22. Квартира на Кронверкской

Когда я родилась, моему отцу было 43 года, маме – 40 лет,  брату Юрию – 18 лет, он был студентом психологического отделения философского факультета Ленинградского университета. Технические способности мамы ему не передались, он пошёл по стопам отца.

Итак, первое моё место обитания – квартира на Кронверкской улице в доме 27. Это был правительственный дом – для работников Обкома и Горкома КПСС, для, так называемой, номенклатуры, поэтому внизу, в парадной всегда дежурил милиционер. Дом был построен в 1910-м году архитектором Ю. Каном, в стиле модерн. Построен как доходный дом, с большими квартирами, грузовым (на чёрной лестнице) и пассажирским лифтами. Было собственное водяное отопление – в комнатах батареи под окнами, а на лестнице - калориферы. На кухне же была большая дровяная плита – там, в духовке пекли пироги, а готовили на керосинке и керогазе. Наша квартира была на последнем пятом этаже.

Она состояла из прихожей, трёх смежно-разделённых комнат, кухни с прилегающей к ней пятиметровой комнатой для прислуги, туалета и ванной комнаты, в которой вода должна была нагреваться титаном на дровах. Но мы почему-то там не мылись – видимо, титан был сломан. Родители ходили в баню, а меня мыли на кухне.

В комнатах и в коридорах на стенах были обои бежевого цвета, на ощупь как клеёнка с рельефным рисунком. На кухне и в ванной стены до половины были покрыты белым кафелем, на полу – керамическая плитка, а в комнатах – паркет. Окна двухстворчатые, закрывались на длинные шпингалеты – без щелей, зимой от окон не дуло. Форточек не было – были вентиляционные отверстия в стенах, размером 15 на 15 см, закрывавшиеся двойными створками. Одна створка выходила на наружную стену дома, другая на внутреннюю. Закрывать и открывать вентиляцию можно было потянув за верёвочку. Створки при этом смачно хлопали – любимая детская игра. Двери между комнатами и двери, выходившие в коридор, были с красивыми рифлёными и узорчатыми стеклянными стёклами в верхней части. Стёкла были вставлены и в стену ванной комнаты – всё это делалось для того, чтобы днём не включать электричество – его экономили. Вообще в квартире вечерами было темновато – горели одна–две лампочки, да и те по 15 ватт. Только в гостиной под абажуром горела 60-ти ваттная лампочка. Электричество экономили, и не потому, что за него надо было много платить, плата была не большая, а потому, что электричества в стране не хватало, и экономия была правилом для всех. Я жутко боялась темноты, когда все лампочки выключались на ночь, и за окном тоже было темно – и там в те времена на ночь освещение отключалось.

Зимой в квартире было не жарко, все ходили в шерстяных носках и жилетках,  на полу мне играть не разрешали. Зато очень тепло было на кухне, когда там топилась плита. Около неё лежали дрова, иногда ещё покрытые снегом, когда их только что подняли со двора на грузовом лифте. В своей комнате я играла на широкой невысокой тахте. Забиралась на мраморные подоконники – там было светло и тепло. За окнами внизу был садик, где гуляли дети с няньками, по улице ездили машины, лошади везли телеги. Весной в окна видны были свешивавшиеся с крыши красивые длинные сосульки – ведь у нас был последний этаж.
   
Мебель в квартире была разностильная, принесённая из пустовавших после блокады квартир. Кто-то ведь и в нашей квартире жил до войны, но никого не осталось, да и мебель, видимо, в блокаду была сожжена для обогрева. Теперь в гостиной стоял буфет с красивой резьбой, комод и круглые тумбочки – подставки для цветов. Посередине – круглый раздвижной стол под абажуром, а в спальне родителей стоял самодельный стеллаж для книг - из сосновых досок, покрашенных масляной краской. Там же стояла железная кровать с никелированными спинками. Платяной шкаф был один на всю семью – одежды было мало. Шерстяные пальто и меховые шубы хранили внутри диванов, пересыпая их нафталином от моли. Других насекомых не было, но были мыши, и без кошки обойтись было невозможно. А вот собак в городе почти не было – только у милиционеров и дворников. Дворы на ночь запирались воротами с замком – в городе было ещё много бандитов и грабителей, а также совершенно реальных шпионов и диверсантов. Милиция и военные ночью патрулировали город пешком и верхом на лошадях.

Посуда, как и мебель, тоже была разномастая: старые дореволюционные эмалированные кастрюли синего цвета и алюминиевые военные миски, кружки, ковшики. В одном ящике лежали алюминиевые вилки и ложки и старинные мельхиоровые, а то и посеребрённые приборы. Среди них были трофейные, с вензелями на немецком языке – некоторыми из них мы пользуемся  и сегодня. Для ежедневного пользования подавались фаянсовые тарелки и кружки, а также тонкие стеклянные стаканы в металлических подстаканниках. Для гостей доставали фарфоровый чайно-кофейный сервиз марки «голубые мечи», вывезенный из Германии в качестве контрибуции и купленный в специальном магазине для работников партаппарата. Там же мама покупала отрезы крепдешина и шерстяного драпа. Одежду шили или сами, или у портнихи – фабричной одежды почти не было. Перелицовывали старые довоенные пальто и габардиновые плащи. Ещё у папы был кожаный длинные плащ чёрного цвета. Женское нижнее бельё мама шила сама  из батиста или сатина, для этого у нас была тоже трофейная немецкая швейная машинка. Мужчины носили армейские полотняные нижние рубашки и кальсоны. Верхние рубашки были с запасными воротничками на смену, их пристёгивали на пуговички. Рубашки стирали раз в неделю, а воротнички – каждый день. Пододеяльники тоже пристёгивались к одеялу, застёгивались и наволочки - на костяные пуговицы, устойчивые к кипячению.
   Колготок не было, да и просто чулки были не у всех. У мамы, правда, были тонкие шёлковые « фельдикосовые» чулки (опять же немецкие), они пристёгивались при помощи длинных резинок с замочками к сатиновому широкому поясу.  Обычно женщины носили коричневые хлопчатобумажные чулки и носки, летом хлопковые. Зимой надевали высокие, как гольфы, шерстяные носки, трикотажные панталоны с начёсом и длинные юбки. Сапоги в городе носили только мужчины, причём только военные, женщины сапоги не носили, ходили в ботинках, изредка в валенках. Колени, конечно же, мёрзли, ведь приходилось много ходить пешком, городского транспорта было мало.

Стирали бельё кипячением с натёртым в хлопья хозяйственным мылом. Бак для кипячения ставился на раскалённую чугунную плиту, и вся кухня наполнялась паром. Меня купали также на кухне. Приготавливали горячую воду, на тёплую плиту ставили огромное корыто из оцинкованного железа, в него – два тазика, в одном я сидела, а из другого меня поливали. Чистую меня заворачивали в простыню и уносили в детскую комнату, где стояла моя кроватка и кровать няни. Тахта, на которой проходила моя  младенческая жизнь с куклами и кубиками, стояла ближе к окну. Игрушек было мало, поэтому я помню их всех. Сначала у меня были два одинаковых целлулоидных попугая-погремушки. Потом появился тоже целлулоидный пупс, малыш-голыш. Я его заворачивала в одежду, из которой выросла. Ну и, конечно, был плюшевый медведь, доставшийся мне от каких-то знакомых. Мишка был ростом почти с меня и носил специально для него сшитую фланелевую пижаму. Это была уникальная по тем временам игрушка, возможно тоже из трофейных.

Жили так – ни одна тряпочка не выбрасывалась. Из старых, сношенных посередине простыней шились наволочки и полотенца для кухни. Совсем ветхие тряпочки использовались вместо ваты, бинтов и прокладок, которых тогда не существовало. После использования эти тряпочки кипятили и использовали снова. Вся одежда зашивалась, перешивалась, носки штопали. Кожаную обувь чинили, зашивали, делали заплаты.
Детских колясок почти ни у кого не было. Грудных детей носили на руках, а зимой возили на саночках. Снега было всегда много, его не посыпали солью, а сгребали с прохода. Вдоль дороги снег накапливался, образуя сугробы, но не превращался в слякоть – дороги и тротуары посыпали только песком. Излишки снега растапливали в снеготопках – это такой чугунный котёл в виде четырёхугольной пирамиды, опрокинутой вершиной вниз. Котёл был на ножках, стоящих на поддоне, где горели дрова. Снег в котле таял и вода выливалась через отверстие в центре котла. В детских играх снеготопки исполняли роль танков – дети чаще всего играли в войну. Это были счастливые игры – мы всегда побеждали воображаемых фашистов.