Глава XIII Как Петька тёщу сплавлял

Об избавлении мечтая
От тёщиных суровых глаз,
Он план придумал, но не чаял,
Чем обернётся «Тёщесплав».

А тем временем на другом конце Любавинского района, в деревне Малые Кошки, зрела драма, достойная пера самого Шекспира, если бы тот вдруг переехал в Любавино и, несмотря на окружающую его цивилизацию, писал бы своим любимым гусиным пером, макая его в местный самогон.

Петька Рогов — человек, как вы уже знаете, с задатками тонкого стратега и партизана в одном флаконе, — развернул бурную деятельность по подготовке своей «драгоценной» тёщи к великому переселению. А именно — к переезду к Петру Семёновичу, который, между прочим, имел трёхкомнатную квартиру в самом центре Любавино и уже вовсю увивался вокруг Петькиной тёщи, аки шершень вокруг цветка. Или, если угодно, как мотылёк вокруг лампочки — только мотылёк тот был размером с добрый кулак, да и лампочка, чего греха таить, была ещё та.

Тёща, женщина с нюхом на подвох, обострённым до степени локатора ПВО, чуяла: пахнет жареным. Её не то, чтобы выпроваживали — её настойчиво и неотвратимо сплавляли из родного насиженного гнезда. И что обидно, дражайший наш читатель, сама-то она была обеими руками за переезд! Городская жизнь, удобства, парк, супермаркет под боком — мечта, а не жизнь на шестом десятке. Но принцип, штука такая: если предложение исходит от зятя, то хоть райские кущи обещай — подавись ты своим раем, а я лучше в аду, но, чтобы было по-моему, и чтобы ты знал, что я тут, назло тебе, мучаюсь! И понеслось: Зинаида Ивановна артачилась, словно старый осёл, который категорически отказывался замечать свежую морковку, даже когда её ему под нос совали.

Петька, видя такое дело, решил брать не уговорами, а хитростью. В ход пошли подставы и прочие пакости — от которых, по его замыслу, тёща должна была созреть быстрее жимолости и добровольно бежать к Петру Семёновичу, не оглядываясь, подхватив узелок с пожитками. Петька с братом Андрюхой даже нечто вроде соревнования между собой устроили: кто быстрее придумает такой прикол, дабы Зинаида Ивановна, не прощаясь, но плюясь, упорхнула в сторону центра Любавино, словно перелётная птица, заслышавшая зов юга.

Петька хорошо понимал: второй такой случай навряд ли подвернётся. Влюбaaaaaaлённый по уши подполковник в отставке с шикарной трёшкой в центре, жаждущий этот ужас в женском обличье в супружницы, — это вам не хухры-мухры. Это, мать его, джекпот. По-крупному.

И тут Андрюха выдал идею. Гениальную — как всегда. Где-то вычитал он про розыгрыш с зеркалом в деревенском туалете. В том самом, знаете, классическом, деревянном, с вырезанным сердечком на двери. Суть была проста: крепишь зеркало напротив входа, вечереет, тёща открывает дверь — а там... портал. Бездна. Отражение собственной, мать её, сущности. И главное — непонятно: то ли это она в туалет зашла, или это параллельная реальность навстречу к ней шагнула, и сейчас оттуда вылезет чёрт с рогами и потребует отчитаться за все грехи. Кайф! Аж дух захватывает.

Петька эту идею заценил. На местной помойке — этом удивительном месте, где деревенские жители находят всё от прошлогоднего валенка до библиотеки классиков мировой литературы, — отыскался шикарный экземпляр зеркала почти в человеческий рост. Кряхтя и чертыхаясь, приволок он его к туалету, установил, отрегулировал угол — чтобы открывающему дверь показалось: сейчас навстречу вылетит нечто с того света. С перекошенной рожей и распростёртыми объятиями.

Но Зинаиду Ивановну, как назло, в тот вечер сначала в огород потянуло, потом к соседке, потом ещё куда-то. В общем, не шла она в туалет, хоть ты тресни, хоть ты лопни, хоть ты на фиг изойди.

Настёну он предупредил, чтобы пользовалась строго домашним унитазом. Уличный туалет пока на ремонте. А Зинаида Ивановна всегда предпочитала уличный, только если не ночью вставать приходилось по нужде.

Петька замаялся ждать. Прилёг на летней кухне на диванчике. Само собой, его от этих дневных трудов разморило. Спит и видит сны, как тёща уже грузит вещи в «Волгу» Петра Семёновича и, пуская скупую слезу, машет ладошкой — прощается на долгие годы, а может, и навеки. От таких сновидений у него по лицу расползлась широченная счастливая улыбка, прямо до ушей, как у чеширского кота — только с куда более корыстным подтекстом.

И тут, надо же такому случиться: озяб он до самых печёнок, отчего и проснулся. И тут же организм его настоятельно потребовал посетить то самое заведение, где он для тёщи сюрприз уготовил. Спросонья, как вы знаете, мозги работают из рук вон плохо. Никакой связи между недавними приготовлениями и текущей надобностью Петькина голова не установила. Бурча на ходу проклятия и приплясывая от нетерпения, он подлетел к туалету и, движимый исключительно физиологией, решительно распахнул дверь этого заведения...

И вот, как говорится, наступил звёздный час бумеранга, который, как известно, возвращается всегда не в самый подходящий момент. С противоположной стороны на него прыгает какой-то непонятный мужик — лохматый, страшный, с вытаращенными глазами, а позади мужика — улица с домами и кустарниками, вся как на ладони! Петька гаркнул не своим голосом, шарахнулся назад, потерял равновесие и, совершив в воздухе странный жест ногами, рухнул на грядки перед туалетом, прямо в пожухлую ботву.

В последний момент оклемался и понял: это ж он сам, родимый! Зеркало-то установил — и себя в нём спросонья не узнал. Дурак дураком. Чуть было не обделался, что было бы полным фиаско, учитывая место действия.

— Ну, Петя, — прошептал он себе под нос, с трудом поднимаясь на ноги и отряхивая ботву, — ну ты и отжёг!

Чертыхаясь и разговаривая сам с собой непечатными словами, Петька кое-как справил свою нужду, то и дело косясь на стеклянного двойника. Потом представил, что будет с его любимой тёщей — как она, вся в своём бескомпромиссном великолепии, наткнётся на собственное отражение, — и, довольно похихикивая, отправился домой. Ужинать уже давно пора было.

А тут нелёгкая и Зинаиду Ивановну принесла. Петька, свято веря, что удача улыбается только настойчивым, заради такого дела даже ужин отложил. Замер в сторонке у калитки, почтительно уступив дорогу женщине всей его жизни и, по совместительству, главному камню преткновения на пути к своему счастью. Зинаида Ивановна, как всегда, проходя мимо, буркнула что-то в его сторону — не то «здравствуй», не то «чтоб ты провалился», — и свернула к туалету, гордо и величаво неся себя любимую, будто не по нужде шла, а как минимум на коронацию.

Осенний вечер уже окончательно опустился на деревеньку. Сумрак окутал всё пространство, придавая знакомым предметам зловещие, фантасмагорические очертания. Идеальная деревенская тишина, которая бывает только перед самым носом у катастрофы, нарушалась лишь пением сверчков да редким лаем собак, которые, казалось, тоже затаили дыхание в предчувствии чего-то неладного.

Тёщин силуэт просматривался отлично: коренастый, решительный, не терпящий возражений. Она, как всегда, открыла дверь по-хозяйски, с размаху. Занесла ногу… замерла… постояла в исступлённом состоянии секунду, другую, третью… Издала короткий, громогласный звук, похожий на лай раненого тюленя… и с воем похожим на трубный глас перед апокалипсисом мелкой трусцой рванула к дому, снеся тараном Петьку в цветочную клумбу. Ей было не до зятя. Она его даже не заметила.

Тот зажал рот обеими ладонями, чтобы его неконтролируемое, дикое, почти неприличное счастье не вырвалось наружу раньше времени и сразу же рванул в туалет, дабы ликвидировать все следы своего преступления, то бишь зеркало, пока тёща пребывала в глубокой панике. Спрятал улику в сарае, и направился в дом, на ходу строя скорбную мину.

Долго Зинаида Ивановна не могла объяснить, что же с нею стряслось. Петька, глядя честными глазами, заикнулся о знаках судьбы. Настя его горячо поддержала, ибо интуиция подсказывала: что-то здесь не чисто. Зинаида Ивановна крепко задумалась — так крепко, что про себя решила, пора и честь знать. Быть переезду.

Но Петька то об этом её решении был ни сном ни духом!

И вот ему пришла очередная интересная идея. Она, конечно, не сама пришла — тёща, как всегда, сама натолкнула.

После случая с привидением Петра Данилыча она взялась ставить в доме ароматические свечи. Дух от них стоял тошнотворный — аж глаза резало. Петька сначала через Настю просил не зажигать эту химическую атаку, потом лично. Но Зинаиде Ивановне было принципиально: зажигала, и всё тут. Причём, зажигая, она не глядя бросала не погасшую спичку в мусорное ведро, стоящее тут же, у столешницы. Петька предупреждал — криво, косо, но предупреждал. Она отмахивалась.

И вот однажды, когда Петька мыл кисти ацетоном (лачил иногда изделия из липы — доход небольшой, но приятный), его вдруг осенило. Тряпку после очистки он обычно выбрасывал в печку — дедовский метод, безопасный. Но тут… такое искушение! Он посмотрел на тёщу — та, словно жрец у алтаря, уже чиркала спичкой у очередной свечи. Потом на ведро. Снова на тёщу. И спокойно, почти ласково, выбросил тряпку в мусорное ведро.

Отошёл в сторону, прижался к косяку, как шпион на грани провала. Замер. Сердце ухнуло в пятки, подскочило к горлу и ускакало в неизвестном направлении. Тёща чиркнула. Раз. Другой. Рука по привычке дёрнулась к ведру. Спичка полетела. Петька зажмурился...

Это прогремело как вздох дракона.

Ведро полыхнуло так, что на долю секунды кухня осветилась ярче, чем центр Любавино в Новый год. Зинаида Ивановна издала звук, достойный оперной примадонны, попавшей в тиски, отшатнулась, прижала ладони к груди. Огонь лизнул потолок, пошипел, чихнул и, поняв, что гореть больше нечему, смиренно угас. Осталось лишь чёрное, обугленное ведро, тихо дымящееся, точно вулкан после извержения.

Зинаида Ивановна медленно перевела взгляд с ведра на зятя. В её глазах плясала целая гамма: от праведного гнева до смутного подозрения. Но вслух она не произнесла ни слова.

— Я же вас предупреждал, Зинаида Ивановна, — с укоризной, почти ласково, сказал Петька. — Огонь — не игрушка.

Тёща, перепуганная до смерти, после этого случая ароматические свечи больше не зажигала. Тем более, у неё как раз к великому Петькиному счастью, закончилась упаковка. Новую покупать она не стала — то ли денег стало жалко, то ли нервов.
Пётр Семёнович между тем не сбавлял обороты. Дарил роскошные букеты, водил в рестораны и довольно крутил свой пышный ус. Зинаида Ивановна, надо отдать ей должное, рядом с ним становилась совсем иной. Начала делать макияж — не абы как, а со знанием дела. Красить ресницы густо-густо, в три слоя, чтобы стрелять ими прямо в подполковничье сердце. Пётр Семёнович всё настойчивее предлагал ей переехать. Та, ломаясь для приличия (а может, и всерьёз), заявляла, что переедет только после ремонта и небольшой, скромной свадьбы. Петька, заслышав такое, не поверил своим ушам. А когда поверил — сразу смекнул: тянуть нельзя. Он тут же предложил Петру Семёновичу максимально ускорить процесс. Ибо знал бригаду рукастых ребят, которые сделают всё в считанные дни и денег много не возьмут. И как вы уже начали догадываться, проницательный наш читатель, Петька обратился к своим старым знакомым — доблестной «бри-гаде у-ух».

Некоторое времени спустя ремонт действительно был почти закончен, и Петька предложил отметить его благополучный исход. Ну и проставиться перед парнями. А как же иначе.

В трёхкомнатной квартире Петра Семёновича теперь красовался свежелакированный натуральный паркет, сверкающий, подобно катку в Ледовом дворце. Новые окна, от которых веяло герметичностью и светлым будущим. Новёхонькое остекление на лоджии.

Пётр Семёнович после того, как овдовел, никогда и не задумывался о ремонте: ему и в своей берлоге было уютно. Но Зинаида Ивановна имела на всё свой взгляд. Она без зазрения совести решила полностью удалить из этой квартиры прошлое. Всё, что было связано с его бывшей супругой… кроме, разумеется, её портрета, который был оставлен в уголке «для памяти» с вазочкой с сухоцветами под ним.

Пётр Семёнович на радостях не отказывал своей вновь обретённой любви ни в чём. И завертелось, закрутилось, заплясало — будь здоров!

Работа была проделана колоссальная, титаническая — капитальный ремонт, чтоб ему пусто было! Парни из хорошо известной вам «бригады у-ух» жертвовали своим законным отдыхом, чтобы подкалымить, и Петьке по-дружески подсобить. Очень уж хотели выручить товарища. И, надо сказать, несмотря на спешку — аврал, как-никак, — ремонт вышел что надо: всё сверкало, всё сияло, всё дышало новизной и чистотой! Ну… почти.

Оставалась сущая малость: заменить старую входную дверь, обтянутую дерматином, помнящим ещё эпоху развитого социализма и, возможно, лично товарища Брежнева. Да прибрать остатки инвентаря и прочий строительный хлам, который, как известно, имеет свойство размножаться в геометрической прогрессии, пока идёт ремонт.
И вот, поздно вечером, на пороге обновлённой квартиры, сияя, как два начищенных пятака, стояли Петька с Андрюхой. Один с трудом удерживал в руках тяжёлый пакет, из которого весело перезвякивали бутылки, второй — почётную кегу с пенным. Это был жест чистый, благородный, идущий от самого Петькиного сердца.

Кегу, после недолгих споров, определили на балкон — как в самое прохладное место. «Завтра как раз холодненькое пригодится», — рассудили мужики, и никто из них, конечно, не подумал, что балкон теперь оснащён тёплым полом. Мало того — Петька его уже включил. Для проверки. Чтобы убедиться, что всё работает как надо. Убедился. Осталось только выключить... но это он, по своему обыкновению, совершенно и бесповоротно забыл.

В мыслях он уже обитал в доме, освобождённом от тёщиной оккупации, — с любимой женой, с дитём, в тишине и покое. А сегодняшней ночью он, не откладывая в долгий ящик, планировал приступить к немедленному и энергичному пополнению своего потомства. Одна лишь мысль о долгожданном избавлении от «любимой» тёщи возносила его до небес, и в груди расцветало неотвратимое желание увеличить число отпрысков — прямо начиная с сегодняшнего дня и не останавливаясь.

Мужики, оценив такую щедрость по достоинству, мигом накрыли поляну, разложили закусь — и, по своей любимой, годами отработанной традиции, Михалыч, не мешкая, поднял первый тост.

Он неспешно обвёл собравшихся взглядом, задержался на сияющем Петьке, потом торжественно поднял стопку так, что та даже блеснула в свете софитов.

— Ну, чё засопели, орлы? Петька, ёпт! Значит, дело государственной важности! — Михалыч сделал паузу и хитро прищурился. — Поднимаем за великое переселение народов!

Сделав широкий жест и провозгласил:

— Петька, ты сегодня как тот Моисей, только без пустыни и без сорока лет блужданий — вывел свой народ… то бишь жену с дитём, да и себя любимого… из-под тёщиного гнёта! Шоб тёща твоя на новом месте цвела, как та вишня в мае, но чтоб вишня эта росла за тридевять земель от твоего дома! Шоб новый ёйный мужик был здоров, как… конь в яблоках! А она шоб при нём, как приклеенная! И шоб она отсюда никуда, ни ногой!

Михалыч расплылся в довольной улыбке. Мужики одобрительно загудели, рюмки звякнули. Петька, аж подпрыгивая от энтузиазма, с жаром добавил:

— И чтобы завтра был последний день моих мучений!

И так жизнерадостно это выдал, что мужики снова загудели, заулыбались и с удовольствием поддержали.

Как водится, потекли неторопливые разговоры. Между делом начали собирать инструменты, складывать в кучу прочий строительный хлам… И тут — Женька! Дёрнул же его чёрт! Каким-то неведомым образом — то ли домовой под руку толкнул, то ли гравитация решила над ним пошутить — банка с кистями, полная мутного ацетона, выскользнула из его рук и отправилась в свободный полёт.

Петька, с лицом, перекошенным от осознания неминуемой трагедии, и с оглушительным душераздирающим воплем: «Не-е-е-е-е-ет!» — словно герой индийского блокбастера в замедленной съёмке, ринулся было перехватить эту злосчастную банку на лету, но… пролетел мимо.

А ацетон, поглядывая на всю эту суету с философским спокойствием и лёгким презрением к суетливым двуногим, неторопливо покинул банку и с чувством собственного достоинства растёкся по приличному куску новенького, только что уложенного паркета. И надо отдать ему должное: растёкся со знанием дела, с явным удовольствием, старательно разнося свой специфический аромат даже за пределы квартиры — будто это был не ацетон, а дорогой парфюм, достойный лучших домов.
И вот тут, дорогие наши читатели, оно и началось!

Петька, ещё в полёте оценив масштабы Женькиной диверсии, обречённо рухнул на колени перед испорченным паркетом. И тут же принялся биться головой об пол в ритме глухой скорби — соседи, наверное, решили, что в квартире запустили новый способ утрамбовки.

В редкие перерывы между ударами он умудрялся причитать таким голосом, будто хоронил не покрытие, а собственную свободу:

— Всё пропало! — тук.

— Конец моей счастливой, так и не начавшейся свободной жизни! — тук.

— Завтра тёща с инспекцией! — тук.

— Мне конец! — тук.

— Она никогда от нас не съедет! — тук.

Но он решил не останавливаться на этом! Схватившись за голову, он ринулся к стене — видимо, решил, что паркет уже недостаточно убедителен для выражения всей глубины трагедии. Андрюха из последних сил пытался удержать брата от членовредительства, но тот так и норовил приложиться головой о стену — в самом что ни на есть буквальном смысле!

Мужики, видя такое дело, кинулись спасать ситуацию — кто с тряпкой, кто с ножом, кто с мудрым советом. Тут же, с ловкостью заправских хирургов… демонтировали повреждённый кусок паркета. А время-то уже ближе к полуночи! И ремонт-то почти готов! А тёща завтра нагрянет — а паркет-то, считай, тю-тю! И прямо посреди гостиной!

Совещание вышло молниеносным, а решение — единогласным. И, разумеется, тут же как следует обмытым. Решили: срочно раздобыть в час ночи циклёвочную машинку и компрессор к ней. Лёху послали за оборудованием — и уже через час агрегаты, вместе со взмыленным посланцем, были на месте. Кроме Лёхи-счастливчика в час ночи сие оборудование никто б не раздобыл.

Паркет на месте катастрофы возник так же стремительно, как и исчез. Осталось лишь отциклевать.

Глубоко за полночь, весь в мыле и поту, Петька — с выражением лица, полным светлых надежд на спасение, — собственноручно циклевал паркет. За ним с банкой лака следом шёл Валерка, тщательно покрывая свежий паркет лаком и японским ямбом. А замыкал этот импровизированный конвейер Санька с небольшой тепловой пушкой, решив ускорить с её помощью — и с помощью такой-то матери — этот самый неожиданно случившийся свежий паркет.

Тут мы, дражайший наш читатель, будем вынуждены сделать небольшое лирическое отступление и пояснить одну немаловажную деталь. Компрессор, который Лёха с таким трудом раздобыл, был, мягко скажем, слегка подломанный. Но так как в час ночи широкого выбора компрессоров ему никто не предложил, он был неимоверно рад и этому подбитому экземпляру.

А работала сия шайтан-машина, издавая такие звуки! Ничем не отличить от пулемётной очереди.

Не надо иметь даже буйной фантазии, чтобы представить, что за чувства вызвала у соседей вся эта звуковая какофония. Вы подумаете — жгучее желание бежать куда глаза глядят? Ан нет! Любавинские соседи — народ в целом добродушный, но нервный. Они придумали куда оригинальнее.

Во втором часу ночи, когда компрессор начал особенно яростно строчить «пулемётной лентой», терпение у бдительных граждан лопнуло окончательно. И трубка телефона была снята с рычага. Не просто снята — она взлетела, словно знамение отмщения.
Ребят из бригады Михалыча, как вы уже знаете, трудно было чем-либо удивить в этой жизни. Но, однако, видели бы вы их вытянутые от удивления лица и вылетающие из орбит глаза, когда они спиной узрели летящие на них из прихожей деревянные, обшитые ещё добротным советским дерматином — двери.

А вместе с дверями — четырёх доблестных служителей ОМОНа в полной экипировке, с автоматами наперевес, с сосредоточенными лицами, готовыми к зачистке особо опасного объекта. И всё это под оглушительную «стрельбу» компрессора, шум тепловой пушки, тосты Михалыча да звон рюмок.

Картина, надо сказать, для голливудского блокбастера — самое то. Для жизни, согласитесь, — так себе.

Естественно, сквозь такой шум никто из бригады не услышал требований открыть дверь по-хорошему. Да и какие там требования, когда в ушах — сплошная канонада! Омоновцы постучали. Потом громче. Потом — в голос. Бесполезно. Пришлось брать штурмом.

И видели бы вы, наш удивлённый читатель, как в свою очередь медленно и неумолимо стали вытягиваться лица этих доблестных служителей, когда они ворвавшись в квартиру, застали такую картину маслом:

Посередине комнаты мужик с дикими глазами гоняет по паркету циклёвочную машинку. Второй за ним размахивает кистью с лаком. Третий жарит тепловой пушкой, создавая в квартире климат, пригодный разве что для сауны. А остальные сгрудились вокруг стола с бутылками, закуской с совершенно обалдевшими физиономиями.

Командир группы, майор с суровым лицом человека, повидавшего всякое, но такого никогда в своей жизни не видевший, замер на пороге, пытаясь осмыслить увиденное. Компрессор тарахтел, пушка гудела, пахло лаком, ацетоном и свежим деревом. А ещё — ароматной копчёной колбаской, маринованными помидорками, лимоном и пятизвёздочным коньяком из стопок.

Петька, узрев сквозь стрельбу компрессора, вышибленные в пух двери и отряд грозного ОМОНа, памятуя о том, что завтра в виде приёмной комиссии нагрянет незабвенная тёща, отключил агрегаты, обрушился на пол и чуть было не зарыдал.
Тут, как и следовало ожидать, не растерялся Михалыч.

— Что, ребята, стоите как не родные? — обратился он к омоновцам со своей непередаваемой непосредственностью, которая, казалось, могла бы растопить лёд даже в космосе. — Видите, и поляна накрыта… Только вас и ждём!
Омоновцы переглянулись. Автоматы слегка дрогнули.

— Не-е, — неуверенно протянул один из бойцов. — Мы при исполнении.

— Да ладно вам, — махнул рукой Михалыч, приближаясь с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что братался со спецназом. — Етит-мадрид… исполнили уже… Вы на часы гляньте! А у парня завтра из-за ваших исполнений последний день жизни намечается.

— В смысле? — насторожился майор.

— А в коро… а во как! — поправился Михалыч и театрально развёл руками. — Зашибись колёсный трактор! Кирдык ему завтра. Вон, — он ткнул пальцем в разнесчастного Петьку, — косяк за косяком… Не-е, так не пойдёт, товарищи Омоновцы! Обсудить енто дело надо. Мужики, наливай!.. Сейчас всё расскажу вам, как на духу. Присаживайтесь, братцы. Тут столько всего…

И Михалыч, чуть не смахнув слезу, махнул в сердцах рукой.

Майор хотел было возразить. У него имелись на то все основания: долг, присяга, наконец, обострённое чувство справедливости. Но тут Петька — вернее, уже не Петька, а его бренное, насквозь пропахшее лаком и отчаянием тело — неловко раскорячился, встал на колени и, словно кающийся грешник, бредущий к алтарю на судный час, пополз к гостям с протянутыми руками. И смотрел на них таким взглядом — в котором смешались вселенская тоска, безнадёга и одновременно какая-то нелепая, почти детская надежда, — что у сурового майора что-то внутри ёкнуло. И не просто ёкнуло — а замерло, перевернулось и встало поперёк то ли души, то ли горла.

А обещанный рассказ, судя по всему, обещал быть захватывающим.

Да и кто ж из наших от закуси со стопочкой-то когда отказывался?

«Да по одной угостимся, чего уж там!» — подумали было они.

Уселись. Рты раскрыли. Автоматы поближе к себе прижали.

А Михалыч — что та Шехерезада, только в отличие от восточной красавицы, вооружившись полной рюмкой коньяку да куском ароматной сырокопчёной колбасы, — начал своё повествование. И полилась Песнь Михалыча во всей своей красе.

Пили за несчастную Петькину судьбу — ту самую, что однажды загнала его в объятия дырявого стола и кетчупа вместо мозгов (надеемся, вы помните эту самоубийственную для обоих сторон историю. Убийственную и для Петьки, и для тёщи). Чокнулись за подполковника — дай ему Бог долгих лет здоровья, этого Петькиного избавителя. И, конечно, за замученное дитя и Настёну, чьи нервы были натянуты, словно струны на расстроенной балалайке.

Михалыч говорил так проникновенно, с такой интонацией бывалого трагика, что ещё чуть-чуть — и бравые хлопцы пустили бы скупую мужскую слезу прямо в рюмки. Но он вовремя сменил тон, ударив в самую суть русской души.

Каждый невольно припомнил свою тёщу: у кого она уже была в наличии и активно функционировала, а у кого ещё только маячила на горизонте страшным призраком будущего. И сердца их, чёрствые, казалось бы, от службы, дрогнули. Они сердечно, всем скопом, принялись сочувствовать Петьке.

Особенно впечатлил всех майор. Тот вообще молчал, сурово сжав губы, но в его глазах читалась такая глубокая, вселенская драма, такая личная трагедия общения с женской половиной человечества, что мужики многозначительно переглянулись и лишних вопросов задавать не стали.

Тем временем Лёха-счастливчик, наш местный маг и чародей добычи, был экстренно командирован на поиски монтажной пены, саморезов, дюбелей и брусков.

На дворе, между прочим, был третий час ночи! Город спал, магазины закрыты, собаки не лаяли, даже звёзды, кажется, притомились. Но для Лёхи законы физики и расписания работы торговых точек были не писаны. Он мог достать что угодно, где угодно и когда угодно: хоть дирижабль в рассрочку, хоть иголку в стоге сена, хоть упаковку святой воды в аду.

Везучий. Зараза.

Пока Лёха героически боролся с ночным сном некоторых жителей городка (а те, надо сказать, сдавались без боя, ибо кто ж устоит перед Лёхиным обаянием), Петька лихорадочно циклевал оставшийся клочок паркета, пытаясь загладить вину перед древесиной. Но его то и дело оттаскивали от вожделенного паркета — то на новые тосты, то на душевные разговоры.

Шайтан-машина, косо поглядывая на собравшуюся компанию, недовольно молчала, навевая тоскливые мысли на Петьку. Казалось, даже она уже осуждала происходящее.
Не прошло и получаса, как Лёха триумфально вернулся.

В руках он держал всё означенное и даже более того: притащил ещё и здоровенный, увесистый брус, явно «оторванный» от какой-то заброшенной постройки или, возможно, от чьего-то забора, но на вид — монолитный и вполне годный для великих свершений. Откуда — не спрашивайте.

И тут, началась настоящая общность сердец.

Мужики вместе с расчувствовавшимся ОМОНом взялись устанавливать двери. Вообразите себе этот натюрморт!

Четыре бойца спецназа — элита нации, гордость страны — скинув бронежилеты, засучили рукава и вместе с любавинскими мужиками колдовали над дверным проёмом. Майор, человек, бравший штурмом здания и обезвреживавший террористов, сейчас затаил дыхание и держал обычный строительный уровень.

— Чем крепить будем, товарищ офицер? — спросил Михалыч, вертя в руках тот самый брус. В его голосе не было иронии. Ну… почти.

— Есть саморезы и дюбеля! — отрапортовал Лёха, гордо демонстрируя пакетик с крепежом. — И пена монтажная…

— Дрель-то хоть есть? — спросил кто-то из присутствующих.

— А на кой она нам, эта дрель? — махнул рукой Валерка. — В бетон она всё равно не пойдёт, а в дерево — и так войдёт, родимая!

Через двадцать минут напряжённого труда дверь стояла на месте. Вернее сказать — висела. Держалась она на честном слове, двух криво вкрученных саморезах и щедрой, пузырящейся шапке монтажной пены, которая готова была раздуваться вечно. Закрыть её можно было, но только с разбегу, с криком «Ура!» и точным ударом ноги в нужный участок полотна.

— Красота! — заключил Михалыч, довольно потирая руки. — До свадьбы заживёт.

— До какой ещё свадьбы? — испуганно переспросил Димон, оглядывая шаткую конструкцию с опаской.

— Да до любой! — отмахнулся Михалыч, сияя оптимизмом. — Главное — сквозняка нет! Ладно, философию оставим на потом, закусь не ждёт. Петька, заканчивай с паркетом, а мы пойдём ещё по одной, за успех нашего десанта, да по домам — баиньки. Завтра новый день, новые подвиги!

Петька бросился к своей шайтан-машине, врубил эту «пулемётную очередь». Остался последний рывок.

Остальные уселись за импровизированный стол, разлили по запотевшим стопкам янтарную влагу, подняли рюмки, готовые торжественно обмыть успешно завершённое дверное мероприятие, а потом и паркет…

Но тут, случилось неизбежное.

Дверь, только что с таким усердием водружённая на место, с грохотом, достойным финала симфонии Модеста Мусоргского «Ночь на Лысой горе», оторвалась от косяка и, сделав сальто-мортале, приземлилась в гостиной — ровно у ног служителей ОМОНа, подняв очередное облако пыли и старой ваты, вывалившейся из недр дверной обивки, не выдержавшей такого испытания во второй раз.

Петька тут же выключил компрессор и в сердцах махнул рукой. Он больше всего хотел оказаться сейчас под боком у своей тёплой и уютной Настёны.

В наступившей тишине было слышно, как где-то за стеной охнул сосед.
И тут в дверном проёме (вернее — в том, что от него осталось) показались новые лица. Участковый собственной персоной и двое ППСников — с такими лицами, будто они ожидали увидеть трупы, а вместо этого увидели шведский стол.

Их вызвали на подмогу, когда соседи, вновь услышав нестихающую стрельбу решили уточнить у органов правопорядка: что не всех в этой треклятой квартире поубивали, кто-то ещё весьма жив и отстреливается.

А дело было вот в чём. Пока бригада с омоновцами чокались и слушали очередные байки Михалыча, компрессор молчал. Но когда Петька снова его включил — для последнего рывка с паркетом, — шайтан-машина затарахтела с новой силой. Через некоторое время в дверь постучали. Сначала вежливо. Потом настойчиво. Потом — в голос, с требованием открыть.

Но никто не услышал. Как и в первый раз.

И тогда ППСники с участковым, люди простые и не привыкшие ждать, сделали то же самое, что уже до них делал ОМОН — вышибли дверь. Второй раз за ночь.

ППСники потирали ушибленные плечи. Хотя чего их было тереть? Дверь-то держалась на честном слове да на незастывшей пене. Участковый, поправляя фуражку, замер на пороге. Ну, вообразите себе эту картину — и в раму вставить не стыдно: дверь посреди комнаты, четверо омоновцев с рюмками, мужики у стола, ломящегося от закуски, Петька чуть поодаль в агонии — руки к небу, сам с собой беседует, — и Михалыч с фирменной гостеприимной улыбкой до ушей.

— Товарищ майор… — начал участковый неуверенно. — Нам поступил повторный звонок… Стрельба, шум, крики… Мы думали…

Майор медленно повернул голову, глянул на участкового тяжёлым взглядом человека, который только что обсуждал нечто архиважное с мужиками и теперь чувствовал с ними какое-то странное, почти родственное единение.

— Звонок был ложный, — твёрдо произнёс он. — Объект… под нашим контролем.

А Михалыч, узрев перспективу пополнения в рядах слушателей его баек, ещё более оживился и принялся приглашать вновь прибывших к импровизированному столу:

— Ребята, проходите! Коли пошла такая пьянка… то есть, такие гости! На всех хватит.

Михалыч достал из пакета пару непочатых бутылок.

— Петькино, вон, — он махнул в сторону ошалевшего Петьки, — счастье обмываем.

— ??? — участковый поднял бровь.

— Тёщу переезжает! — радостно пояснил Михалыч.

— ???? — бровь участкового поднялась ещё выше.

— Да не-е, — спохватился Михалыч, поняв двусмысленность фразы. — В смысле — сюда её, драгоценную. — Он сделал пространный жест вокруг себя, охватывая и свежеотциклеванный паркет, и многострадальную дверь (вернее — то, что от неё осталось), и всю честную компанию. — Переезжает, значит. Завтра. Вот мы и… готовимся морально.

ППСники переглянулись. Майор вздохнул. Участковый, зная любавинцев как облупленных, махнул рукой:

— Ладно, мужики. Только компрессор этот чтоб не включали больше. И дверь… дверь за собой приделайте, что ли. А то не порядок.

— Приделаем! Вы проходите, ребята, присаживайтесь, — в несколько голосов засуетилась бригада Михалыча.

— Да садись, лейтенант, — обратился майор к участковому.

Тот помялся, переступил с ноги на ногу… да аромат сырокопчёной колбасы и маринованных помидорчиков — а также, чего уж греха таить, профессиональное любопытство — всё-таки взяли над ним верх.

— Ну, так за это и выпьем, — резюмировал Михалыч, разливая по новой. — За то, чтоб двери в нашей жизни открывались только перед хорошими людьми.

Дверь в этот раз решили не мучать и просто прислонили, максимально закрыв проём. Всё равно сегодня металлическую устанавливать будут. Санька с Валеркой добили паркет лаком и пушкой. Шайтан-машина, насупившись встала в углу комнаты.
Омоновцы с ППСниками и мужиками решив, выпить ещё по одной, решительно сбились со счёту где-то на восьмой и к утру вся честная компания храпела на все лады расположившись, кто где.

Ничего не предвещало беды.

Но тут, не дав даже как следует подняться светилу, прибыла она. Зинаида Ивановна — собственной персоной, разумеется. Она горделиво и неспешно выплыла из «Волги» Петра Семёновича. Тот, исполняя роль безупречного кавалера, широким жестом распахнул перед ней дверь — словно впускал не родственницу, а делегацию на межгосударственные переговоры.

Оба замерли, воздевая глаза к свежеостеклённой лоджии. Квартира Петра Семёновича отныне переходила в безраздельное владение Зинаиды Ивановны — как скорой его супружнице. Ей, по негласному брачному договору, разрешалось делать там всё, что вздумается. Ему же оставалось лишь кивать, улыбаться и молча соглашаться с любыми её реформами.

Зинаида Ивановна лихо пустила в ход часть сбережений подполковника, наняв за сущие копейки Петьку и его брата Андрея. Те, впрочем, готовы были взяться и даром — лишь бы поскорее сплавить драгоценную родительницу с глаз долой. Однако, здраво оценив размах предстоящего «евроремонта», они призвали на подмогу своих закадычных друзей из легендарной «бригады у-ух».

Руки у ребят, надо отдать им должное, росли оттуда, откуда и положено нашему мужику. А то, что они периодически вляпывались в истории, способные вогнать в краску любого страхового агента, — так это, как водится, было почти всегда не по их вине. Почти… Поэтому местные жители, несмотря на дурную славу (а может, как раз благодаря ей), с удовольствием нанимали их на любые работы. А те были и не прочь подкалымить — и за совесть, и за компанию.

Петька же, для пущей надёжности, добавил им ещё и из своего кармана — лишь бы помогли побыстрее дело сделать. И он перевёз бы наконец-то эту самую тёщу, дабы вручить её подполковнику с чистой совестью и лёгким сердцем. И навеки забыть об их совместной жизни, как о страшном сне.

Зинаида Ивановна, что скрывать, парила на седьмом небе. Собственная трёшка в центре посёлка, свежий ремонт, интересный мужчина под боком, готовый исполнять малейшие её капризы… Идиллия, каких не сыщешь и в голливудских мелодрамах. Будучи женщиной практичной и отнюдь не глупой, она с благочестивым видом оставила в гостиной уголок памяти первой жены. Свой же багаж дополнила фотографией первого мужа — Петеньки. С твёрдой надеждой, что на новой жилплощади покойник угомонится, перестанет являться по ночам в облике привидения и, наконец, поймёт: его место в этой квартире уже занято живым, дышащим и вполне способным за неё постоять мужчиной.

Так и стояли они, умильно взирая на лоджию, каждый в своём блаженном забытьи, расплывшись в улыбках, достойных рекламного буклета ЗАГСа. Торжественное бракосочетание намечалось на завтра.

Но тут — по неписаному закону благословенного Любавино, где спокойствие некоторыми воспринимается как признак патологии, а тишина — как личное оскорбление, — случилось нечто экстраординарное.

Внутри новенькой, сияющей стерильной чистотой лоджии что-то зловеще булькнуло, грохнуло и рвануло с такой силой, что воздух содрогнулся, а последние жёлтые листья с берёзок в округе сдуло в мгновение ока. На ошарашенных Петра Семёновича и Зинаиду Ивановну стеклянным дождём полетели осколки, и… пивная пена.

Спустя какие-то доли секунды Зинаида Ивановна уже стояла в дверном проёме своей свежеобретённой квартиры, снеся тараном многострадальную дверь. В третий раз за день! Который, собственно, ещё толком и не начался.

Картина, открывшаяся её взору, смахивала на сцену из авангардного спектакля — того самого, который никто не репетировал, но все как-то самоотверженно дожили до финала.

На полу, в живописнейшем беспорядке, лежали шестеро изумлённых служителей закона. Рядом — два «балбеса» в лице зятя и его родственничка, а также вся прославленная «бригада у-ух» во главе с их непотопляемым бригадиром Михалычем. Все они только что были выдернуты из сладкого сна взрывом на лоджии.

Майор, отряхивая осколки с головы и вытирая пену со щеки, уже осматривал эпицентр взрыва. Лицо его выражало глубокую, почти философскую озадаченность: похоже, он пытался понять, как стекло в лоджии и пивная кега умудрились объединиться в единый боевой комплекс. Аромат пенного напитка витал по квартире, затмевая собой запах лака и свежего дерева. А вместо новенькой, только что застеклённой лоджии зияла оскорбительная в своей дерзости дыра.

И тут Петьку осенило.

Это было не медленное, постепенное прозрение — нет, оно нахлобучило его, будто ушат ледяной воды на морозе. Глаза округлились, лицо вытянулось, а рот беззвучно открылся и закрылся пару раз, словно у рыбы.

— Ё-моё, — прошептал он. Потом громче: — Ё моё!.. Я забыл! — Он схватился за голову обеими руками, словно боялся, что она сейчас отвалится от переизбытка внезапно нахлынувшей мудрости. — Тёплый пол… на лоджии… вчера забыл выключить!
Остальные только и смогли, что округлить глаза до состояния медалей за боевые заслуги. Даже бывалый майор, повидавший на своём веку и не такое, на мгновение потерял дар речи.

Только представьте себе это зрелище, достойное пера Гоголя.

Лицо Зинаиды Ивановны, привыкшее в последнее время к милой, кокетливой улыбке, вытянулось до неприличных размеров — от услышанного, надо сказать, особенно. Глаза, являясь неотъемлемой частью оного, повторили сие движение следом. Никогда в её жизни ещё не случалось катастрофы такого масштаба. Да ещё и накануне медового месяца. Да ещё и при свидетелях. Да ещё и при каких!

Рот её, как всегда ярко напомаженный — точь-в-точь пожарная машина на вызове, — разверзся, и оттуда уже подзабыто-привычным образом вырвался трубный глас негодования. От которого, надо сказать, задрожали стены во всей пятиэтажке, а в соседних домах кошки начали креститься. Этот глас мгновенно поднял всех на ноги и мигом привёл в чувство каждого отдельного индивида. Даже тех, кто ещё секунду назад был готов поклясться, что спит мертвецким сном и видит себя на Гавайях с коктейлем в руке.

Каждый готов был ретироваться в открытый дверной проём. Но его всем своим существом загородила Зинаида Ивановна — живая баррикада из плоти, принципов и розочек на платье, надетом по особому случаю. А сзади, слегка запыхавшись, выглядывал из-за её плеча Пётр Семёнович, только что догнавший свою разгневанную невесту. И, судя по его лицу, он уже начинал жалеть, что вообще умеет быстро бегать. И что умеет дышать. И что вообще родился на этот свет.

Майор, быстро оценив обстановку и тёщино поведение, мгновенно понял всю глубину Петькиной трагедии. Он уже развернулся, чтобы дать команду всем на выход, как вдруг его внимание привлекла странная субстанция, стремительно несущаяся прямо на них сквозь выбитый проём.

Она была в платье в цветочек, имела растрёпанные рыжие волосы и разверзнутый алый рот. И чем-то до боли напоминала всем Зинаиду Ивановну.

Майор посмотрел на одну. Потом на вторую. И лицо его вытянулось точь-в-точь, как только что у Петькиной тёщи. Потому что до него начало доходить.

Несомая сентябрьским сквозняком на всех парах, копия Зинаиды Ивановны — резиновая, надувная, совершенно нелепая и оттого вдвойне страшная — не раз-думывая вторглась во владения своего прототипа. Сквозняк, гуляющий по квартире благодаря выбитому стеклу, лишь ускорил её полёт. А так как лоджия была совмещена с комнатой, копия эта легко влетела в помещение и радостно, самозабвенно прижалась нос к носу к своему оригиналу.

Тут даже у Зинаиды Ивановны сдали нервы. Глаза её — и без того вытянутые — и вовсе съехались к переносице. Сделав отчаянную попытку отмахнуться от своей надувной соперницы, она грациозно (насколько это вообще возможно в её положении) рухнула прямо в руки сзади стоящего Петра Семёновича. Тот, крякнув от неожиданной тяжести, чудом удержал равновесие.

А резиновая Зинаида Ивановна тем временем продолжала свой перфоманс. Но, видимо, в рамах лоджии всё-таки торчал осколок стекла — и он сделал своё чёрное дело.
Когда-то пышное, надутое воздухом и надеждами тело двойника начало медленно, с жалобным, почти человеческим шипением, сдуваться. Оно теряло высоту, сморщивалось, съёживалось, пока наконец не «упокоилось» рядом со своим первообразом.

Теперь они лежали рядом: настоящая Зинаида Ивановна (в глубоком обмороке) и её резиновое альтер эго (в глубоком унынии). Живое воплощение того, как мечты сталкиваются с реальностью. Или, как говаривал Михалыч в таких случаях, «как планида встречается с банным веником».

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Даже сквозняк, кажется, притих, наслаждаясь моментом и, возможно, даже делал ставки, чем всё это закончится.
Но это было ненадолго.

— А ну все встали! — рявкнула Зинаида Ивановна, приходя в себя.

Пётр Семёнович, всё ещё находясь в лёгком шоке, на автомате протянул руку и помог невесте подняться.

Зинаида Ивановна, тяжело дыша, обвела взглядом поле боя.

Омоновцы с ППСниками стояли навытяжку, притихшие как мыши. Петька вжал голову в плечи так глубоко, что она практически исчезла. Майор с окаменевшим лицом напоминал памятник самому себе.

— Куда собрались? А возмещать убытки кто будет?!

— ??? — Майор ошалело посмотрел на Михалыча, потом на Петьку.

— Вы, гражданоч... — начал было он, но Зинаида Ивановна мгновенно перебила его, словно танком переехав легковушку.

— Что «гражданочка»?! Что «гражданочка»?! Я, между прочим, скоро буду женой подполковника! — Она ткнула пальцем в сторону Петра Семёновича, который стоял бледный и пытался незаметно слиться со стеной. — А вы, товарищ майор, не на ту напали! Здесь виновных в этом безобразии наказать надо, а не «гражданочку» мне тыкать! — бросила она гневный взгляд в сторону Петьки.

— Зинаида Ивановна, — подал голос Петька, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но вышло скорее жалобно, — я всё в лучшем виде… сегодня же…

У него в голове в этот момент крутилась только одна картинка, до боли сладкая и почти несбыточная: вот она, его «любимая» тёща, наконец-то съезжает из их общего дома. На резвом грузовичке. Машет им на прощание белым платочком. И скрывается за поворотом, чтобы больше никогда, никогда не вернуться. И Петька, мысленно глядя на эту идиллию, почувствовал, как с его плеч падает не гора — целый горный хребет. И тут он вспомнил: надежда улыбается действующим.

И он решился. Эту мечту — самую заветную, самую выстраданную — он готов воплотить в реальность любой ценой.

— Молчать, пока старшие разговаривают! — рявкнула она так, что люстра жалобно звякнула. — «Сегодня же»?! Да у меня теперь полквартиры в этой... — она выразительно обвела взглядом пивную лужу, осколки стекла, прислонённую к стене дверь, — ...в этом балагане!

— Цирке на выезде, — тихо поправил Михалыч.

— Чего?!
— Я говорю, Зинаида Ивановна, — Михалыч шагнул вперёд и расплылся в своей знаменитой улыбке, которая, казалось, могла растопить даже бетонную стену, — цирк на выезде это называется. Когда представление полным ходом, а зрителям вход бесплатный. А у нас, глядите, публики сколько! — Он широким жестом обвёл присутствующих. — Да это ж не убытки — это аншлаг! Потомки потом будут вспоминать и гордиться!

— Чем гордиться?! — Зинаида Ивановна выпучила глаза так, что они едва не выскочили из орбит.

— Тем, что при вас, — Михалыч перешёл на торжественный шёпот, — при вашем непосредственном участии свершился акт... ну, скажем так, великого примирения! Во!

— Какого примирения?! Вы что, все тут с ума посходили? — Зинаида Ивановна сделала осторожный шаг назад, словно собиралась ретироваться с поля боя.

— Ну а что вы хотите? — развёл руками Михалыч, не переставая улыбаться. — Без приключений жить — только борщ варить. Скучно же! А вы, Зинаида Ивановна, прямо как фея из сказки: пришли и всех нас немного... взбодрили!

Зинаида Ивановна открыла рот, чтобы выдать очередную порцию негодования, но тут внутри неё что-то щёлкнуло. Она посмотрела на сдувшуюся резиновую копию себя, на перепачканного Петьку, на майора, который так и стоял на старте с непроницаемым лицом, на Петра Семёновича, который, казалось, уже готов был бежать без оглядки от таких будущих родственничков и их знакомых.

И неожиданно для всех... фыркнула. В этом звуке было всё: и злость на себя, и облегчение, и понимание, что она в итоге выиграла. Потому что теперь у неё будет своя квартира в центре города, свой мужчина, своя жизнь. Без зятя-заговорщика, без дочери-посредницы, без прошлого, которое никак не отпускает.

— Ах вы, — улыбнулась она, сменив тон на такой лёгкий, с ленцой, — шельмецы!

А потом подумала: а чего это она, собственно, будет такой, как прежде? Нет. Отныне она — совсем другая. И заботы у неё — другие. Своих хлопот полон рот: платье подвенечное не примерено, гости ещё не все оповещены, а главное — мужа будущего не спугнуть бы. Этот-то, вон, уже на цыпочках стоит, готовый сигануть в ближайший куст.

Она подошла к Петру Семёновичу, взяла его под руку и добавила уже совсем другим тоном:

— Ладно, мужики. Пока живите. Но чтоб завтра мне здесь всё сияло!

— А как же свадьба? — неуверенно подал голос Пётр Семёнович, всё ещё не веря, что буря улеглась так быстро.

Зинаида Ивановна посмотрела на него. Посмотрела на разгромленную квартиру. Потом на майора.

— Свадьба будет! — твёрдо заявила она.