23. Семейные отношения

Как уже отмечалось, мои родители были активными энергичными людьми, воспринявшими идеи строительства коммунизма и работавшими на идеологическом фронте, агитируя и пропагандируя эти идеи через прессу. Отец был несколько романтичен, но настойчиво и педантично отстаивал через газету партийную линию. Мама была настроена более прагматично, ей нравилось непосредственно общаться с людьми, узнавать об их проблемах и помогать им через публикацию. Они оба часто ездили в командировки - папа в Москву, а мама по всему Союзу. Да и в обычное время они домой приходили поздно – то совещания, то учёба, то срочная работа, когда надо было сдавать подготовленный материал в печать.

Брата вырастила бабушка Пелагея, у меня были няни, или меня отдавали на время в семью маминой подруги, где была бабушка Надежда Николаевна, интеллигентная особа, которая учила меня читать, рисовать и мастерить игрушки из бумаги. Когда я была маленькая, старший брат со мной мало контактировал, я даже не помню, где была его комната, видимо, меня туда не пускали. Зато я хорошо помню родительскую спальню – по выходным дням я просыпалась и бежала босиком из своей комнаты через гостиную к ним, забиралась между ними под одеяло и была счастлива.

Родители любили друг друга, хотя никогда не обнимались и не целовались при людях, даже когда расставались или встречались после разлуки. Не помню, чтобы папа дарил маме цветы, но из московских командировок он привозил ей подарки – то духи, то сумочку из бисера, то постельное бельё с вышивкой или китайское махровое полотенце. Мне кажется, что папа маму больше любил, чем она его. Сам он был очень привлекательным мужчиной, умным, тонким, деликатным и нежным, и при этом сильным. В него влюблялись мамины подруги, он  помогал одной из них в блокаду, но был сдержан и чистоплотен. Мама тоже нравилась многим, своей энергией она зажигала людей, у неё было много друзей: инженеров, журналистов, поэтов. Какие у неё случались отношения и с кем – не знаю, ведь в жизни всякое бывает. Вообще, мама была генератором идей. Она придумывала, как и что надо сделать, и как сделать лучше, быстро находила выход из сложной ситуации. И тем не менее, в семье авторитет отца был непререкаем. Мама сколько угодно могла шуметь и на чём-то настаивать, но отцу достаточно было спокойным голосом сказать своё решение, и она умокала. Папа вообще никогда и ни на кого не повышал голоса.

Основные их споры были из-за порядка и из-за достатка. Отец любил порядок, мама вообще не любила домашнюю работу. Как только я подросла, она свалила на меня уборку, мытьё посуды, мелкую стирку и покупки. Холодильников не было, поэтому я каждый день после уроков шла в магазин и покупала по списку пол-литра молока, сто граммов масла, двести граммов колбасы…и так далее, всё на один – два дня. Все копчения, соления и маринады изобретены обществом, жившим без холодильников. Готовить мама не умела и не любила, ели суп из разных круп, фабричные котлеты с макаронами и кисель из пакетика. Помню, в гостях у подруги ела пироги, испечённые её мамой, и завидовала этой семье. Уже в институте я была с подругами в ресторане. Меня спросили, что я буду есть: лангет или эскалоп – я и названий таких не знала.

Вторая спорная тема – достаток. Отцу по службе полагались всякие льготы на товары и услуги, но он от всего отказывался и говорил: «Скромность украшает большевиков». Мама никогда не носила никаких украшений, ни простых, ни золотых, хотя уши у неё были проколоты, и в юности она носила серьги. Она любила красивую одежду, и при случае покупала и шила крепдешиновые платья. Также у неё была шубка из кротовых шкурок и шикарные шляпки (всё это мы с подругой примеряли, когда приходили ко мне домой из школы). В доме не  было ни хрусталя, ни ковров, ни мебельных гарнитуров. Было очень много книг и журналов, а также подшивки газет. Папа не построил дачу, хотя мог, не купил машину, не устраивал пышные застолья и не водил маму в рестораны. Иногда он водил её в театр. По воскресеньям мы ходили с ним гулять по набережным, зимой на лыжах по льду Невы, ходили в зоопарк, в Петропавловскую крепость, ездили на поезде в Петергоф смотреть фонтаны. Летом меня с няней вывозили на государственную дачу в Репино (Карельский перешеек, бывший раньше южной частью Финляндии), папа брал для нас комнату в большом доме, построенном ещё финнами. Теперь он стало общежитием для семей журналистов. Мне запомнилась веранда, где в окнах были цветные стёкла, светившиеся на закате волшебными переливами. Купались в Финском заливе, там прекрасные песчаные пляжи и мелководье – тёплое и не опасное для малышей. Леса в этих местах были когда-то финнами вырублены и осушены при помощи канав, прорытых вдоль и поперёк, на этих землях финны выращивали пшеницу. В советское время дренажные канавы заросли берёзками и ёлками, и лес снова заболотился.

С братом мы были очень разные, полная противоположность друг другу, да и разница в возрасте между нами была 18 лет. Брат в детстве много болел, рос слабым, худым, тихим и застенчивым. Как и папа, он носил очки. Болезненным он был всю жизнь, и мама относилась к нему с большей заботой и вниманием, чем ко мне, что меня обижало. Я же росла здоровой, хотя детские болезни и меня не миновали, особенно тяжело я болела коклюшем. Но я с детства было очень подвижной, неугомонной и озорной. Папа любил повторять поговорку, применяя её ко мне: «Леший не ребёночек – года нет, а ходит!». Бывало, я расшалюсь, мама ругается, а он останавливает её: « Пусть бегает – весёлый здоровый ребёнок!».
Меня воспитывали в любви, без нажима, но и без баловства. Отец не жалел времени на философские беседы со мной начиная со школьного возраста. Мать приучила меня к хозяйству. Брат руководил моим чтением.
Родители прожили в браке более полувека, до самой смерти.
Любовь до гроба возможна только при высокой духовности (независимой от уровня образованности и начитанности) и при умении сублимировать сексуальность в работу и творчество. Это великое искусство, и не все им овладевают.