Жидкое золото

Это был не тот случай, когда раздеваются при выключенном свете. Она стояла перед ним, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать то, что, как ей казалось, давно уже потеряло всякую форму. Грудь была тяжелой, большой, с сосками, которые смотрели не на него, а куда-то в пол, вниз, словно стыдясь собственной тяжести.

— Прости, — выдохнула она, не поднимая глаз. — Они… такие...

Он подошел ближе и мягко, но настойчиво отнял ее руки.

— Ерунда, — сказал он, глядя не в глаза, а туда, куда она боялась смотреть. — Маленькая и упругая грудь скучная. Она всегда одинаковая. Встанешь — она стоит. Ляжешь — она лежит. Скукота. А твоя грудь… она же живет.

Она непонимающе моргнула.

— Смотри, — сказал он, делая шаг назад и становясь напротив. — Сейчас, пока ты стоишь, я вижу огромные, спелые виноградины, которые наклонились ко мне, как будто хотят угостить своим соком.

Он медленно опустился на колени, и его лицо оказалось прямо напротив ее груди. Она замерла, не зная, куда деть руки.

— А теперь, — прошептал он, касаясь губами горячей кожи, — если ты чуть-чуть наклонишься вперед…

Она послушно подалась корпусом. И мир перевернулся. Он видел, как тяжесть плавно перетекла, как изменился овал, как соски, которые еще секунду назад смотрели вниз, теперь глядели прямо на него, наливаясь темным, глубоким цветом.

— Видишь? — сказал он, чуть отстраняясь. — Это уже не виноградины, а каких-то два больших и спелых плода, которые качаются на ветру.

Она неуверенно улыбнулась, а он вдруг лег на спину и потянул ее за руку.

— А теперь иди сюда. Ляг на меня.

Она неловко переступила, легла, и в следующее мгновение почувствовала, как ее грудь, лишенная опоры, тяжело упала, растекаясь по его грудной клетке теплыми, живыми волнами. Он застонал от ощущения этого прикосновения — не от тяжести, а от полноты жизни, которая накрыла его.

— Черт, — выдохнул он, — сейчас они похожи на две большие медузы, которые выбросило на берег. Они дышат. Чувствуешь? Они двигаются вместе с моим сердцем.

Он начал двигаться под ней, едва заметно, перекатывая бедра. И она почувствовала это — как ее грудь, подчиняясь ритму, начала жить своей жизнью. Она то плыла в такт его движениям, то отставала, то накрывала его целиком, то проваливалась у его подмышек. Она была разной каждое мгновение.

— Видишь? — прошептал он, ловя ртом воздух. — Ты не можешь быть скучной. Ты как река. Как облако. Как жидкое золото. Ты никогда не повторяешься.

Она перестала сжиматься. Она приподнялась на руках, давая груди свободно свисать вниз, и он смотрел на нее снизу вверх с таким жадным восхищением, будто видел чудо природы. И она вдруг поняла, что это правда.

Ее грудь не была «неправильной». Она была вездесущей. Она заполняла собой пространство. Она менялась, танцевала, жила. И он хотел эту жизнь — в каждом ее проявлении, в каждом падении и взлете, в каждой новой, неожиданной форме, которую она принимала в эту ночь.