Глава 23

     С храбростью, которую можно было бы назвать безрассудной, Детрикан провёл ночь в гостинице «Золотая Корона» в Берси, подвергая себе смертельной опасности в городе, присягнувшем революционному правительству. Он знал, что гостиница, как и весь город, может быть полна шпионов; но он также знал, что хозяин «Золотой Короны» не предаст его, если только за прошедшие пятнадцать лет он сильно не изменился. Когда-то они были друзьями, потому что его дядя Вофонтен имел маленькое поместье в Берси, по иронии судьбы, недалеко от замка.
     Он смело вошёл в гостиницу. В комнате сидели четверо – хозяин, два плотных горожанина, и Франж Перго, привратник Замка, которому не терпелось рассказать новости, не затем, чтобы предать своего стародавнего товарища по проказам, но чтобы поведать нескольким верным, роялистам sub rosa*, что он видел одного из слуг Бога, офицера из Вандеи.
     При виде белой эмблемы с красным крестом на груди Детрикана, все четверо встали и ответили на приветствие с подчёркнутым уважением; он же убедился, что в этом месте он будет в безопасности. Вскоре он узнал, что через три дня состоится собрание штатов Берси, которое должно будет скрепить печатью формальный акт усыновления герцогом Филипа и подписать акт о правопреемстве. Считалось, что к тому времени чиновник, посланный в Англию, вернётся со свободой для Филипа и дозволением короля Георга принять наследство. Детрикан не задержался бы в Берси лишь из-за этого, но он хотел использовать это время для секретных встреч с теми значительными лицами герцогства, кто склонен был поддержать роялистов.
     За три дня ожидания он мрачно выслушал и слух о том, что собрание штатов будет отмечено помолвкой Филипа с графиней Шантавуан. Его нимало не волновало право на наследство, но о Джильде Ландресс де Ландресс он помнил, как и о том, что существовала некая связь между ней и  д’Авраншем. Конечно, он не мог ничего знать об истинном положении вещей, но в свой последний день на Джерси он понял, что что-то всё же есть, возможно, не любовь, но больше, чем просто дружба. Поэтому, чем дольше он размышлял о предполагаемой помолвке Филипа, тем больше тревожился. Он не мог стряхнуть с себя навязчивых мыслей о Джильде и этой помолвке. Ведя тайные переговоры с роялистами, он всё думал об этом. Он бы многое отдал, чтобы оградить её от возможного ущерба. Он увидел и понял её чистую женственность и глубокую натуру гораздо лучше, чем мог увидеть и понять Филип. С его просьбы к ней, которую она выполнила, открылась новая глава его жизни. Когда-нибудь, если он выживет и его дело победит, он вернётся на Джерси – возможно слишком поздно – чтобы сказать ей о том, что было в его сердце и о том – и это никогда не поздно – что сдержал обещание, данное ей.
     Он испытал облегчение, когда настало утро третьего дня, яркое и радостное, - дня, к вечеру которого он будет, наконец, на пути в Сомюр.
     Дружески настроенный хозяин гостиницы убеждал его не посещать собрания штатов Берси, из-за риска быть узнанным шпионами правительства. Он, однако, решил пойти, переодевшись.
     В утро знаменательного дня пришло известие, что посланец в Англию вернулся со свободой для Филипа, полученной в обмен на французских военнопленных, и необходимым разрешением от короля Георга. Но пришли и другие вести: французское правительство, узнав намерения герцога относительно Филипа, послало гонцов из Парижа, чтобы запретить усыновление и вступление в права наследования.
     Хотя герцог с презрением отнёсся к этому сообщению, всё же он принял меры к тому, чтобы все необходимые формальные процедуры были завершены к прибытию посланцев из Парижа. Собрание было созвано двумя часами ранее уже назначенного срока, и началась гонка герцога и эмиссаров французского правительства.

     День был прекрасен, и блестящая процессия, извивающаяся вниз по скале от Замка, разрастаясь по пути, своим великолепием приводила на ум средневековые пышные процессии. За два дня всё было подготовлено, и общий энтузиазм ещё подогревался необычайной живописностью картины явления простого британского капитана на месте, положенном герцогскому наследнику. Энергичный, с ясным выражением лица, высокий молодой человек неожиданно ступил из темноты на ярко и роскошно убранное место суверена, поразив воображение присутствующих. Он держался приветливо и непринуждённо, этот Д’Авранш с Джерси, чья генеалогия была развешана на сотне стен и передавалась из уст в уста по всему суверенному владению принца де Берси. Толпа восторженно приветствовала Филипа, скакавшего по левую руку ликующего герцога. Только на лицах графа Кариньяна Дамура и его друзей отражалось недовольство, но они не осмеливались выказывать его открыто. Филип был внешне спокоен, но то было спокойствие, с которым ведётся самая рискованная и опасная игра. Ему вспомнилось, как однажды маленькая девочка на острове Джерси сказала ему «до свиданья, сэр Филип!», а он тогда подумал, что когда-нибудь достигнет большего.
     Ассамблея открылась. Все слушали, затаив дыхание, как генерал-губернатор герцогства зачитал разрешение короля Англии Филипу д’Авраншу, офицеру его королевского флота, принять честь, дарованную ему герцогом и штатами герцогства Берси. Затем по команде герцога председатель собрания громко прочёл новый порядок правопреемства:
«1. Наследному принцу Леопольду Джону и его наследникам мужского пола; в отсутствие оных
2. Правопреемнику принца Филипу д’Авраншу и его наследникам мужского пола; в отсутствие оных
3. Наследнику мужского пола Дома Вофонтенов».
     Затем был зачитан акт дарения, которым герцог передавал принцу Филипу определённые владения в провинции Д’Авранш. К тому прилагалось формальное согласие принца Леопольда Джона.
     После ратификации документов Ассамблеей и главными чиновниками герцогства, и их подписания герцогом, бумаги должны были быть заперты в ящичке с тремя замками и переданы на хранение в Суверенный суд Берси. Копии должны были быть отосланы в Лондон и зарегистрированы в записях Геральдического колледжа**.
     Посреди общего ликования документы были ратифицированы анонимным голосованием. Одно значительное лицо придерживалось иного мнения, а именно, интендант, граф Кариньян Дамур, верный союзник французского правительства. Никто иной, как он, послал Фуше весть об усыновлении Филипа; он также вычислил присутствие Детрикана в городе с помощью своих шпионов и принял меры. В собрании штатов, однако, он не имел права голоса, благоразумие подсказало ему хранить молчание, хотя он и выискивал малейшую возможность задержать процедуру до прибытия французских посланников.
     Они скоро должны были появиться, и потому он не спускал глаз с дверей. С каждой минутой он нервничал всё больше. У него была причина не желать изменения порядка наследования в пользу того, с кем его объединяли взаимная антипатия и недоверие. При Филипе в качестве приёмного сына и наследника уменьшатся возможности для коррупции и клиентелизма; при Филипе, как герцоге, они и вовсе исчезнут. Кроме того, он надеялся выслужиться перед Фуше.
     Вскоре прозвучало объявление президента штатов о том, что подписание актов пройдёт в частном порядке. Все встали, и герцог, окружённый военными и гражданскими чинами герцогства, опоясал Филипа мечом, украшенным драгоценными камнями, который передавался из поколения в поколения в доме д’Авраншей. Открытая часть церемонии, таким образом, была завершена, и все прошли в кафедральный собор, где должен был прозвучать Te Deum***.
     Затем герцог и несколько высших официальных лиц герцогства были оставлены в одиночестве для подписания актов и скрепления их печатями. Когда входные двери закрылись, одно неофициальное лицо осталось – граф Детрикан де Турней из Дома Вофонтенов. Он стоял, прислонясь к колонне и спокойно глядя на группу людей, окружившую герцога у большого стола совета.
     Вдруг герцог повернулся к двери справа от кресла президента,  открыл её и церемонно поклонился кому-то за ней. Сразу же вошла графиня Шантавуан в сопровождении своего дяди, маркиза Гранджон-Ларисса, благообразного хилого старца. Они двинулись к столу, герцог поддерживал леди под локоть, и Филип, серьёзно их приветствовав, предложил маркизу кресло. Сначала маркиз отказался, но герцог настаивал, и в последующем маркиз оказался единственным из присутствующих, кто сидел.
     Детрикан понял смысл этой сцены. Эту леди герцог выбрал в супруги новому принцу. Герцог пригласил графиню присутствовать при финальном акте, который сделает Филипа д’Авранша его законным наследником, не сомневаясь, что её должна впечатлить подобная сцена. Он надеялся, что далее последует официальная помолвка в присутствии высших лиц герцогства; и ситуация всё ещё могла бы оказаться критической для Филипа, если бы не сдержанная молчаливая благосклонность графини.
     Высокая, с изящными и величественными манерами, графиня могла бы показаться чрезмерно важной, если бы не живой взгляд ясных тёмных глаз. Её улыбка была подчёркнуто любезной, как общее выражение лица – подчёркнуто невозмутимым. Во всём её облике было нечто царственное; в её самообладании угадывалась отстранённость. Она показалась Детрикану женщиной, которая всегда держится особняком, на чьё дружеское расположение можно положиться, но чья любовь будет, скорее, нежной привязанностью, нежели страстью; словом, она была женщиной, которая может стать очень преданной женой, ибо преданность была ключевой чертой её натуры. В облачении монахини, она показалась бы святой; в платье крестьянки – мадонной; в скромной одежде квакерши -  фанатичкой; в одеянии королевы она казалась бы неприступной, но благосклонной. Его поразила в ней черта, общая с Джильдой Ландресс, - правдивость в выражении лица и глаз. Только в этой аристократке правдивость сочеталась с холодностью. Она обладала прямотой, твёрдостью суждений, возможно, ограниченных, непоколебимостью взглядов, которую при иных обстоятельствах можно было бы счесть негибкостью, и врождённым умением отличать добро от зла. Джильда, подумал Детрикан, могла бы продолжать жить и с разбитым сердцем; а эта женщина была способна умереть от разбитого сердца: кто-то может пережить страдание и стать лучше и сильнее, кто-то навек обратится в ледяную статую.
      Так он занимал себя предположениями, пока не задумался о том, что же чувствует Филип, пока стоит там у стола, а его судьба висит на кончике пера в руке герцога.
     Филипа волновала его судьба, но в данный момент он больше был озабочен женщиной рядом с собой и проблемами, которые она ему сулила. Он не так проницательно судил о ней, как Детрикан. Он мог понять эту ясноглазую, спокойную женщину не более, чем он мог понять Джильду. Он находил её холодной, несимпатичной, лишённой того тепла, которое могло бы зажечь сердце такого мужчины, как он. Ему не приходило в голову, что тихие воды глубоки, что растопить этот лёд - значит, зажечь огонь преданности, который будет согревать его до самой смерти. Он чувствовал отвращение к ней – не только потому, что уже имел жену, но потому что графиня замораживала его, потому что с ней он никогда не смог бы играть роль страстного влюблённого, как с Джильдой; а для Филипа любовь без страсти не существовала. Одно лишь имело значение для него: она была графиня Шантавуан – значит, в глазах света подходящая партия для суверенного герцога. К тому же, он был ошеломлен невероятной ситуацией, в которой оказался самым чудесным образом. Он попросту не мог мыслить ясно ни о чём, всё путалось в его голове.
     Прежде всего, герцог приветствовал совет и высших чиновников. Он собирался продолжить свою речь, когда кто-то из присутствующих привлёк его внимание к присутствию постороннего – Детрикана.  Был дан приказ вывести незнакомца; но Детрикан, не дожидаясь приближения офицера, подошёл к столу и, обратясь к герцогу, сказал:
- Герцог де Берси позволит своему кузену Детрикану де Турней присутствовать на этой знаменательной церемонии, не так ли?
     Ошеломлённый герцог, хотя и сохранил внешнее спокойствие, не сразу нашёлся, что ответить. Затем со злорадной улыбкой, сморщившей его жёлтые щёки так, что он стал похож на печёное яблоко, сказал:
- Граф де Турней, конечно, может лицезреть воочию, как амбициям Вофонтенов будет положен конец, - он посмотрел на Филипа с торжествующей гордостью. – Месье граф прав, - обратился он к совету, - претендуя на то, чтобы его притязания, как родственника Берси, были удовлетворены. Но моё гостеприимство ограничено рамками моего дома и моего присутствия. Месье граф меня поймёт!   
     В этот момент Детрикан поймал взгляд интенданта Дамура и прекрасно понял герцога. Этот человек, как сказал ему хозяин гостиницы, известен как революционер, и он почувствовал себя в опасности.
     Тем не менее, он подошёл ближе, поклонился присутствующим и ответив герцогу «благодарю, Ваше Высочество», занял место рядом со столом совета.
     Последовала краткая церемония подписания актов. Филипу было задано несколько формальных вопросов, на которые он кратко ответил; затем он принёс присягу верности герцогу, возложив руки на древний меч  д’Авраншей. Наконец, герцог склонился над бумагой, чтобы поставить подпись, и тут интендант, чтобы досадить Филипу и задержать процедуру в надежде на прибытие людей Фуше, сказал:
- Похоже, что один пункт был упущен из вида, - он сделал драматическую паузу. На самом деле, он сказал это наугад, только чтобы что-нибудь сказать.
     Герцог озадаченно взглянул на него и резко спросил:
- Что такое, месье? Что упущено?
- Формальность, месье, обычная формальность. Месье, - он вежливо поклонился Филипу, - не женаты ли вы? Нет ли у вас…, - он снова замялся.
     На мгновенье наступила полная тишина. Филип похолодел от ужаса. Интендант знает? А Детрикан? Он знает?    
     Герцог застыл с пером в руке и остро взглянул на интенданта, потом перевёл пронзительный взгляд на Филипа. За это время Филип успел восстановить самообладание.  Он заметил, что графиня Шантавуан слегка вздрогнула, но тут же снова стала спокойна и холодна. Она очень внимательно смотрела на него.
     Он, однако, слишком часто бывал в физической опасности, чтобы сейчас растеряться. Да, момент был опасный. Да, настал поворотный момент его жизни, он вполне сознавал это. Его взгляд приковался к перу в руке герцога. Участь его висела на кончике этого пера.
     Он сделал шаг к столу и твёрдо ответил на взгляд своего владетельного господина.
- Конечно, не женат… ведь нет никакой женщины? – спросил герцог немного хрипло, не сводя глаз с Филипа.
     Филип ответил твёрдым голосом:
- Конечно, нет, месье герцог.
     Снова молчание. Кто-то вздохнул. Это была графиня Шантавуан.
     Герцог склонился к бумагам и быстро расписался в трёх местах.

     Несколько минут спустя Детрикан  уже был на улице, направляясь к «Золотой Короне». Где-то впереди послышался топот лошадей, несущихся галопом. Кто-то, высунувшись из-за двери, схватил его за руку.
- Быстро… внутрь! – сказал чей-то голос. Это был привратник герцога Франж Перго. Не колеблясь и не сказав ни слова, Детрикан сделал, как ему было велено, и дверь захлопнулась за ним.
- Люди Фуше скачут по улице; шпионы предали вас, - прошептал Перго. – Следуйте за мной. Я спрячу вас до ночи, потом вы уйдёте.
     Перго сказал правду. Но Детрикан был в надёжном убежище, и люди Фуше явились слишком поздно для того, чтобы схватить одного из вожаков Вандеи и запретить формальные процедуры, которые сделали Филипа д’Авранша принцем.
     Неделей позже, в Сомюре, Детрикан написал длинное письмо Картеретте Мэттингли на остров Джерси, в котором описал странные события в Берси, которым был свидетелем, и спрашивал о Джильде.

Примечания переводчика:

* sub rosa (лат.) – букв. под розой, т.е. втайне, так как роза считалась символом тайны, молчания
** Геральдический колледж – официальная геральдическая служба в Англии, отвечающая за вопросы геральдики, генеалогии и церемониальных традиций
*** Te Deum (лат.) – благодарственно-хвалебный христианский гимн, название которого происходит от Te Deum laudamus – «Тебя, Бога, хвалим»