Знахарь поневоле

  В одном небольшом городке жил-был мужик по имени Александр. Только кто ж его так называл — для своих он был просто Сашка. Городок тот хоть и звался городом, а по сути, деревня деревней: все друг друга знают, новости разносятся быстрее, чем ветер в степи. Сашка мужиком был низкорослым, худенький, лет под сорок. Лицо круглое, нос красноватый — грешил он, бывало, рюмочкой-другой, но злым его никто не помнил. Весельчак, балагур, и на гармошке вечером мог сыграть у подъезда, если настроение есть. Работал он помаленьку — то на СТО (станция техобслуживания) помогал, то на стройке подсоблял, где позовут. Денег больших не водилось, но и не унывал, выкручивался.

  Жил Сашка с матерью, старушкой-шептуньей, царствие ей небесное. Мать его в городе слыла бабкой-знахаркой. Кто с бородавкой придёт, кто с испугом у ребёнка, а то и грыжу у младенца заговорить — все к ней бежали. Она у себя дома людей принимала: шептала что-то, крестила тихонько, свечки жгла или узелки какие-то завязывала — и многим, представляешь, помогало. Наука такое, конечно, не признаёт, а в народе верили: раз помогает — значит, сила есть. Сашка с детства посматривал, как мать то одному нашепчет, то другой бабке травок наложит, однако сам близко не подходил. Не слишком-то он верил тогда, думал — ну, внушение, само пройдёт. Да и мать учить его своему делу не спешила: то ли не хотела, то ли время не пришло.

  И вот как-то раз случилось то самое необычное дело, с которого вся эта байка и пошла. Был тёплый вечер, сидел Сашка с соседями на лавочке у подъезда, семечки лузгал, разговоры разговаривал. Вдруг глядят — бежит к ним молодка одна с грудным ребёнком на руках, вся в слезах. Ребёнок – малец месяцев четырёх, надрывается плачем. Оказалось, у малыша грыжа пупочная вылезла: животик надулся, узелок выпирает, орёт бедняга, а мать места себе не находит. В больнице, говорит, руками развели: "Ждите операции, ничего не поделать сейчас". Операции! Ребёнку такому крохотному — страшно же. Вот бедная и бегает, не зная, чем помочь.

Подскочили бабы с лавочки: одна советует бандажик какой-то, другая — капустный лист приложить. Третья вдруг как вздохнёт: "Эх, Тамары бы сейчас, она б заговорила мгновенно!" И все закивали: точно, Сашкина мать бы смогла. Молодая мать как услышала, ещё пуще ревёт: Тамары сейчас то уж нет. Тут-то все невольно на Сашку и уставились. Он аж растерялся: чего, мол, вы на меня смотрите? А бабы уже наперебой: "Саш, а Саш, может ты?.. Ты ж рядом с мамкой живёшь, может знаешь, как?" Он руками замахал: да вы что, какие из меня заговоры, я ж не учился, не умею. Но малыш надрывается так, что у Сашки сердце ёкнуло. Жалко пацанёнка — сам малёк, а уже боли такие. Глядит он на бедную женщину, у той глаза красные, смотрит она с надеждой, аж без слов просит. У Сашки внутри словно что перевернулось. Вспомнил он вдруг, как мать шептала над такими младенцами. Не слова — их он не знал, а саму эту манеру: шепчет тихо, ладонью водит, и лицо у неё тогда было... важное, сосредоточенное.

— Ладно, давай попробуем, — неожиданно вымолвил Сашка, сам не ожидая от себя. Женщина к нему сразу: правда, попробуешь? Попробую, чего уж, — кряхтя поднялся он с лавки. Его самого потряхивало от нервов: ну что он делает, с ума сошёл? Но отступать некуда — дитя орёт. Сашка попросил всех отойти чуть в сторону да не шуметь. Соседи притихли, переглядываются. Он снял кепку, перекрестился на автомате и говорит ей: положи, мол, сына мне на колени. Та аккуратно устроила малыша Сашке на руки.

Ребёнок багровый, орёт не переставая. Сашка одной рукой поглаживает его животик вокруг пупка — помнил, что мать так делала, круговыми движениями, будто узел развязать хочет. А второй рукой крест тихонько на себе держит. Потом нагнулся к самому ушку младенца и давай шептать. Шепчет, шепчет — никто не слышит ни слова, только губы движутся. Он и сам не понимает, что говорит — будто его кто ведёт. Просто глаза зажмурил и шепчет, как мама делала. Минуту шептал, другую. Соседи замерли: время будто остановилось. Даже ребёнок стих потихоньку — сначала всхлипывать начал вместо крика, а потом и вовсе умолк, только сопит носом. Сашка всё шептал, пока совсем тихо не стало вокруг. Лишь ветерок шуршал в тополях, да сердце у него стучало.

Наконец он выпрямился, открыл глаза. Ребятёнок у него на коленях дрыхнет себе тихонько, будто и не он надрывался минуту назад. Личико спокойное, соску во сне посасывает. Мать скорей к сыну — жив, здоров? Смотрит — и правда дитё как ангелочек. А на животике грыжа-то меньше стала, не выпирает больше!
Что тут поднялось! Молодая мать от радости то плачет, то смеётся, всем руки целует. Соседки ахают, вокруг Сашки столпились: Сашка, да ты ж целитель, ты ж прям как мать у тебя! Он стоит посреди двора, раскраснелся, пот со лба рукавом утирает. Сам толком не понял, что совершилось. Получилось, выходит. Получилось... Страшно ему, если честно, и славно одновременно. Попробовал — и вышло.
Мать малыша хотела Сашке в ноги упасть, благодарить, но он совсем смутился: да ладно вам, авось само прошло. Та не верит, голову качает: нет уж, не само... Уговорили его зайти к ним на чай "сразу спасибо отметить". Сашка отбрыкивался, да разве отвяжутся? В общем, сидели до полуночи всей компанией: молодой маме радость, ребёнок спит спокойнёхонько; соседки довольны — такого чуда своими глазами не увидишь; Сашка сам не свой, но вид делает — будто так и надо. Чаёк, правда, скоро плавно перешёл во что покрепче. Нашёлся у благодарных родителей и самогончик "на случай праздника". Не пропадать же добру — выпили по чуть-чуть, кто за здоровье малыша, кто за талант вдруг открывшийся. Сашка выпивки размяк, песни петь собрался, обнимал всех. Весёлый вечер вышел. Так за первым делом дело второе наклёвываться стало — понеслась молва о новом чудотворце.

 С тех самых пор слава о Сашке покатилась по городку, как телега с горки. На следующий же день молодая мать прибежала счастливая: мол, сынок спокойно спал, грыжа больше не появлялась, спасибо тебе огромное, спас! Соседи пересказывали эту историю друг другу, и через неделю уже многие знали: нашёлся, значит, новый заговорщик, наследник бабки-знахарки. Сашка поначалу отнекивался, дескать, разок получилось — авось совпадение. Но люди-то верили. Потянулись к нему тихонько просители. То бабка одна пришла с внучком – у малыша паховая грыжа, врачи тоже оперировать советуют, а родители боятся. Сашка помялся, покраснел, но отказать не смог – взял да помог. Потом мужик здоровенный, грузчик с хлебокомбината, с поясничной грыжей приполз – спину сорвал. Тот хоть и скептик был, а боль не тётка: вытерпишь тут любую ворожбу. Глянул на Сашку волком, мол, ну давай, показывай чудеса. Сашка и ему пошептал для порядка – гляди ж ты, и тому легче стало. Мужик аж дар речи потерял, а потом как расхохочется: "Эх ты, чудо-колдун! Спасибо, полегчало, чёрт тебя дери!" И давай Сашке руку жать.

 Так Сашка сам того не ожидая сделался местным знахарем — новоявленным целителем, хоть и смеялся над этим словом. Он денег с людей не брал принципиально – неловко ему было, да и неправильно как-то. Если кто пытался сунуть рубль-другой, Сашка отмахивался: "Брось, я ж не доктор, что я, трудился тут?". Но благодарные пациенты всё равно старались хоть чем-то его одарить. И скоро выработался обычай: несут Сашке кто штофчик самогону деревенского, кто бутылку "Столичной", а кто и закуски — огурчиков там, сала, колбасы. Не пропадать же добру! Сашка сперва отнекивался, а потом махнул рукой – ладно, раз люди от души дают, грех обижать. Да и выпить он, как известно, любил – почему не совместить приятное с полезным? Шутил: мол, для поддержания сил знахарских спиртное необходимо, спирт же дезинфицирует, ага! Люди смеялись, но несли. Так у Сашки в кладовке образовался внушительный запас бутылок, хоть магазин открывай. Он, правда, чаще по чуть-чуть да с друзьями прикладывался – весёлые посиделки у него любили.

Сашка даже уголок дома своего под это дело обустроил. В маленьком домишке осталась от матушкина сундука куча таинственного добра: старенькая иконочка, потрёпанная книжка в газетной обёртке (то ли молитвенник, то ли мамин записной травник), да мешочки с засушенной травой. Он все эти обереги разложил аккуратно на полочке – пусть будет, антураж. Сам-то он толком не знал, что в той книге, не раскрывал – может, и не было там ничего путного. Да и верил: не в книгах сила, а в том, что у тебя на душе. Но люди, глядя на тот уголок, ещё больше уважать его стали: видят – серьёзно подходит, не просто так, с мамкиным наследством значит.
Однако не все в городке отнеслись к новому целителю с восторгом. Молодой фельдшер из поликлиники, узнав, что народ к какому-то Сашке ходит грыжи "шептать", лишь усмехнулся сначала: средневековье, мол. Да только усмешки усмешками, а когда парочка пациентов отменили операции и стали хвалиться, что им и так помогли, доктора и вовсе рассердились. Главврач местной больницы ворчал на планёрке: "Развели мне тут шаманов, понимаешь! Никакой дисциплины, народ заговорами занимается!" Фельдшер тот, молодой да горячий, даже заспорил в курилке с людьми: мол, нет никаких заговоров, самовнушение одно. Услышал это как-то и Сашка.
Раз случилась у них с тем фельдшером очная ставка прямо на крыльце поликлиники. Привёл Сашка дедка одного после сеанса – старика вылечил от грыжи, а тот попросил провести его к автобусу. Вышли они из медпункта, а навстречу – тот самый молоденький фельдшер. Узнал, видать, Сашку, глаза сразу на лоб:
— Вы что тут делаете? Опять шарлатаните? – бросает зло.
Дедок опешил:
— Ты чего, милок? Какой шарлатан – он мне помог ведь! – обиделся старик, рукой махнул.
Фельдшер только усмехается:
— Бросьте, дед, внушение всё это. Самовнушение. Вы просто поверили – вот и отпустило.
Сашка погладил деда по плечу:
— Иди, батя, я тебя потом догоню, — и шагнул к фельдшеру поближе. — А ты, значит, считаешь, я зря людей лечу?
— Вы не лечите, — передразнил фельдшер, — а морочите голову! У вас ни образования, ни права нет. Вредительство одно.
— Ну, образование – верно, не доктор я, — спокойно отвечает Сашка, — а право… А право у дедушки болеть, по-твоему, было? Он же к врачам ходил – что, помогли? Вот и пришёл ко мне от безысходности. Ему сейчас легче – факт? Факт. Так чего ж ты сердишься-то?
Парень покраснел:
— Да потому что нельзя так! Грыжу ему бы прооперировать надо, а не шептать! А вдруг она вновь вылезет? Что вы будете делать?
— Вылезет – тогда уж ты порежешь, — усмехнулся Сашка. — Я ж не против врачей, всех к тебе больных не забираю. Но раз человеку без ножа полегчало – чем плохо-то?
— Тем, что вы людей в заблуждение вводите! — разгорячился фельдшер. — Они теперь к вам, а не к нам. А если случай тяжёлый, упустим время — вот беда будет!
Сашка развёл руками:
— Не кричи, браток. Я ж силком никого не тяну. Ко мне идут – я помогаю, чем умею. А будет беда – вместе будем разбираться, я ж не прячусь.
— Так, ясно... — фельдшер отмахнулся, зло блеснув глазами. — Только знайте: за шарлатанство и спросить могут. Донесу куда следует — у вас будут проблемы.
Тут Сашка вдруг рассердился не на шутку. Раньше он всё с улыбкой да в шутку, а тут задело. Он шагнул совсем вплотную:
— Эй, умник. Ты что, меня пугать вздумал? А ну попробуй, донеси. Посмотрим, кого раньше отсюда попрут – меня или тебя. Я-то людям помогаю, а ты нюни развёл...
Парень побледнел и отступил. Всё же жилистый мужик Сашка, да и взгляд у него вдруг совсем трезвый сделался, протрезвел мгновенно от ярости. На минуту оба молчали, только слышно было, как фельдшер сглотнул. С соседних крылечек бабульки наблюдали сцену, перешёптываясь.
В итоге фельдшер махнул рукой и буркнул:
— Делайте что хотите… – и ретировался в здание.
Сашка постоял, отдышался. Дедка уж и след простыл — уехал. Наш целитель перекрестился на прощание вслед: авось, думает, не займёт грыжа снова. А про фельдшера того только усмехнулся: молодо-зелено, всё им докажи наукой. Люди-то сами разберутся, к кому идти.
Тем же вечером к Сашке нагрянула его родная тётка, младшая сестра покойной матери. Женщина строгая, набожная – она хоть и жила на другом конце города, а всё про племянника знала. Заходит, значит, без стука – дверь не заперта была. Сашка как раз после дневных хлопот присел передохнуть, стопочку налил для успокоения – с фельдшером-то нервов потрепал себе. Не успел и глотнуть, глядь – тётка на пороге, губы поджала, очки на носу блестят осуждающе.
— Здравствуй, тётя... – виновато встал Сашка, пряча бутылку за спину.
— Здравствуйте... Сашенька, это что же делается? – сразу начала она, окинув взглядом стол. – Выпиваешь с утра? Ай-ай-ай! Матушке своей обещал ведь, что бросишь… Или не стыдно?
— Да какое утро, – буркнул он, – вечер уже. И вообще, я нервишки… для спокойствия, можно сказать.
— Знаю я твоё "спокойствие"! – всплеснула руками тётка. – Сашка, люди добрые совсем о тебе не то говорить стали. Ты бывал раньше выпивал – весёлый был, да в меру. А сейчас гляжу – почти каждый день повод находишь. Не ровён час сопьёшься вовсе! И что тогда? Кто людей спасать будет? Или думаешь, незаменимый?
Он лишь отмахнулся, мол, не волнуйся, тётя, всё под контролем. Но та не унималась:
— Нет уж, послушай! Мне сегодня соседка говорила, что ты с врачом ругался при всех. Матери твоей каково бы было видеть такое? Она ведь от всего сердца людей лечила, никогда ни с кем не спорила, Бога боялась. А ты? Что ты удумал, племянничек? Тебя хвалят, благодарят, а ты губишь себя потихоньку! Дар такой пропадёт — грех будет.
Сашка скуксился, опустил голову, как школьник перед училкой. Спорить с роднёй сил нет — совесть зашевелилась. Что-что, а мать он почитал, и слово её для него вес имело, хоть её уж и нет. Тётка тем временем продолжала, нажимая на самое больное:
— Помнишь, мать твоя никогда ни денег, ни тем более пойла с людей не брала. Чайком напоят — спасибо, скажет. А ты? Ой, стыдно мне за тебя, Саша. Будто торговлю устроил: грыжу шепчет — бутылки гребёт. Люди хоть и благодарят, а всё видят же. Не уважать перестанут, спиваться начнёшь — кто ж к тебе пойдёт-то? Задумайся, родной!
Тут тётка расплакалась — обидно ей за племянника. Покачала головой да засобиралась домой, напоследок бросив:
— Бросай ты это дело… и питьё своё, и заговоры эти, — тихо сказала, уходя. — Нехорошо всё это кончится…
Тихо стало в доме. Только часы тикали да муха билась о стекло. Сашка сел обратно за стол, глянул на недопитую стопку. Настроение было хуже некуда. Он-то раньше и не думал особо — живёт себе, людям помогает, а тут на тебе: и врачи против него, и родня стыдит. "Может, правда всё бросить?" – мелькнула было мысль. Да как бросишь, когда завтра наверняка опять кто-нибудь попросит о помощи? Не отворачиваться же от своих.
Он кряхтя поднялся, подошёл к полочке с мамиными оберегами. Взял в руки ту самую книжицу в газетной обложке. Погладил шершавую бумагу, вздохнул.
— Эх, мам, мам… – проговорил он тихонько. – Что ж ты мне рецепта от самого себя не оставила? Как же мне эту бутылку-то победить, а?
Конечно, ответом была тишина. Только в уголке свечка старая потрескивала, которую тётка заупокойно зажгла перед уходом. Сашка перекрестился на икону, да вдруг решительно засуетился. Откупорил бутылку, плеснул в рюмку ещё немного и поставил её перед собой. Потом сел, выпрямился, как на сеансе.
— Ну, Александр, попробуем-с, – пробормотал он и, ощутив себя немного смешным, всё же сложил ладони над стоящей рюмкой. Закрыл глаза. Представил, будто это не водка, а лекарство горькое, или вовсе зелье ядовитое. И давай шептать: шепчет, шепчет – над самым стеклом губами шевелит, дыханием алкогольным плотно дышит. Шептал минуты две, сосредоточенно, даже по лбу испарина пошла.
Открыл глаза – стопка как стояла полной, так и стоит. Взял её дрожащей рукой, понюхал. Фу, пахнет, как всегда, водкой. Никакого отвращения особого он не почувствовал. Да и вообще – тянет как тянуло. В животе как будто даже соснуло: выпей, мол, и не выдумывай.
Сашка выругался шепотом и хлопнул стопку разом. Поморщился, постучал кулаком в грудь. Нет, брат, чудес на себя не напасёшься. Себя, дурака, никаким заговором не вылечишь, тут ума надо набраться. Хоть тётка и права, а бросить это дело нелегко.
Он вздохнул, но вдруг…
— Саш! – раздался за дверью торопливый голос соседки с соседней улицы. – Ты дома? Помоги, милый, у мужа моего схватило в паху, боюсь, грыжа вылезла! Ему плохо совсем…
Сашка подскочил, как ужаленный. Вот ведь – накаркала тётка, а бросить-то не выходит. Люди идут и будут идти. Шапку надел, куртку на плечи – и к двери.
— Ща, ща, бегу! – откликнулся он, отпирая замок.
На пороге стояла заплаканная женщина:
— Прости, что поздно, но больше не к кому… – лепечет.
— Да ладно, – перебил её Сашка, уже выходя на лестницу, – сейчас посмотрим твоего. Не боись, обойдётся без больницы.
Он сбежал вниз вслед за ней. Про бутылку на столе и неприбранный бардак на душе уже и думать забыл. Дел у него ещё — непочатый край, пить будет некогда. А там, глядишь, и вовсе бросит, если сильно нужно будет. Был бы человек добрый – вот в чём сила, а со всем прочим как-нибудь управится.