Записки студентки. Вожатая

23 мая 1991 г.
         
            Наверное, пока ничего. Так отвечу я самой себе. Живу вот уже ровно месяц на двадцать первом году жизни. Радуюсь и грущу, как бывало и раньше. Последние дни мне хорошо, как никогда. Знаю, что эти денёчки, как пришли, так и уйдут (как это не печально!). С Л., со С. Здорово! «Дышу полной грудью». И всё же, будто маленькое стёклышко застряло в груди и мешает полностью отвлечься. Люблю я своих подруг и надеюсь на хорошее, доброе завтра.
            Слегка омрачает моё существование тот факт, что сессию мы втроём досрочно сдавать не будем из-за плохого настроения в тот «тёмный день» или же попросту тупости нашего декана. Экзамены продлятся до 9 июля. Хорошенько же мы «пережаримся» в городе. В лагерь поедем только на третью и четвёртую смены. То, что они последние, говорит само за себя. При мысли о том, что нам не разрешили то, что мы просили, ужасно портится настроение.
          22 мая у меня болели глазки. Наверное, это судьба так распорядилась со мною. Если бы я плакала над ведром, то оно, наверняка, в тот день наполнилось бы до краёв. Ну, ничего, поплакала, теперь подольше посмеюсь.

14 сентября 1991 г.
        Удивительно, как это я только вспомнила, что давно не писала в этой тетрадке.
        Наконец-таки спала жара, но осенняя сырость и грязь ещё не пришли, ещё не дует холодный ветер, а до зимы так и вообще далеко. Кто сказал, что осень ужасно скучна? Ничуть. Прекрасное, удивительное время. Ты уже успеваешь отвыкнуть от весёлого лета в конце августа, в сентябре душа наполняется чем-то спокойно-благостным, стоит только взглянуть в окно. Начинаешь все свои воспоминания, мысли раскладывать по полочкам.
         Но люблю я, конечно же, все времена года, особенно весну!
         Начнём хотя бы с того, что произошло весной у меня после того, как я закончила писать в мае. Через два дня, а это 25 мая, когда я находилась в библиотеке, мне сообщают, что мы всё-таки едем в лагерь 1 июня. Я долго не могу в это поверить. Как же так?! А экзамены и зачёты, когда сдавать? Да если и сдадим, как же можем мы приехать в лагерь одновременно с детьми, в день их заезда? Оказалось, всё возможно в этом мире. Стоит только изъявить желание.
         После библиотеки я сразу же позвонила Л., и она мне подтвердила это известие. В лагере, оказывается, не хватает педперсонала: «без нас никак нельзя». Оказывается, просили у института «10 хороших девочек».
        В понедельник оказалось, их всего шесть. Остальные или не хотят, или же их не пускают из-за низкой успеваемости.
       Эта неделя до 1 июня была чудной. Наверное, самое позорное пятно в моей учёбе за эти три года. Как мы готовились, и как мы сдавали, только самому богу известно. Не хочется даже вспоминать о результатах этой сессии.
       Прихожу я первого числа к клубу «Строитель», на место сбора всех детей, а мне навстречу С.: «Слушай, милая, есть свободный отряд. Я, ты и Марина запишемся на него!» Что же, я согласилась, предварительно узнав, нет ли свободного отряда, постарше. Как оказалось, нет.
           Набрали деток 40 человек. Все незнакомые, чужие, кроме Жени, да и его знала мало. Приезжаем в лагерь, а тут нам сообщают, что у нас другой воспитатель – не Марина. Наши просьбы оставить её, не нашли отклика в сердце старшего воспитателя – А.Г..
            Сначала я приняла нового воспитателя за девочку, чуть старше нас. Ай, нет, какой там! 30-летняя, замужем, да ещё и пятилетний ребёнок. Но что поделаешь? Ошиблись мы со С.. Щупленькая, невысокая, была Гузель. Вроде тихая, скромная, весьма корректная, ооочень вежливая. Но угадывалось в ней что-то неприятно-непредсказуемое. Меня это отталкивало в ней с первых же дней. Эта неприязнь к ней сохранилась и до сих пор. Были дни, когда я еле-еле удерживала свою энергию против неё. Хотелось взорваться. Я успокаивала себя, что нужно потерпеть лишь до конца смены. Гузель оказалась умной, хитрой, самовлюблённой эгоисткой. Я задумывалась, как только она в школе работает?
           А деточки наши были в основном хорошие, если не сказать – клад. Но к концу смены мы (втроём) обнаружили у себя в отряде двух мальчиков с задержкой психического развития, которые поиграли на наших нервах. И вся палата, где проживали эти двое, подыгрывала им. Так, что любой из нас, троих, всегда выходил оттуда с распухшей головой, с дёргающимися губами и веками, а также волосами, вставшими дыбом. Однако, нам было грустно и смешно.
          Меня в первый же день разыскали бывшие «мои дети». Сначала ко мне в отряд запросились двое, потом ещё трое. Пришлось всем отказать. Палаты были забиты, ни одного свободного места. Эти мальчишки не могли и позже ко мне перейти, так как в течение смены забирали домой только девочек. Лишь один – Денис продолжал приходить в наш отряд, иногда со своими друзьями. До чего же приятно было наблюдать, как он, но иногда и с друзьями, играл с нашей малышнёй. Иногда Денис приходил и на трудовой десант. И ведь опять-таки без внутреннего смеха нельзя было смотреть на то, с каким он проворством выхватывал у меня либо ведро, либо веник. Не давал мне работать. И рядом находившиеся бездельники – наши детки, глядя, как он работает на их территории и за них, спохватывались и принимались за работу.
          Я и С. работали вожатыми не по принуждению, а по настоящему желанию. Принимали участие во всех конкурсах (и наши дети рвались участвовать), выступали с двумя-тремя личными номерами. Так очень быстро для детей мы стали авторитетами.
          В середине смены мальчик из нашего отряда, Гена, однажды попросил что-нибудь рассказать. Я согласилась. В следующий раз около нас было уже человек восемь, и он снова попросил. Так как у меня в голове был большой «запас» прочитанных книг, я не отказывалась. Эта традиция у нас осталась до конца смены: дети просили истории не только вечером, но и днём. Если Денис был у нас в отряде, то смотрел на меня зачарованно, будто открывал во мне другого человека. Так я поняла, что дети, и в том числе Денис, сильно привязались ко мне.
         За всю смену, по-моему, не произошло ни одного серьёзного и запоминающегося события. Всем было просто хорошо.
         В мае, когда проходили медосмотр, я, Л. и С. познакомились с Олей. Она оказалась сестрой мальчика, которого я знала уже два года. Потом с этой Олей мы работали в одном корпусе, только на разных этажах и отрядах. Оля была младше нас на два года, довольно высокой, стройной, но немного сутулившейся, отчего её тело казалось коротким при длинных руках и ногах; со светлыми, длинными, до плеч, волосами, на макушке обстриженными и тёмными, видно, это следствие окраски волос или химической завивки. У меня на голове подобного ещё никогда не было. Лицо её было довольно необычно: глаза большие и широко расставленные, то ли карие, то ли зелёные, глядели на собеседника всегда с задумчивостью и умом, брови высоко расположены над глазами и не густы; нос прямой, лицо круглое, сказать о губах ничего не могу, кроме того, что они были тонкими и всегда накрашенными, на веках глаз тоже всегда были видны следы косметики. Плечи и ноги у неё были сильно развиты, как потом мы узнали, она занималась плаванием и лёгкой атлетикой. Ноги, кроме того, что были длинные, ещё и полные. В ушах всегда болтались крупные серьги. На ногтях рук и ног – лак. (Вот кажется и весь портрет.)
         С Олей мы общались не очень много, чаще – по общелагерным делам. Хотя дружеские отношения у нас всё же завязались.
        Вот и всё о первой смене. Когда мы приехали в город, я, посадив всех своих детей на автобусы, распрощавшись с ними, пошла домой. Проходя мимо уезжающих автобусов, я услышала своё имя и повернулась. За задней дверью одного из автобусов были Денис и Ваня. Их лица были как будто очень счастливы. Ещё раньше, до отъезда, я спросила их, едут ли они на вторую смену. Ваня ответил, что едет, а Денис – нет. И вот теперь я с лёгкой грустью прощалась с Денисом, с Ваней то мы увидимся. Приложив ладонь к стеклу, поочередно к каждой их ладони, я улыбнулась, а потом махнула рукой.

1991