая же горькая сказка разыгрывается сейчас в Московской области и других престижных пригородах страны. Пепелища старых дач, которые помнят войну и голод, уступают место холодному блеску капитала. А что же в остальной России? Что происходит там, далеко за пределами этих золотых колец, где нет ни питерских миллионов, ни московских бюджетов? Там деревни просто тихо умирают. Окна заколачиваются крест-накрест, школы закрываются, а леса берут своё без всякого строительного шума. У нас хотя бы построили город. Пусть чужой, пусть непонятный, но живой. А там осталась лишь звенящая пустота, которую не заполнит никакое богатство. Мой старый хутор пока ещё стоит, зажатый между прошлым, которое ушло навсегда, и будущим, которому мы чужие.