7. Три женщины

Лекция 7. Три женщины

Четверг, 2 ноября 1989. Аудитория 317.

[На полях рисунок: три женские фигуры. Одна в рубище, босая, стоит на берегу. Вторая в белом, с сосудом в руках, у пустого гроба. Третья в алом, с блюдом, танцует. Подпись: «Елена. Мария. Саломея. Кто из них я?»]

Седьмая лекция была в ноябре. Уже ударили первые морозы, и старая аудитория промёрзла насквозь. Мы сидели в пальто; пар поднимался от дыхания. Профессор вошёл — без трубки, без обычной своей отстранённой улыбки. Он выглядел уставшим. Или больным. Или просто старым. Он сел за стол — не на край, как обычно, а именно сел, тяжело, опершись на спинку стула. Долго молчал. Мы переглядывались. Паша уже открыл рот, но профессор поднял руку:

— Не спрашивайте пока. Просто послушайте.

Он начал — медленно, трудно, как будто вытаскивал слова из глубины, из-под многолетних слоёв молчания.

— Первая. Елена. Я уже говорил о ней. Блудница из Тира. Женщина, которую Симон Маг назвал Первой Мыслью Бога. Падшая София. Она не святая. Она не грешница. Она — жертва. Она — та, кто забыла себя. Она стоит на берегу моря, седая, босая, в рубище, и ждёт. Она всё ещё ждёт, когда её узнают. Когда её назовут по имени. Когда кто-то скажет: ты не то, чем тебя сделали. Ты — Мысль Бога.

Он посмотрел на Олю — мне показалось, или взгляд задержался на ней дольше обычного?

— Вторая. Мария. Мария Магдалина. Вы знаете её. Но вы не знаете её. Церковь сделала из неё плачущую грешницу. Но в Евангелии от Филиппа сказано: «Господь любил её более всех учеников и часто лобзал её уста». Она была первой у гроба. Она первая увидела Воскресение. Она — апостол апостолов. Но её заставили замолчать. Её голос вычеркнули. Почему?

Он обвёл нас взглядом. Никто не ответил.

— Потому что она — женщина. Потому что в мире, где правят мужчины, женщина не может быть свидетелем Воскресения. Ей можно плакать. Ей можно нести миро. Но говорить — нельзя. Её голос — угроза.

Лена сидела очень прямо; я видел, как побелели её пальцы, сжимавшие край платка.

— И третья. Саломея. Та, что танцевала. Та, что потребовала голову. Её имя — единственное, которое повторяется дважды во всей этой истории. Саломея-танцовщица. Саломея-мироносица. Одна танцует на пиру смерти. Другая идёт к гробу жизни. Но это одна и та же женщина? Нет. Это одна и та же душа, разорванная надвое.

Он встал, подошёл к доске, написал три имени: Елена, Мария, Саломея. Соединил их треугольником.

— Три женщины. Три лика Софии. Падшая. Спасённая. Тёмная. Или — ждущая. Плачущая. Танцующая. И ни одна не завершена. Елена ждёт — но Симон падает. Мария плачет — но Христос уходит. Саломея танцует — но Иоанн умирает.

Он повернулся.

— Вы понимаете? Мужская троица и женская троица. Симон, Христос, Иоанн. Елена, Мария, Саломея. И ни одна пара не встретилась до конца. Ни одна история не завершилась.

Он взял мел и соединил треугольник с тем, что рисовал на прошлых лекциях. Получилась звезда. Шестиконечная. Два треугольника, наложенные друг на друга. Мужской и женский. Логос и София. Шесть вершин. Шесть имён.

— Звезда Давида? — спросил Паша.

— Нет, — сказал профессор. — Это старше. Это печать Соломона. Но это не важно. Важно то, что эта звезда разорвана. Линии не сходятся. Треугольники не замкнуты. И пока они не замкнуты — мир не исцелён.

— А как их замкнуть? — спросила Оля.

Профессор посмотрел на неё.

— Я не знаю, — сказал он. — Но, может быть, для этого нужны мы. Все мы. Каждый, кто видит эту звезду.

Он сел. Молчание длилось долго. Потом он сказал — тише, чем обычно:

— Я думаю о них. О всех трёх. Я думаю о Елене, которая стоит на берегу. О Марии, которая плачет у гроба. О Саломее, которая танцует. И я думаю: что, если это одна и та же женщина? Что, если София едина, но мы видим только её осколки? И наша задача — не выбрать одну, а собрать вместе. Узнать её во всех трёх. Увидеть в падшей — святую. В святой — танцующую. В танцующей — ждущую.

Он встал.

— На следующей лекции — две жертвы. Крест и Усекновение. И то, что между ними. Приходите.

И вышел.

[На полях: «Три женщины — одна душа. Елена = душа до встречи. Мария = душа после. Саломея = душа в момент перехода. Танец — это инициация. Страшная. Кровавая. Неизбежная».]

После лекции мы не расходились. Стояли в коридоре у окна. Лена плакала — беззвучно, слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Паша молчал — впервые за все лекции ему нечего было сказать. Сергей курил в форточку, и дым смешивался с ноябрьским туманом.

Оля подошла к доске — профессор забыл стереть. Звезда ещё была там. Шесть имён. Она взяла мел и провела линию между Еленой и Марией. Между блудницей и святой. Между женщиной, которая ждёт, и женщиной, которая плачет.

— Это одно и то же, — сказала она тихо. — Просто она ещё не знала.

И провела вторую линию — между Марией и Саломеей. Между плачем и танцем. Между гробом и блюдом.

— И это тоже.

Она положила мел.

— Нужна только одна линия. Между Саломеей и Еленой. Между танцем и ожиданием. Между смертью и надеждой. И тогда звезда замкнётся.

— А кто её проведёт? — спросил я.

Оля посмотрела на меня. Долго. Странно. Как будто видела впервые.

— Может быть, ты. Может быть, я. Может быть, мы все. Я не знаю.

Она взяла свою сумку и ушла. А я стоял и смотрел на доску. На звезду. На шесть имён, которые ждали, когда их соединят.

Запись в тетради:

«Она права. Нужна только одна линия. Но кто её проведёт? И что будет, когда звезда замкнётся? Мир исцелится? Или рухнет? Или то и другое сразу?»


«Ты. Ты проведёшь».