Зелёная тетрадь N27 2

— Папа... — Голос Марины, всегда такой ровный, дрогнул и сел. Она сняла очки, протёрла стёкла салфеткой, слишком долго, будто выискивая в их прозрачности его черты. — Я его... обожала. Просто обожала. Боялась ему не соответствовать.
Регина молчала, видя, как у женщины в дорогом костюме дрожит подбородок.
— 22 июня 1941... Ему дали бронь. Директору института. Учёному. — Она выдохнула, и в этом выдохе прозвучала вся её взрослая, так и не понявшая дочь боль. — А он... отказался. Ушёл добровольцем. На фронт.
— Почему? — вырвалось у Регины шёпотом. — У него же бронь, семья...
— Долг. — Марина вонзила в неё взгляд, внезапно сухой и острый, как скальпель. Не её голос. Голос отца, навсегда врезавшийся в слух. — Он сказал: «Моё место там, где чума. Где тиф. Где эпидемии. Это мой фронт». — Она замолчала, глотая ком. Потом добавила уже своим, надтреснутым голосом. —  Награждён орденом Отечественной войны... — Регина покачала головой, представляя себе те днепровские плацдармы. — Награждён медалью за оборону Сталинграда. — Марина выпрямила спину, и в её глазах, за стёклами очков, блеснула сухая, горькая гордость. — Военный врач второго ранга...

Регина слушала, затаив дыхание. Это была не просто биография — это была летопись подвига, высеченная в граните. И она чувствовала себя почти виноватой за то, что её собственная жизнь на фоне этой грандиозной судьбы казалась такой мелкой и бытовой.
— В феврале сорок четвёртого года отозвали с фронта и опять назначили директором Смоленского медицинского института. И снова на развалины, — прошептала Марина, — он всегда приходил на развалины, чтобы строить. — Уже в октябре сорок четвёртого заведовал кафедрой, написал 20 научных трудов... — Она потянулась за сигаретой, и её руки чуть дрожали. —  Потом он пошёл на повышение. Работал первым секретарём Смоленского горкома КПСС. Понимаете, Регина Витальевна, он никогда не останавливался. Никогда. До самого конца. — Марина закурила, выпустила струйку дыма и посмотрела в сторону, словно сквозь время видя его за рабочим столом. Она закончила. Долгая пауза повисла в воздухе, наполненная дымом и грузом рассказанного. Регина понимала, что сказано было не всё — опущены страх за него, горечь утрат. Эта биография была как парадный портрет: всё на месте, всё правильно.

Регина долго молчала, крутя в пальцах чайную ложку. Взгляд её уставился куда-то в пространство между ними.
— Мой папа... — начала она, и голос её был тихим, ровным, будто она боялась спугнуть тень. — Он ушёл в июле сорок первого. Инженер-лейтенант. Техник-механик танковых войск. Его война... — Она усмехнулась, одной стороной губ, беззвучно. — Его война не пахла героизмом. Она пахла соляркой. Горелой резиной. Потом и кровью, которые он отскребал с брони. Он не шёл в атаку. Он ползал под огнём с гаечным ключом. Его подвиг был в том, чтобы заставить зарычать мотор, когда все вокруг уже уверовали в смерть этой железной коробки.