Лешие выходят на дорогу

В деревне Веретьево детям разрешали не слушаться родителей дважды в году: на Рождество и в собственный день рождения.

Но была одна ночь, когда дети слушались даже покойников.

Накануне Ивана Купалы, едва солнце касалось верхушек дальнего леса, веретьевцы загоняли скотину во дворы, снимали с плетней бельё и запирали ставни. На порог клали крапиву, над дверью вешали зверобой, а в печь бросали сушёные листья розы, чтобы дым отпугивал тех, кто приходит без приглашения.

До полуночи деревня ещё пела, плясала и прыгала через костры.

После полуночи она замолкала.

Потому что в это время лешие выходили на дорогу.

Не в лес — там они жили всегда.

Именно на дорогу.

Старики говорили, что человек на тропе принадлежит ещё себе, а человек на дороге уже кому-то обещан. Дорога ведь не дом и не поле. У неё нет хозяина. Она лежит между началом и концом и потому особенно удобна для тех, кто не принадлежит ни живым, ни мёртвым.

— А как выглядит леший? — спрашивали дети у бабки Матрёны.

— Как тот, кого тебе больше всего хочется встретить.

— А если мне никого не хочется?

— Тогда как тот, кого ты больше всего боишься.

— А если я никого не боюсь?

Матрёна усмехалась беззубым ртом:

— Тогда, милок, он придёт в твоём обличье. И уж вы между собой как-нибудь договоритесь, кто из вас настоящий.

После таких разговоров дети до рассвета не отходили от печей, а взрослые делали вид, будто тоже сидят дома исключительно ради детей.

Одна лишь Ярослава Зорина не боялась купальской ночи.

Она родилась на рассвете Иванова дня. Повитуха рассказывала, что девочка не закричала, а открыла глаза и посмотрела на неё с таким укором, будто та явилась на роды без приглашения. В ту же минуту за окном трижды прокуковала кукушка, хотя вокруг дома не было ни одного дерева.

Мать назвала дочь Ярославой, но в деревне её чаще звали Купальницей.

Говорили, что рождённые в такой день видят скрытое, слышат несказанное и могут обратиться за советом к духам. Однако сама Ярослава никаких чудес за собой не замечала. Она только знала, когда пойдёт дождь, находила заблудившихся коров и иногда угадывала, кто из соседей врёт.

Последний дар оказался самым неудобным.

Особенно после того, как она выросла и стала красивой.

Ярослава была не белокожа и не хрупка, как девушки в старых песнях. Высокая, сильная, загорелая, она носила две тяжёлые русые косы, а смотрела прямо и спокойно. Парни рядом с ней начинали либо хвастаться, либо заикаться. И то и другое она замечала сразу.

Не заикался только Михей, сын деревенского кузнеца.

Он был широкоплеч, черноволос и смешлив. Железо в его руках гнулось легче ивового прута, а сердился он редко, потому что прекрасно понимал: человеку, способному одним ударом молота расколоть дубовую колоду, вовсе не обязательно доказывать свою силу криком.

Когда им исполнилось по девятнадцать, Михей повёл Ярославу к реке.

Дело было днём. В Купальскую ночь он бы не решился: храбрость храбростью, а разум человеку дан не для украшения головы.

Они сели под берёзой. Михей долго крутил в пальцах травинку, потом выдохнул:

— Ярослава, выходи за меня.

— Куда?

Он растерялся.

— Замуж.

— Так бы сразу и сказал.

— Ну так что?

Она посмотрела на его руки — обожжённые, в тёмных следах от железной окалины. Потом на лицо. Он старался улыбаться, но по виску стекала капля пота, хотя день был прохладный.

— Выйду.

Михей облегчённо рассмеялся, сграбастал её в объятия и поцеловал так неловко, что ударился зубами о её зубы.

— Осторожнее, — сказала Ярослава. — До свадьбы ещё дожить надо.

— Доживём.

— Все так думают.

— А ты?

Она положила ладонь ему на грудь.

— А я знаю.

Сердце у него билось сильно и часто.

Тогда Ярослава ещё не понимала, что дар видеть скрытое вовсе не означает способности заглядывать в будущее.

Ин

огда скрытое лежит совсем рядом.

Например, в человеческом сердце.

И человек сам не знает, что там спрятано.

---

Свадьбу назначили на осень.

Но сперва следовало пережить Купалу.

В тот год лето выдалось душным. Река обмелела, трава пожелтела раньше времени, а лес подступил к полям так близко, словно за несколько недель незаметно вырос и сделал шаг к деревне.

Мужики, ходившие за дровами, жаловались, что знакомые тропы исчезают. Берёзы оказывались там, где вчера стояли сосны. Овраг менял направление, а ручей однажды потёк вверх по склону.

— Леший дурит, — говорила бабка Матрёна.

— Может, просто жарко, — отвечал староста.

— Вот и не спорь. От жары даже человек дуреет, а леший чем хуже?

Вечером шестого июля молодёжь собралась за околицей. Развели три костра: один для очищения, второй для хоровода, третий — поменьше — для сжигания старых вещей и болезней.

Девушки плели венки из барвинка, базилика, герани и папоротника. Вплетали дубовые листья для силы, берёзовые веточки для чистоты, полынь для защиты.

Ярослава добавила в свой венок зверобой.

— Зачем? — спросила младшая сестра Михея, Дуняша. — От жениха защищаться?

— От его глупости.

— Тогда одного зверобоя мало. Весь луг вплетать надо.

Они засмеялись.

Михей, стоявший неподалёку, сделал вид, что не слышит. Он был непривычно молчалив и всё поглядывал на тёмный лес.

Ярослава заметила это.

— Что случилось?

— Ничего.

Она продолжала смотреть.

— Не начинай, — попросил он.

— Чего?

— Глядеть так, будто уже знаешь правду и ждёшь, когда я до неё додумаюсь.

— А ты додумаешься?

Михей опустил глаза.

— После праздника скажу.

— После какого?

— После Купалы.

— Значит, до утра намерен лгать?

Он взял её за локоть и отвёл от остальных.

— Я не лгу.

— Тогда говори.

Из леса донеслось пение кукушки.

Один раз.

Второй.

Третий.

Михей побледнел.

— Отец задолжал городскому купцу, — сказал он. — Много. Кузницу отнимут.

— Почему вы молчали?

— А что бы ты сделала?

— Не знаю. Но молчать вместе легче, чем одному.

— Одним молчанием долг не выплатишь.

Ярослава почувствовала, как под сердцем рождается холод.

— Что ты задумал?

Михей посмотрел в сторону леса.

Этого было достаточно.

— Нет.

— Ты ещё ничего не знаешь.

— Цветок папоротника?

Он промолчал.

— Михей, его не бывает.

— Сегодня ты говоришь одно, а завтра станешь рассказывать, что лешие дороги воруют.

— Лешие бывают. Поэтому за цветком и нельзя идти.

— Если найду его, откроются все клады. Все тайны мира.

— Да зачем тебе все тайны мира? Ты с одной моей справиться не можешь!

Он отступил, будто она его ударила.

Потом упрямо произнёс:

— Я не хочу привести тебя в нищий дом.

— А я не хочу войти богатой вдовой в пустую кузницу.

— Не станешь вдовой до свадьбы.

— Ты даже погибнуть собираешься некстати.

Михей вдруг улыбнулся.

— Вот за это и люблю.

Он обнял её, и гнев Ярославы дрогнул.

От него пахло дымом, железом и свежей травой. Она почувствовала его дыхание возле шеи. Хотела оттолкнуть — и не смогла. Хотела снова спорить — но он поцеловал её.

На этот раз их зубы не столкнулись.

Костры шумели позади. Скрипка играла всё быстрее. Вдали, над самой рекой, поднималась туманная луна. Мир казался тёплым, молодым и сотворённым только для них.

Михей прижал Ярославу к себе так крепко, словно уже падал и надеялся удержаться за неё.

Она первой разорвала поцелуй.

— Не ходи.

— Не пойду, — ответил он.

И солгал.

---

Перед полуночью девушки пустили венки по реке.

Венок Дуняши завертелся возле берега. Девушка расстроилась, но бабка Матрёна сказала, что замужество — не тот зверь, за которым стоит гоняться: само догонит, ещё и за подол ухватит.

Венок Ярославы поплыл по течению ровно и далеко. Лучинка горела спокойно, не гасла даже на быстринах.

Все зашумели:

— Быть свадьбе!

— Счастливой станешь!

— Видишь, Купальница, вода не врёт!

И только Ярослава заметила, что венок движется против ветра.

У самой излучины огонёк остановился.

Из леса на б

ерег вышла высокая фигура.

Человек наклонился над водой, поднял её венок и надел себе на голову.

В тот же миг лучинка погасла.

Ярослава бросилась вдоль берега, но фигура уже исчезла среди деревьев.

Вернувшись к кострам, она не увидела Михея.

— Где он?

Никто не знал.

На земле, где он недавно стоял, лежала горсть спелой земляники.

Дуняша нагнулась за ягодой, но Матрёна ударила её по руке.

— Не трогай!

— Почему?

— Сегодня ягоды не едят. Мёртвые голодными останутся.

Старуха присела возле земляники, понюхала и перекрестилась.

— Это не лес оставил.

— А кто?

Матрёна посмотрела на дорогу.

Пыль на ней поднималась, хотя ветра не было.

— Те, кто уже вышел.

Из чащи донёсся молодой мужской смех.

Михеев смех.

Ярослава побежала.

— Стой! — закричала Матрёна. — За околицу после полуночи нельзя!

Но Ярослава уже перескочила через канаву.

Старуха выругалась и бросила ей вслед ветку полыни.

— Тогда хоть это возьми, бесстыжая! И ничего из чужих рук не принимай! Что бы ни услышала — не оборачивайся!

Ярослава подхватила полынь и выбежала на дорогу.

За спиной гремела музыка. Парни и девушки прыгали через костёр, держась за руки. Пары смеялись, когда пламя лизало вышитые подолы.

Впереди стояла темнота.

Дорога уходила прямо в неё.

---

Ярослава знала эту дорогу с детства.

От деревни она шла мимо ржаного поля, огибала курган, спускалась к ручью и через три версты входила в лес.

Но теперь поле тянулось по обеим сторонам бесконечно.

Колосья были выше человеческого роста. Они наклонялись к дороге и шептали что-то сухими голосами. Луна то висела справа, то оказывалась слева. За спиной ещё долго звучала скрипка, хотя деревня должна была остаться далеко.

Впереди появился мальчик.

Он сидел посреди дороги, прижимая к груди деревянную лошадку.

— Тётенька, — позвал он. — Я заблудился.

Ярослава остановилась.

Лица ребёнка в темноте не было видно.

— Чей ты?

— Матушкин.

— А матушка чья?

Мальчик захихикал.

— Моя.

Он протянул ей лошадку.

— Возьми. Подарок.

Ярослава вспомнила предостережение и крепче сжала полынь.

— Не надо.

— Она хорошая. Ночью сама скачет.

— Потому и не надо.

Мальчик поднял голову.

На месте лица у него была тёмная древесная кора с единственной узкой трещиной, из которой выползали муравьи.

— Возьми!

— Сам играй.

Она обошла его, не сходя с дороги.

За спиной застучали деревянные копыта. Лошадка поскакала следом. Маленькая, игрушечная, она грохотала так, словно была величиной с храм.

Ярослава не оборачивалась.

Стук приближался.

Копыта ударяли совсем рядом. Она почувствовала на затылке горячее дыхание, потом длинные пальцы провели по её косе.

— Ярослава, — произнёс детский голос. — А Михей мой подарок взял.

Она остановилась.

— Что ты ему дал?

— Спросила — значит, хочешь знать. Хочешь знать — плати.

— Чем?

— Посмотри на меня.

Ярослава пошла дальше.

Позади раздался плач.

Сначала детский.

Потом плач её умершей матери.

— Ярославушка… обернись…

Она прикусила губу до крови, но не повернула головы.

Голос матери сделался сердитым:

— Неблагодарная! Я тебя родила!

— Моя мать, — произнесла Ярослава, продолжая идти, — никогда не попрекала меня рождением.

Плач оборвался.

Рожь по обе стороны дороги повалилась, будто под сильным ветром. Над полем прокатился злой, нечеловеческий хохот.

Дорога нырнула в лес.

Лешие перестали прятаться.

---

Они стояли между деревьями.

Большие и малые, толстые и сухие, похожие на стариков, женщин, зверей и коряги. У одного вместо бороды свисал седой мох. У другого на голове росли грибы. Третий выглядел как знакомый сельский мужик, только кафтан был застёгнут на левую сторону, а ступни повёрнуты пятками вперёд.

Они не приближались.

Только смотрели.

— Купальница идёт, — шептали они.

— Дверь идёт.

— Ключ идёт.

— Сердце идёт.

Ярослава сделала вид, что не слышит.

Вскоре дорога разделилась на три.

На первой лежала белая роса, хотя дождя не было.

На второй горели маленькие синие о

гоньки.

На третьей стоял Михей.

— Ярослава!

Она бросилась к нему, но вовремя остановилась.

Михей был бос. Рубаха разорвана, лицо исцарапано, в волосах запутались листья. Он дышал тяжело и испуганно.

— Не подходи, — сказала она.

— Это я.

— Докажи.

— Как?

— Скажи, что случилось под берёзой, когда ты впервые позвал меня замуж.

Он растерянно моргнул.

— Я поцеловал тебя.

— И?

— Ты согласилась.

— И?

Он посмотрел на неё с надеждой.

— Сказала, что любишь.

Ярослава отступила.

— Я этого не говорила.

Лицо Михея дрогнуло. Кожа лопнула от лба до подбородка, открывая влажную древесину. Человеческая оболочка осыпалась листьями.

Перед ней стоял тонкий берёзовый ствол с руками.

— Но любила ведь, — прошелестел он.

— Не твоё дело.

Лешие вокруг захохотали.

Три дороги переплелись и стали одной.

Далеко впереди показался костёр.

У огня сидел незнакомец в зелёном кафтане. Лицо его было красивым и спокойным, волосы — седыми, хотя на вид ему было не больше тридцати лет. Он держал в ладонях цветок, похожий на крохотное живое пламя.

Рядом, опустившись на колени, стоял Михей.

Настоящий.

Ярослава узнала его сразу — не по лицу, не по голосу, а по тому, как он сжимал левую руку, когда ему было страшно.

В ладони Михея лежала серебряная монета.

— Я же просила ничего не брать, — сказала Ярослава.

Он поднял голову.

— Ты пришла.

— А ты ожидал, что я буду спать?

— Сегодня нельзя спать.

— Вот хоть один обычай ты не нарушил.

Незнакомец улыбнулся.

— Хорошая у тебя невеста, кузнец.

Его глаза были разного цвета. Один зелёный, другой — бурый, как прошлогодний лист.

— Кто ты? — спросила Ярослава.

— Сегодня? Путник.

— А вчера?

— Дерево.

— А завтра?

— Дорога.

— Леший, значит.

Незнакомец вздохнул:

— Людям всё непременно надо назвать. Назовёте — и кажется, будто поняли.

Он поднял цветок.

— Твой жених пришёл за этим. Честно пришёл. Прошёл чащу, не испугался голосов, не заснул под говорящим дубом. Заслужил награду.

— Почему тогда он на коленях?

— Цена оказалась выше, чем предполагал.

Михей разжал руку.

Серебряная монета приросла к ладони. От неё по коже тянулись тёмные древесные жилы.

— Он дал мне её у костра, — прошептал Михей. — Сказал, она укажет путь к цветку.

— Ты принял подарок.

— Я думал…

— Вот с этого обычно и начинаются похороны.

Хозяин леса рассмеялся.

— Твоя правда, Купальница. Но цветок он всё-таки нашёл.

— Отдай его.

— Пусть возьмёт.

Незнакомец протянул папоротниковый цветок Михею.

Тот потянулся — и отдёрнул руку.

— Что он покажет? — спросила Ярослава.

— Все тайны, — ответил леший. — Где лежат клады. Кто предаст. Кто полюбит. Когда умрёт отец. Что случится с детьми, которые ещё не родились. О чём жена станет думать, лёжа рядом с мужем. Какое слово она произнесёт последним.

— Это не счастье.

— Люди всегда называют счастьем то, чего у них нет.

Хозяин леса посмотрел на неё почти ласково.

— Ты ведь тоже хочешь знать, любил ли он тебя, когда солгал у костра?

Ярослава ничего не ответила.

— Хочешь узнать, вернулся бы он за тобой, получив богатство? Хочешь увидеть, сколько лет длился бы ваш брак? Не пожалела бы ты о своём согласии? Не встретила бы другого?

Цветок горел в его ладони.

В каждом лепестке открывалось видение.

Вот Ярослава в свадебном венце.

Вот Михей держит младенца.

Вот они ссорятся.

Вот стареют.

Вот гроб.

Вот пустой дом.

Картины менялись так быстро, что невозможно было понять, где правда, а где обман.

— Возьми, — сказал леший. — И между вами никогда не останется тайн.

Ярослава посмотрела на Михея.

Тот был бледен.

И всё же протянул руку к цветку.

Тогда она ударила его по лицу.

Звук получился звонкий. Лешие вокруг одобрительно загудели, словно зрители на ярмарке.

— За что? — спросил Михей.

— За то, что продолжаешь хотеть.

— Я хотел спасти кузницу!

— Нет. Ты хотел стать человеком, которого нельзя унизить долгом. Хотел привести меня в богатый дом. Хотел, чтобы все завидовали. Кузница тут

ни при чём.

Михей опустил голову.

— Может быть.

Это признание прозвучало страшнее оправданий.

Ярослава села перед ним на колени и взяла его лицо в ладони.

— Посмотри на меня.

Он поднял глаза.

— Я беден, — сказал он.

— Знаю.

— Я солгал тебе.

— Знаю.

— Мне хотелось цветка даже после того, как я понял цену.

— Это тоже знаю.

— И всё равно любишь?

Вот теперь настал её черёд молчать.

Лес приблизился. Стволы наклонились к костру. Тысячи листьев замерли, ожидая ответа.

Леший улыбался.

Ярослава поняла: именно за этим он её сюда привёл.

Не за магической силой рождённой на Купалу. Не ради двери между мирами.

Ему нужна была правда.

Лесные духи умели подражать голосам, менять дороги, принимать любые лица. Они знали, где зарыто золото и когда придёт смерть. Но им было недоступно одно: человеческое сердце, которое способно одновременно любить, гневаться, жалеть и ненавидеть.

Духу требовался простой ответ.

Да или нет.

А у человека простых ответов не бывает.

— Я люблю того, кем ты был, — сказала Ярослава. — Ненавижу тебя за то, что ты сделал. Боюсь того, кем ты становишься. И люблю того, кем ты ещё можешь стать.

Улыбка исчезла с лица лешего.

Костёр качнулся.

— Это не ответ.

— Другого нет.

— Любишь или не любишь?

— Да.

Она посмотрела на чёрные жилы, ползущие по руке Михея.

— И нет.

Лес содрогнулся.

Деревья застонали, будто под бурей. Лешие закрыли уши. Некоторые бросились прочь, другие в ярости царапали собственные лица.

Хозяин леса вскочил.

— Ложь!

— Нет. Правда.

— Правда не может раздваиваться!

— Может, если она человеческая.

Монета вырвалась из ладони Михея и упала в костёр.

Серебро зашипело.

Цветок папоротника погас.

Тьма обрушилась на поляну.

---

— Беги! — закричала Ярослава.

Она схватила Михея за руку и потащила к дороге.

Позади взревел лес.

Лешие двинулись следом.

Теперь они уже не прятались и не притворялись. На дорогу выходили огромные фигуры в коронах из ветвей. Корни вырывались из земли, деревья шагали, как костлявые великаны. Между ними скакали мелкие духи с птичьими лапами, лисьими мордами и человеческими руками.

Михей спотыкался. Древесные жилы поднимались по его плечу к шее.

— Я не успею, — прохрипел он.

— Успеешь.

— Оставь меня.

— Не надейся.

Дорога металась под ногами, пытаясь сбросить их в чащу. Впереди появлялись развилки, которых раньше не было. Полынь в руке Ярославы горела холодным белым огнём и указывала путь.

Вскоре они услышали музыку.

Деревня была близко.

Над полем сияли купальские костры.

— Ярослава! — раздался позади голос её матери.

Она не обернулась.

— Доченька, остановись!

Михей сжал её ладонь.

— Это не она.

— Знаю.

Тогда закричала Дуняша.

Потом бабка Матрёна.

Потом сам Михей — хотя он бежал рядом.

— Ярослава, помоги! Он ведёт тебя не туда!

Она не повернула головы.

На спину ей прыгнуло что-то тяжёлое. Когти распороли рубаху. Михей ударил тварь кулаком, и та отлетела в рожь.

— Береги силы! — крикнула Ярослава.

— Поздно начала советовать!

Даже теперь он пытался шутить.

Она рассмеялась — коротко и почти безумно.

Они выбежали к околице.

Между ними и деревней горел последний купальский костёр. Вокруг стояли люди. Бабка Матрёна держала в руках кочергу, словно собиралась отогнать ею весь потусторонний мир.

— Через огонь! — крикнула она. — Вместе! Рук не разжимайте!

Лешие остановились у края поля.

Хозяин леса вышел вперёд. Теперь он был выше деревьев. Рога-ветви закрывали луну, кафтан превратился в плащ из мокрого мха.

— Кузнец принадлежит дороге! — прогремел он.

— Неправда! — ответила Ярослава.

— Он принял мой дар!

— Дар с условием — не дар, а ловушка!

— Он пришёл добровольно!

— И уходит добровольно!

Леший протянул руку.

Чёрные жилы на теле Михея ожили. Он закричал и упал на колени. Пальцы его начали вытягиваться, превращаясь в сучья. Из-под ногтей показались зелёные ростки.

Ярослава обхватила его.

— Встань.

— Не могу.

— Тогда ползи.

— Я стану

одним из них.

— Значит, будешь самым полезным лешим. Дрова в деревню носить станешь.

Он засмеялся сквозь боль.

— А ты всё-таки выйдешь за меня?

— Если перестанешь торговаться.

Ярослава подняла его.

Они побежали к огню.

Пламя выросло стеной. За ним стояли живые. За спиной приближался лес.

— Не отпускай! — крикнул Михей.

Они прыгнули.

На середине прыжка время остановилось.

Ярослава увидела всё.

Не благодаря цветку — благодаря огню.

Увидела возможную жизнь с Михеем. Тесную избу. Долги. Детский плач. Ссоры. Счастливые зимние вечера. Его усталое лицо. Свои седые волосы. Увидела, как любовь будет меняться, терять прежний жар, становиться привычкой, заботой, иногда обидой.

А потом заметила другое.

Из Михеевой спины тянулись тысячи тонких зелёных нитей. Они уходили к лесу. Если он пересечёт пламя, вместе с ним в деревню войдёт хозяин чащи.

Дверь между мирами откроется не в поле.

Она откроется в самом Михее.

Лешие войдут в дома, примут лица детей, мужей и покойных матерей. До утра в Веретьеве не останется ни одного человека, способного узнать ближнего.

Михей тоже понял.

Они встретились глазами над огнём.

Впервые между ними не осталось тайны.

— Отпусти, — сказал он.

Ярослава сжала его руку сильнее.

— Нет.

— Ты сама говорила: дар с условием — ловушка.

— При чём здесь это?

— Ты любишь меня с условием, что я останусь человеком.

— Михей…

— А я уже не останусь.

Огонь под ними не двигался.

На одно бесконечное мгновение они зависли между лесом и деревней, жизнью и смертью, любовью и тем, во что любовь превращается, когда не желает признать правду.

Михей улыбнулся.

— До свадьбы всё-таки не дожил.

— Замолчи.

— Передай отцу, что молот под наковальней.

— Сам передашь.

— И долг…

— Чтоб тебя с твоим долгом!

Он поцеловал её.

Быстро, горячо, отчаянно.

Потом разжал пальцы.

Ярослава упала по другую сторону костра.

Михей рухнул обратно, на дорогу.

Пламя взвилось до неба.

Хозяин леса схватил его. Зелёные нити натянулись, и Михей начал уходить в землю. Ноги стали корнями, руки — ветвями. Но лицо до последнего оставалось человеческим.

Он смотрел только на Ярославу.

Лешие окружили его.

Лес отступил.

Дорога опустела.

---

До рассвета никто в Веретьеве не спал.

Ярослава сидела возле угасающего костра. На ладони у неё остался тёмный след от руки Михея — будто ожог в форме листа.

Бабка Матрёна принесла ей воды.

— Выпей.

— Нельзя принимать подарки.

— Я тебе не дарю. Вернёшь кружку.

Ярослава неожиданно рассмеялась.

Смеялась долго, до слёз, а потом заплакала уже по-настоящему.

На рассвете женщины пошли собирать росу. Они водили белыми полотнами по траве, выжимали влагу в глиняные кувшины. Мать Ярославы когда-то говорила: если замесить на купальской росе тесто и испечь каравай, в доме всегда будет достаток.

Ярослава замесила хлеб сама.

Добавила муку, соль, закваску и росу. Долго месила тесто обожжёнными руками, а когда поднялось солнце, посадила каравай в печь.

К полудню весь дом наполнился запахом хлеба.

— Богатство привлекаешь? — спросила Матрёна.

— Нет.

— Тогда зачем?

— В лес отнесу.

Старуха нахмурилась:

— Опять собралась?

— Днём можно.

— Можно-то можно. Только лес об этом не знает.

Ярослава завернула каравай в вышитое полотенце и пошла к опушке.

Она не входила в чащу.

Положила хлеб возле первого дуба и сказала:

— Это не подарок. Это доля.

Листья зашумели.

— Мёртвым тоже надо есть. Даже если они не совсем мёртвые.

Она повернулась и пошла домой.

За спиной хрустнула ветка.

Ярослава остановилась.

Ей очень хотелось обернуться.

Она услышала шаги — тяжёлые, знакомые. Потом запахло железом и дымом. Кто-то подошёл совсем близко.

— Ярослава, — произнёс голос Михея.

Она закрыла глаза.

— Ты ли это?

Лес молчал.

— Скажи, что случилось под берёзой, когда ты позвал меня замуж.

Долгая пауза.

Потом голос ответил:

— Я ударился зубами о твои зубы.

Ярослава задрожала.

— И что я сказала?

— Что до свадьбы ещё

надо дожить.

Она медленно обернулась.

У дуба никого не было.

Только на земле лежал надломленный каравай. От него был откушен большой кусок.

На коре дерева проступал тёмный след человеческой ладони.

---

Прошло много лет.

Ярослава замуж не вышла. Не потому, что продолжала ждать Михея, и не потому, что считала себя его вдовой.

Просто всякий раз, когда к ней сватались, она смотрела человеку в глаза и видела слишком многое.

Один любил её красоту.

Другой — славу Купальницы.

Третий хотел получить её дом.

Четвёртый был хорошим человеком, но она его не любила.

Этого оказалось достаточно.

Она стала знахаркой. Собирала зверобой, крапиву, подорожник и коренья, названия которых никому не сообщала. Лечила детей, принимала роды, находила пропавших животных. Иногда люди приходили к ней за будущим.

— Скажи, буду ли счастлив?

— Нет, — отвечала Ярослава.

Человек бледнел.

Тогда она добавляла:

— И несчастлив всё время не будешь. Жизнь длинная. В ней всё помещается.

Люди уходили недовольные. Им хотелось простых ответов.

С годами Ярослава поняла: человек мечтает узнать будущее лишь потому, что надеется услышать желаемое. Настоящую правду никто не любит. Правда слишком похожа на лесную дорогу: вступив на неё, невозможно заранее знать, кем выйдешь с другой стороны.

Каждый год на Ивана Купалу она пекла каравай на росе и относила его к опушке.

Каждый год от хлеба отламывали один кусок.

Однажды рядом с караваем она нашла серебряную монету.

Ту самую.

Ярослава не коснулась её.

— Подарков не принимаю, — сказала она лесу.

В чаще кто-то тихо рассмеялся.

Не страшно.

Почти по-человечески.

А ещё через год к деревне вышел незнакомый мальчик. Волосы его были тёмными, глаза — зелёными. Он не помнил ни отца, ни матери. Только своё имя.

Мишка.

В руке ребёнок держал деревянную лошадку.

Веретьевцы хотели прогнать его, но Ярослава забрала мальчика к себе.

— Не боишься? — спросила Матрёна, прожившая к тому времени столько лет, что смерть, по общему мнению, просто стеснялась снова напоминать о себе.

— Боюсь.

— А если он не человек?

— Тогда придётся научить.

Мальчик оказался молчаливым и добрым. Он любил лес, но никогда не ходил туда после заката. Железо не обжигало его рук. Когда он вырос, то стал кузнецом.

В ночь на Ивана Купалу Мишка всегда запирал кузницу раньше обычного.

Так велела Ярослава.

Она состарилась, но глаза её оставались ясными. Перед праздником Купалы она обходила деревню, проверяла ставни и клала крапиву на пороги. Детям рассказывала о водяных, русалках и духах, способных принять облик любимого человека.

— Как узнать лешего? — спрашивали они.

— Не по ногам, — отвечала Ярослава. — И не по глазам.

— А по чему?

— Леший всегда обещает исполнить твоё желание. Человек же обычно спрашивает, чего оно будет стоить.

— А если он придёт в облике того, кого любишь?

Ярослава смотрела на лес.

— Тогда спроси его о чём-нибудь смешном. Чудовища знают наши страхи, но редко помнят, над чем мы смеялись.

В последнюю Купальскую ночь Ярослава долго сидела возле окна.

Деревня не спала. За ставнями трещали костры, девушки пели, молодые пары прыгали через огонь. По реке плыли венки с горящими лучинками.

После полуночи всё стихло.

На дороге появились тени.

Лешие выходили из чащи один за другим. Большие, маленькие, старые, молодые. Они стояли вдоль обочин и молча кланялись дому Ярославы.

Последним пришёл высокий мужчина.

Одна половина его тела оставалась человеческой, другая была покрыта корой. В волосах шумели листья. На груди цвёл крохотный огненный папоротник.

Ярослава открыла дверь.

— Долго шёл, — сказала она.

— Дорога была непростая.

— Заблудился?

— Несколько раз.

— Всегда был глуповат.

Он улыбнулся.

Улыбка осталась прежней.

— Пойдём со мной.

— Куда?

— До конца дороги.

— Там лес?

— Сначала лес.

— А потом?

— Не знаю.

Ярослава подняла брови.

— Ты не знаешь?

— Я больше не хочу знать все тайны.

Он протянул ей руку.

Не подарок.

Приглашение.

Ярослав