Путь длиною в жизнь

Утром гавань просыпалась раньше города. Медленно словно спросонок открывались лавки, мальчишки тащили корзины с хлебом, а на воде лениво покачивались суда. Море не умело спать. Оно только меняло дыхание.

Русских здесь было больше, чем можно было ожидать. Иногда на улице вдруг слышалось знакомое слово, сказанное с той самой интонацией, которую можно увезти из России и невозможно выучить в другой стране. Люди здоровались, расспрашивали друг друга о далёких губерниях, вспоминали реки, которых уже, может быть, никогда не увидят, и говорили о родине так, словно она находилась не за океаном, а сразу за ближайшим поворотом.

Австралия принимала человека спокойно. Земля была щедрой. Деревья цвели тогда, когда в России ложился снег. Солнце было слишком ярким для русского глаза. Даже тени здесь казались светлее.

Моего прадеда звали Георгий Александрович Наймушин. Родился он ещё при царе. По каким-то причинам ему пришлось покинуть Россию. Он скрывался от преследования и оказался в Австралии, уехал не один с родным братом. Австралия тогда звучала почти неправдоподобно. Не страна даже, а слово из детского атласа.

Там, в далёком Брисбене, родилась моя бабушка. Всю жизнь в её паспорте местом рождения значился город, который для большинства людей существовал только на глобусе.

Георгий Александрович любил по долгу смотреть на эвкалипты. Они были высокими, красивыми, но всё-таки чужими. Странное дело: прожить несколько лет среди этих деревьев и ни разу не почувствовать, что они стали своими. Красота была настоящей, но сердце плохо радовалось новым пейзажам.


Там, на чужой земле, он встретил женщину, которая стала его женой. Потом родилась девочка. Дочь уже начинала говорить. Родным языком, был английский. Детство не знает государств и границ. Оно принадлежит только матери, отцу и солнечному свету.

По вечерам брат возвращался из бакалейной лавки. От одежды его пахло свежим мясом, древесными опилками и холодным железом. Он тщательно мыл руки, долго сидел на крыльце и почти всегда молчал. Между близкими людьми бывают такие разговоры, в которых почти не произносится ни одного слова.

Иногда они вспоминали Россию. Не ту, которую покидали, а ту, которую каждый носил внутри себя. Она у каждого была немного своей. У одного — деревенская улица после дождя. У другого — весенний ледоход. У третьего — запах только что вспаханной земли. Родина редко запоминается событиями. Почти всегда — пустяками.

Письма приходили нечасто. Их перечитывали по нескольку раз. Газеты рассказывали о новой жизни. Казалось, сама история вдруг начала говорить другим языком. Старый мир рушился быстро и шумно, а новый обещал быть ярким и справедливым. В такие времена особенно легко поверить, что человек наконец научился жить правильно.

И, может быть, именно поэтому самые важные решения никогда не кажутся важными в тот день, когда их принимают.

Человек просто просыпается утром. Завтракает. Собирает в дорогу семью. Закрывает за собой дверь. И не знает, что уже навсегда простился с одной жизнью и идёт навстречу другой.

На пристани кричали чайки. Грузчики перекатывали бочки. Скрипели канаты. Кто-то смеялся, кто-то торопился, кто-то искал глазами своих.

А море было спокойно. Оно одинаково провожало тех, кто возвращался домой, и тех, кто уезжал от него навсегда.

Семья собралась около прохода на огромный корабль. Жена держала на руках маленькую Лилию. На палубе возились ещё дети. Один всё время просил пить, другой показывал пальцем на чаек и смеялся.

Брат даже не улыбался. Он не любил длинные речи.

Когда объявили посадку, он только крепко пожал Георгию руку. Но Георгий вдруг притянул его к себе, обнял и поцеловал в щёку.

— Брат, береги себя, — сказал он.

Георгий поднял чемоданы. Жена взяла детей за руки. И они медленно пошли по трапу.

Георгий Александрович долго смотрел на воду. Потом снял шляпу, прижал её к груди и медленно перекрестился в сторону уходящего берега. После этого наклонился, поднял на палубе маленькую Лилию и долго держал её на руках, не замечая, что девочка уже уснула.

Послесловие.

Георгий Александрович Наймушин вернулся из Австралии в Советскую Россию вместе с женой и детьми.

В 1930 году был арестован. С 1930 по 1954 год находился в исправительно-трудовых лагерях как политический заключённый. Реабилитирован в 1955 году.