4. Симон и Елена

Лекция 4. Симон и Елена

Четверг, 12 октября 1989. Аудитория 317.

[На полях рисунок: две фигуры — мужская и женская. Мужская — в плаще, с поднятой рукой, как будто летит или падает. Женская — босая, в рубище, стоит на берегу. Подпись: «Симон и Елена. Маг и София. Кто кого спасает?»]

Четвёртую лекцию я помню хуже всего — и одновременно лучше всего. Так бывает с воспоминаниями: чем важнее событие, тем труднее его удержать. Оно рассыпается на детали, на запахи, на блики. А связный текст исчезает.

Помню запах. В тот вечер профессор впервые зажёг трубку. Вишнёвый дым слоился под потолком, смешивался с октябрьской сыростью из открытого окна, и казалось, что мы сидим не в аудитории, а в каком-то подземном храме, где курят благовония.

Помню свет. Лампа над доской снова мигала — она мигала каждую лекцию, и мы уже привыкли, но в тот раз что-то изменилось. Она не просто мигала — она гудела. Тихий, низкий, почти неслышный гул. Как будто в стекле дрожала муха. Как будто воздух был наэлектризован перед грозой.

И помню голос. Он был тише, чем обычно. Профессор говорил так, словно рассказывал тайну. Не нам — кому-то ещё. Может быть, самому себе. Может быть, той, о ком шла речь.

— Симон Маг, — сказал он, — был первым еретиком. Так его называет Церковь. Отец всех ересей. Человек, который хотел купить благодать за деньги. Человек, который летал по воздуху и упал. Человек, который проиграл.

Он помолчал. Выпустил дым. Струйка поднялась к лампе и растворилась в её гудении.

— И человек, который любил одну женщину.

Он начал рассказывать. И тут моя память делает странный кульбит — я не помню последовательности. Я помню образы. Слова, которые вспыхивали и гасли, как спички. Но, к счастью, Кирилл записал почти всё — его конспект четвёртой лекции самый подробный во всей тетради. Как будто он знал, что это важно. Как будто он ждал именно этой истории.

— Симон был магом. Не фокусником, не шарлатаном — настоящим магом. Он изучал тайные науки в Александрии, в Финикии, может быть, в Индии. Он знал астрологию, алхимию, теургию. Он умел летать — так говорит предание. Он умел становиться невидимым. Он умел оживлять статуи. Он был одним из тех, кого в античности называли «божественными мужами» — theioi andres. Пифагор, Эмпедокл, Аполлоний Тианский — и Симон из Гиттона, самаритянского села, где, по преданию, он родился.

Профессор подошёл к доске и написал: «Деяния Апостолов, 8:9-24».

— Вот что говорит канонический текст. Симон приходит в Самарию, проповедует, творит чудеса. Люди называют его «великой силой Божией». Потом приходит апостол Филипп, проповедует Христа, крестит. Симон тоже крестится. Но когда он видит, что Пётр и Иоанн возлагают руки на верующих и те получают Святого Духа, он предлагает им деньги. «Дайте и мне власть сию, чтобы тот, на кого я возложу руки, получал Духа Святого». Пётр отвечает: «Серебро твоё да будет в погибель с тобою». Симон просит прощения. На этом канонический текст заканчивается.

Он повернулся.

— Но это не конец. Это даже не начало.

Он достал из портфеля книгу — старую, в коричневом переплёте, с оборванным корешком. Я успел разглядеть заглавие: «Климентины». Греческий текст с французским переводом.

— «Климентины», — сказал он, — это раннехристианский роман. Третий век. В нём апостол Пётр преследует Симона Мага по всему Средиземноморью. Они спорят. Они состязаются в чудесах. Симон летает по воздуху. Пётр молится. Симон падает и разбивается. Казалось бы — история окончена, еретик посрамлён.

Он поднял палец.

— Но в «Климентинах» есть одна деталь, которой нет в Деяниях. У Симона есть спутница. Женщина. Её зовут Елена.

Он написал имя на доске.

— Елена. Блудница из Тира. Симон выкупил её из борделя. Он освободил её. Он возит её с собой повсюду. И он называет её Эннойей — Первой Мыслью Бога. Падшей Софией.

Профессор замолчал. Трубка погасла. Он не замечал.

— Вы понимаете, что это значит? Увидеть в блуднице Софию. Увидеть в падшей женщине Мысль Бога. Это безумие. Или святость. Или то и другое вместе.

Он снова зажёг трубку. Руки у него дрожали — или мне показалось?

— Ириней Лионский, — продолжал он, — в книге «Против ересей» описывает учение симониан. Симон, по его словам, учил, что он — Верховная Сила Бога, явившаяся на земле. А Елена — его Мысль, Эннойя, которая сошла в материю, была пленена низшими ангелами и прошла через унижение, проституцию, рабство. И он, Симон, сошёл, чтобы найти её и освободить. Их союз — это восстановление божественной целостности. Андрогинного Адама Кадмона.

Он обвёл нас взглядом.

— Ипполит Римский, — продолжал он, — добавляет подробности. Симониане, говорит он, поклонялись Симону как Зевсу, а Елене как Афине. У них были тайные ритуалы. Они верили, что спасение — не через веру, а через гнозис. Через знание. И это знание передавалось от мужчины к женщине, от женщины к мужчине. В их общинах женщины были равны мужчинам. Они пророчествовали. Они учили. Они совершали таинства.

Тут, я помню, не выдержал Сергей. Он спросил — громче, чем обычно:

— А какие есть доказательства, что это вообще было? Что Симон существовал? Что Елена существовала?

Профессор повернулся к нему.

— Доказательства? Те же, что и для Христа. Тексты. Свидетельства. Причём свидетельства врагов. Ириней, Ипполит, автор «Климентин» — все они ненавидят Симона. Все они описывают его как еретика, лжеца, демона. Но они описывают его. И его женщину. Зачем бы они стали выдумывать блудницу, если её не было? Зачем бы они стали вкладывать в уста Симона слова о падшей Софии?

Сергей молчал.

— Они не выдумывали, — продолжал профессор. — Они боролись. Они описывали врага. И враг этот был опасен не тем, что летал по воздуху. А тем, что он любил. Тем, что он поставил женщину рядом с собой. Равной. Понимаете? В третьем веке, в Римской империи, в мире, где женщина — вещь, где она не может свидетельствовать в суде, где её слово ничего не стоит, — он говорит: она — Мысль Бога. И это страшнее любой магии. Это то, чего церковь Петра не могла допустить.

Паша подался вперёд:

— Значит, Симон и Елена — это те же Христос и Мария Магдалина, только наоборот?

Профессор покачал головой.

— Не наоборот. Параллельно.

Он подошёл к доске. Написал: Симон и Елена — Христос и Мария — Иоанн и Саломея. Соединил линиями.

— Три пары. Три лика одной тайны. Мужское и женское. Логос и София. И везде — любовь. И везде — поражение. Симон падает — Елена исчезает. Христос умирает — Мария плачет. Иоанн теряет голову — Саломея танцует с блюдом. Но понимаете…

Он повернулся к нам.

— Ни одна из этих смертей не окончательна. Симон падает — но симониане верят, что он воскреснет. Христос умирает — и воскресает на третий день. Иоанн обезглавлен — но голова продолжает говорить. Поражение — это не конец. Это переход. Это инициация.

Тут Оля подняла руку.

— А кто такая Елена на самом деле? Я имею в виду — исторически. Она существовала? Или это просто символ?

Профессор долго смотрел на неё.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Но я знаю одно. Когда я был в Египте, в коптском монастыре святого Макария, старый монах показал мне пещеру. В пещере был колодец. А рядом с колодцем — камень. На камне было выбито имя. Не по-гречески. Не по-коптски. На арамейском.

Он помолчал.

— Елена.

Тишина. Я слышал, как дышит Паша — часто, хрипло. Как Лена перебирает платок. Как скрипнул стул под Сергеем.

— Что это значит? — спросила Лена. — Что она была там? Что она бежала в Египет после смерти Симона?

— Я не знаю, — повторил профессор. — Но с тех пор я думаю о ней. О женщине, которую назвали блудницей. О женщине, которую маг назвал Мыслью Бога. О женщине, которая исчезла из истории — но осталась на камне. В пещере. У колодца. В пустыне.

Он замолчал. Молчал долго. Потом сказал:

— И я думаю о том, что Елена — это не просто женщина. Это — всё женское в мире. Падшая София. Душа, которая забыла себя. Душа, которая ждёт, когда её узнают. И каждая женщина — немного Елена. И каждый мужчина — немного Симон. Если он решается увидеть.

Лампа погасла. В аудитории стало темно, только огонёк трубки алел в темноте, как далёкая звезда. И в этой тишине, в этой темноте, профессор сказал — или мне показалось, что сказал:

— Она ждёт до сих пор. На берегу. У колодца. В пещере. В каждом взгляде, который вы отводите. В каждом вопросе, который вы боитесь задать. Она — Елена. Падшая София. И она не уйдёт, пока вы её не узнаете.

Когда свет зажёгся, профессора в аудитории не было.

Мы сидели молча. Снег за окном сменился дождём. Лампа гудела. На доске остались шесть имён. Три пары. Три поражения. И одна линия, которую профессор не провёл — но которая уже была видна.

Оля подошла к доске. Взяла мел. И провела линию между Еленой и Марией. Между блудницей и святой. Между женщиной, которая ждала мага, и женщиной, которая плакала у гроба.

— Это одно и то же, — сказала она тихо. — Просто она ещё не знала.

И вышла.

А я записал в тетради — уже после, в коридоре, под тусклой лампой:

«Три пары. Симон-Елена — тайный союз мага и мысли. Христос-Мария — явленный союз Бога и души. Иоанн-Саломея — разорванный союз пророка и жрицы. И везде — женщина. И везде — поражение. Но может быть, поражение — это не конец? Может быть, это начало?»

И ниже:

«Узнай её».

Ночью мне приснилась Елена. Она стояла на берегу — седая, босая, в рубище. Она смотрела на меня и молчала. Но я знал, что она хочет сказать. «Ты тоже меня предашь».

Я проснулся в холодном поту. За окном шумел дождь. На подоконнике лежал камень — маленький, гладкий, речной. Откуда? Я не знаю. Но на нём — мне показалось? — была выбита буква. Алеф. Или альфа. Первая буква. Первая Мысль.

Я спрятал камень в карман. И ждал четверга.