Карачаровская встреча

      У каждого из нас есть милые сердцу уголки, куда мы возвращаемся вновь и вновь в своих воспоминаниях.
Дом отдыха «Карачарово» — бывшее имение князя Григория Григорьевича Гагарина, известного графика и живописца расположен в красивейшем месте на берегу реки Волги, где воды текут плавно, а плеск воды тише моего дыхания. Сразу и не разберёшь, в какую сторону она несёт свои воды, - в направлении городишка Конаково либо в сторону города Тверь.
     Украшением пансионата является Карачаровский парк — рукотворная работа садовника из Англии, приглашённого князем Григорием Гагариным: разбит он по принципу Гайд-парка. От центральной его клумбы, словно лучи солнца, бегут к горизонту аллеи, нигде не пересекаясь!
     Каждая аллея имеет своё лицо: берёзовая, липовая, ясеневая. В конце аллеи отдыхающего встречает либо парковая скульптура или деревянный идол в виде лешего, либо резная скамья и уютная беседка, где не раз вели беседы Борис Петрович Розанов — директор Карачаровского дома отдыха — племянник писателя — путешественника и землепроходца Ивана Сергеевича Соколова – Микитова с писателем Владимиром Солоухиным. Пятьдесят пять аллей восторгали нас — приезжих своей неповторимостью. Основных аллей было восемь.
     В берёзовой аллее от рассвета до заката не смолкали соловьи: отдыхающие окрестили её соловьиной рощей!
Июль. Время цветения лип. Запах липового цвета, настоянный на утренних росах, источал божественный аромат на липовой аллее.
     Вековые кряжистые дубы восторгали мощью: тянули свои раскидистые лапы ввысь и навстречу прохожим, гуляющим по дубовой аллее.
     Осинки никогда не молчали, - их листья дрожали даже при малейшем дуновении ветерка, создавая шум. По осиновой аллее в уединении любил гулять писатель Владимир Солоухин.
     Долговязые вязы смотрели вслед прохожим молча, провожая каждого взглядом на вязовой аллее. Днём здесь — немая тишина! Зато ночью, в полнолуние, в Марьином пруду позади вязов хохотали кикиморы и ухали филины.
     Еловая аллея ловила восторженные взоры отдыхающих, поскольку именно здесь, над могучими раскидистыми елями и высокими соснами в поднебесье слышалось пение жаворонков. Ранним утром мы с моей соседкой по комнате спешили сюда, чтобы услышать первыми пение дивных пташек, а вечерами — вдыхать пьянящие запахи хвои.
     В один из дней выходя из вестибюля корпуса, я в дверях столкнулась с голубоглазым мужчиной, крепкого телосложения, высокого роста, полноватого, с тростью в руках.
— Извините, девушка, я задумался!- сказал он, сделав шаг назад, пропуская меня к выходу, и тяжело ступая по кафелю, опираясь на трость, вошёл в фойе и направился к свободному столику с шахматной доской.
     Выйдя на улицу, я села на лавочку напротив входа в корпус в ожидании моей соседки по комнате Марины Иосифовны, с которой мы за два дня исходили все аллеи, изучив их вдоль и поперёк. Ко мне подсел мужчина лет пятидесяти. Он спросил:
— Девушка, а знаете ли вы, с кем столкнулись на выходе из корпуса?
— Нет. А почему я должна знать его?— удивлённо, вопросом на вопрос ответила я.
— Так это же Владимир Солоухин, известный советский писатель и поэт, видный представитель «деревенской прозы». А живёт он в «Карачаровском» домике. У нас в корпусе есть большая библиотека. Вам сам Бог велел ознакомиться с его трудами, ведь не зря же вы с ним лбами столкнулись?
— Смеётесь? Я ему по пуп, а вы — лбами!
     К нам подошла Марина Иосифовна, поздоровалась с незнакомцем. Мужчина любезно предложил нам прогуляться до «Карачаровского» домика, где гостил Владимир Солоухин.
     Ничего необычного мы там не увидели. За высоким забором в тени фруктовых деревьев красовался бревенчатый дом. Не было слышно даже лая собаки, хотя на фасаде калитки висела вывеска: «Во дворе злая собака!» За деревянным забором гуляла немая тишина.
     От провожатого мы узнали, что в этом домике жил управляющий имением князя Григория Гагарина, и что домик никогда не пустует: здесь частенько гостят «новомировцы» и известные художники.
     После прогулки я отправилась в библиотеку. Окинув взглядом полку с произведениями Владимира Солоухина, я остановилась на романе «Чёрные доски: записки начинающего коллекционера». В романе, написанном им в 1968 году, он отразил годы лихолетия, когда очерствлённые сердцем люди ломали храмы, перестраивали их под конюшни, а древними иконами забивали оконные проёмы, накрывали ими кадки с квашеной капустой.
     «Чёрные доски» — это не просто записки собирателя икон, это — плач по поруганной Вере и по многовековому укладу жизни русской деревни. Прочитав роман на одном дыхании, я была потрясена обширными познаниями Автора в области Иконописи.
     В своей работе Владимир Солоухин заставил меня, молоденькую девушку, задуматься: как наш боголюбивый русский народ позволил лишить себя собственной святыни?
     На следующий день я бабочкой впорхнула в библиотечный зал. На сей раз мой взгляд упал на «Письма из русского музея», написанные Владимиром Солоухиным в 1966 году. В беседке на берегу Волги я взахлёб читала и восторгалась тем, что Автор, противник авангарда, как заправский искусствовед, с любовью описывал полотна выдающихся русских художников, рассказывая историю создания их картин, и резко делал выпад в сторону Малевича:
— «ВЫ только вообразите обстановку, - писал он: Серов, Врубель, Рерих, Нестеров — все ищут, мучаются, находят. Разный колорит, разная философия, разная степень экспрессии. И вдруг приходит человек и выставляет три чёрных пятна, которые под силу намалевать даже ребёнку.
     Вы скажите, - бунт, взрыв, перчатка к ногам, плевок в лицо. Допустим. Но бунтовать может художник, освоивший и исчерпавший все возможные средства выразительности и разуверившийся в них. Но имеет ли право на бунт человек, не научившийся обыкновенному рисованию?»
     Лишь четыре года спустя я увижу картину Малевича «Чёрный квадрат» в музее Чюрлёниса в Каунасе и вспомню слова Владимира Алексеевича. Как же он был прав в своей оценке картины!
     Солоухин с восторгом писал о Ленинграде и протестовал против переименования городов и улиц, сноса исторических памятников и разграбления церквей, запрета литературных произведений и авторов, многолетнего очернения имён, составивших гордость России.
     В эпоху строжайшей цензуры Солоухин аргументируя фактами, негативно отзывался о событиях первых лет советской власти как о подлинном геноциде русского народа:
— "Может быть, и можно потом восстановить храмы и дворцы, вырастить леса, очистить реки, можно не пожалеть даже об опустошенных выеденных недрах. Но никто и никогда не вернет народу его уничтоженного генетического фонда, ушедшего в хлюпающие грязью, поспешно вырытые рвы, куда положили десятки миллионов лучших по выбору, по генетическому именно отбору россиян…
     Генетический урон невосполним, и это есть самое печальное последствие того явления, которое мы, захлебываясь от восторга, именуем Великой Октябрьской социалистической революцией".
     Солоухин, монархист по убеждениям, восторгал меня своей смелостью в высказываниях его героев в произведениях!
Он писал, что Россию может спасти только монархия, поскольку монарх будет стараться для своих потомков, чтобы сделать государство сильным, а генсеки, избранные на четыре года, будут разворовывать казну и недра для себя любимых и своих чад.
     Я каждый день видела Владимира Алексеевича в холле нашего корпуса, сидевшего за шахматной доской спиной к выходу. Он обдумывал очередной ход, не обращая внимания ни на кого. Иногда к нему подсаживались любители шахмат, но чаще он играл сам против себя. Занятно было смотреть на это со стороны. Если же игральные столики были заняты, то Владимир Алексеевич играл на напольной шахматной доске, переставляя фигуры массивной тростью.
     Мы с Надеждой Иосифовной каждое утро здоровались с ним, он отвечал нам кивком головы. Она шла на процедуры, а я в библиотеку. Прочитав автобиографическую повесть «Приговор» я разглядела ещё одну грань талантливого писателя — силу духа русского человека родом из глубинки!
     Однако в моей голове не укладывался образ человека, - внешне похожего на председателя колхоза с нарочитым оканьем и лёгкой шепелявинкой, и писателя — собирателя икон, носившего на безымянном пальце левой руки перстень из пятирублёвой золотой монеты, на которой был отчеканен профиль царя Николая Второго.
     Ознакомившись с трудами Владимира Алексеевича, я увидела в нём человека широких взглядов и прекрасной души. Это не выглядело, как вывеска, и в то же время — не скрывалась за ширмой не многословия.
    Родился однажды человек со светлым даром — умением описать русскую природу, запечатлев её красоту на бумаге и способностью направить внимание читателя на душевность русского человека. И этот человеческий гений тратил свой дар на то, чтобы заставить нас — молодых людей, и не очень, оторваться от привычного образа жизни и заглянуть в небеса, чтобы увидеть там отблеск божественного света.
     Дни мелькали, как солнечные лучи на шторах в ясную погоду. Три недели пролетели как один день: насыщенный, эмоциональный, восторженный!
     В день отъезда я не увидела Владимира Алексеевича в фойе, сидящим за столиком с шахматной доской. Я покидала Карачарово с лёгкой грустью в надежде, что когда-нибудь вернусь в любимую «обитель» писателя Солоухина. И очень сожалела о том, что постеснялась подойти к Владимиру Алексеевичу и поблагодарить его за стихотворение, царапающее мою душу своей невыносимо горькой правдой:
                * * *
Когда Россию захватили
и на растленье обрекли,
не все России изменили,
не все в предатели пошли.

И забивались тюрьмы теми,
в ком были живы долг и честь.
Их поглощали мрак и темень,
им ни числа, ни меры несть.

Стреляли гордых, добрых, честных,
чтоб, захватив, упрочить власть.
В глухих подвалах повсеместно
кровища русская лилась.

Всё для захватчиков годилось –
враньё газет, обман, подлог.
Когда бы раньше я родился,
и я б тогда погибнуть мог.

Когда, вселяя тень надежды,
наперевес неся штыки,
в почти сияющих одеждах
шли Белой гвардии полки,

а пулемёты их косили,
и кровь хлестала, как вода,
я мог погибнуть за Россию,
но не было меня тогда.

Когда (ах, просто, как и мудро)
и день, и ночь, и ночь и день
крестьян везли в тайгу и тундру
из всех российских деревень,

от всех черёмух, лип и клёнов,
от речек, льющихся светло,
чтобы пятнадцать миллионов
крестьян российских полегло.

Когда, чтоб кость народу кинуть,
назвали это — «перегиб»,
я – русский мальчик – мог погибнуть
и лишь случайно не погиб.

Я тот, кто, как ни странно, вышел
почти сухим из кутерьмы,
кто уцелел, остался, выжил
без лагерей и без тюрьмы.

Что ж, вспоминать ли нам под вечер,
в передзакатный этот час,
как, души русские, калеча,
подонков делали из нас?

Иль противостоя железу
и мраку противостоя,
осознавать светло и трезво:
приходит очередь моя.

Как волку, вырваться из круга,
ни чувств, ни мыслей не тая.
Прости меня, моя подруга,
настала очередь моя.

Я поднимаюсь, как на бруствер,
на фоне трусов и хамья.
Не надо слёз, не надо грусти –
сегодня очередь моя!