Мой Каспий. Ракушки

На этом пляже глубина начиналась у самого берега, а в прозрачной воде можно было встретить тюленей. История о том, как море учит нас смотреть друг другу в глаза без страха.

* * *

Глава 5. Ракушки

 После шторма море будто решило показать нам другую свою сторону: тихую, прозрачную, выстланную у берега кружевом мелких ракушек. На «Ракушках» всё было иначе — здесь не грохотали волны, а шептали, не ревели, а дышали ровно и спокойно.

О существовании этого пляжа я узнала лет в четырнадцать–пятнадцать. Чтобы добраться до него, нужно было сойти на повороте — не доезжая ГРЭСовского посёлка — и идти пешком через станцию: перелезать через трубы и рельсы. По дороге к морю тянулся целый мир колючих, бархатных, упрямых штуковин — они росли на выжженных солнцем холмах и будто сторожили наш путь по бескрайним пескам. И среди них, конечно, наши обереги — те самые синие, о которых я уже писала.

У самого моря возвышались Скалы;ракушки, а в воздухе стоял тот самый, ни с чем не сравнимый запах соли, ветра и дальних дорог.

Мы предпочитали ходить сюда, потому что глубина начиналась у самого берега. Ходить по скалам было неудобно — нужно было держать равновесие, — зато высокий берег позволял нырять прямо у кромки воды. Скалы были словно страницы из древней книги: в их щербинах после шторма оставалась вода, а под ногами крошился камень, будто сотканный из чьих-то давних жизней.

На «Ракушках» можно было изредка увидеть тюленей — не группами, а поодиночке. Они иногда подплывали к краю скал, замирали у кромки и подглядывали за нами. Лежишь на острых камнях, повернёшь голову — а на тебя смотрит пара бусинок;глаз. В такие мгновения слышен только плеск воды да тихий, едва заметный шорох ветра. Они не уплывали сразу. Они разглядывали тебя, а ты — их.

Купаясь здесь, мы порой вздрагивали: ходили слухи, будто тюлени могут утащить человека в море. Мы умом понимали, что это байки, что они куда пугливее нас, — но стоило ногой коснуться чего;либо в воде или почувствовать прохладную волну, как сердце подпрыгивало. Мы переглядывались: «Ты тоже почувствовал?» — и, рассмеявшись над собственной робостью, снова ныряли, но уже поглядывали по сторонам чуть внимательнее.

А тюлени продолжали наблюдать со стороны — серьёзные, неторопливые, с круглыми глазами. Иногда казалось, что они вовсе не за нами следят, а просто отдыхают неподалёку, пользуясь тем, что волны тут разбиваются мягко, а вода прозрачна до самого дна. Мы потихоньку привыкали к их присутствию, и страх растворялся в том же солёном воздухе, уступая место тихому, бережному любопытству: мы — к ним, они — к нам. В такие минуты слышен был только плеск да короткий, булькающий звук, когда тюлень делал вдох. И становилось спокойно: мы на своём краю скал, они — в своей глубине, а между нами — живая вода.

Сейчас, когда я вспоминаю эти минуты, мне особенно горько: каспийский тюлень, или каспийская нерпа, — единственное млекопитающее Каспийского моря, и он занесён в Красную книгу. То самое чудо, на которое мы смотрели, не прячась, стало хрупким до предела. А тогда оно было рядом, живое, серьёзное, неторопливое, и мы учились у него тишине. Именно здесь море учило нас смотреть друг другу в глаза без страха.