Я ведь жива

Решились бы вы умереть, если бы цена за продолжение жизни была слишком высока? Решились бы рискнуть всем, чтобы просто... почувствовать, что вы живы?

В памяти Лили детство навсегда осталось запечатанным в стерильно белом цвете. Ей семь лет, и она сидит на слишком высоком стуле в кабинете врача. Вокруг звенящая тишина и ослепительный свет люминесцентных ламп. Человек в безупречно отутюженном белом халате смотрит на неё сквозь стёкла очков и произносит приговор, похожий на монотонное заклинание: «Противопоказано. Абсолютно всё»

Ей было нельзя всё то, из чего соткана детская радость. Нельзя утыкаться носом в тёплую шёрстку кошек, нельзя вдыхать густой аромат распускающихся в саду цветов. И, самое страшное — еда.

Каждый день превращался в пытку безвкусной массой. Лили до сих пор помнит этот серый пластилиновый вкус: варёная куриная грудка без единой крупицы соли, пустой варёный картофель. На семейных праздниках, когда вокруг рекой лились лимонады, соки и тягучие сладкие милкшейки, перед ней стоял лишь стакан с прозрачной, ледяной и такой же безвкусной водой. Мама бдительно следила за каждым глотком. Это была правильная, долгая, безопасная жизнь.
Жизнь, похожая на медленное увядание в стеклянной банке.
Но у Лили был секрет. Самый страшный, самый обжигающий секрет, о котором родители не должны были узнать ни при каких обстоятельствах.

Её личный бунт начался во дворе, среди шумной компании друзей. Сначала было до безумия страшно. Когда соседский уличный пёс доверчиво ткнулся влажным носом в её ладонь, в голове оглушительно закричал голос доктора: «Ты умрёшь!» Сердце уходило в пятки, пальцы дрожали, но она не убрала руку. Она зарылась пальцами в жёсткую шерсть и замерла. Сердце билось, дыхание не перехватывало. Она была жива.

Потом были одуванчики и сорванные у дороги сиреневые ветки, чья пыльца въедалась в кожу. А затем — самое главное святотатство. Друзья, прячась за ржавыми гаражами, протянули ей пачку сухариков со специями и дешёвый газированный напиток.

Лили осторожно положила на язык первый кусочек. Острый, пряный, невыносимо яркий вкус глухой волной ударил в голову. Это было похоже на взрыв цвета посреди чёрно-белого кино. С каждым новым разом, с каждым тайным укусом чужого пирожка или глотком запретного сока страх смерти бледнел, таял и наконец испарился вовсе. Лили поняла свой главный секрет: она не боялась умереть. Для неё куда страшнее было прожить долгие сто лет в серой, стерильной, безвкусной неволе. Втайне от всех она наконец-то дышала полной грудью.
Время шло, детство медленно перетекало в подростковую юность. Идилия рухнула в один день, когда те самые друзья, с которыми они делили запретные лакомства, решили ей насолить. Из мелкой подростковой злости они пошли к её маме и выложили всё. До последней поглаженной собаки. До последнего запретного глотка лимонада.

Лили никогда не забудет тот вечер. Вспыхнувший в глазах матери первобытный, яростный гнев. Крики, слёзы, упрёки, от которых стены, казалось, становились ещё белее.

Лили стояла посреди комнаты, оглушённая этой бурей, и искренне не могла понять одного. Почему мама так злится? Почему её так пугает этот бунт? Ведь Лили стояла прямо перед ней — с бьющимся сердцем, здоровая, сияющая. Она не умерла от уличной пыльцы и глупых сухариков. Напротив — именно они спасли её от удушающей серости и подарили ей настоящую, острую, неоспоримую жизнь.