Наши мальчики

Мой  бывший  однокурсник,  с  которым  я  знакома  более  пятидесяти  лет,  недавно  прислал  мне  свою  очередную   книжную  новинку  -  «Суриков»   с  автопортретом  художника на  обложке,  что  само  по  себе  мне  сразу  показалось  очень  смелым,  тем  более,  что   при  распечатывании  бандероли     от  неожиданности  я  приняла  портрет  художника  за  портрет  автора  поэтической  хроники,  невольно  изумившись,  как  Володя  изменился!  Конечно,  поэтическая  хроника  жизни  великого  русского  художника,  вечного  земляка  всех  красноярцев,   ставит  своей  целью  погрузить   читателя  в  колоритную  старину  не  только Сибири,  но  и  столиц  России,  где  дарование  сибиряка  получило  достойное  признание.  Однако   меня  эта  поэтическая  летопись   увела   в   середину  пятидесятых  годов  двадцатого  века,  в  полуподвал  невзрачного   флигеля,  где  тогда  находился  историко-филологический  факультет  Горьковского  университета  (теперь  Нижегородского,  так  как  древнему  волжскому  городу  вернулось  его  прежнее  историческое  название,  которое  дано  было  городу  при  его  основании за  шесть  веков  до  того,  как  этот  город  осчастливил  своим  появлением  на  свет  Алёша  Пешков, ставший  великим  пролетарским  писателем  Максимом  Горьким).
    Осенью  1954  года   перед   первокурсниками    филологического  отделения ,  собравшимися  в  самой  большой  аудитории,  декан факультета   Г.В. Краснов,  тогда  ещё  очень  молодой,  высокий,  черноволосый  и  подвижный,  как  ртуть,  обнародовал  (словно  манифест,  - подумалось  мне,  услышавшей  этот   почти  не  употребляемый  в  те  времена  глагол  «Обнародовать»)  состав  групп.  Со  мной  в  группе,  в  основном  девичьей,  оказалось   несколько  мальчиков,  в  том  числе  Володя  Зыков  и Толя  Вострилов,  которые  сразу  же  привлекли  моё  внимание  своей  самобытностью,  открытостью  и  простотой. Мы  все  были  из  поколения  детей  войны,  чьи  первые  жизненные  впечатления  питались  радиосводками  с  фронтов,  рассказами  окружающих  об  ужасах  оккупации,  эвакуации,  бомбёжках и  прочих  бедах  лихолетья,  но,  вышколенные барабанной  дробью  пионерских  сборов,  идеологической  обработкой и  политизированными  учебными  программами,    мы,  естественно, почти  не  имели  представления   о  том,  что  же  реально  происходило  за  стенами  родительского  дома  или  учебного  заведения.  К    нам,  городским  девочкам,     эти  знания  пришли  позже  в  отличии  от  наших  мальчиков,  обглоданных  голодом ,  безденежьем  и  бесправием  колхозной  деревни.  Они  знали  и  помнили  всё, но  молчали  до  поры до  времени. Это  время   наступило   позже.  Их  час  пробил  через  полвека.   Вот  один пассаж  из  семейной  хроники  Анатолия  Вострилова,  опубликованной  в  книге «Утоли  мои  печали»,  изданной  посмертно  под  редакцией  Владимира  Зыкова:  «Поздней  солнечной  осенью  сидели  мы  на  завалинке дедовского  дома -  старики,  старухи  да  ребятишки. Я  знал,  что  мать  моя пошла  в  колхозную  контору  за  годовалым  «Расчётом»,  там  в  тот  день «отоваривали»  заработанные  за  год  трудодни. И  вот,  как  сейчас  вижу,  подходит  к  нам   моя  совсем  ещё  молодая ,  до  невозможности  исхудавшая  мать  ещё  в  довоенном,  не  по  её  росту  сшитом  мужском  пиджаке,  болтающемся  на  ней,  как  на  вешалке.  И  показывает  своей    свекрови    на  карманы  пиджака,  набитые  просом. Вот,  мол,  весь  мой  годовой  заработок -  целых  два  переполненных  просом  кармана!  А  сама  улыбается виновато  и  грустно:  что  же, мол,  ещё-то  могу?  Хорошо, что  хоть  должна  в  колхозную  кассу  не  осталась!» 
Вот  откуда  вышел  Анатолий  Вострилов,  но,  конечно,  мы  об  этом  тогда  не  ведали,  да  и  сам  Вострилов   не  то,  что  словом  не  обмолвился,  даже  намёка  не  подавал,  лишь  иногда  иронически  рассказывал,  что,  подобно  Ломоносову, с  заплечным  пешком  притопал   в  университет,  а  когда  ему  отказали  в  общежитии,  с  тем  же  мешком  пришёл  в  обком  партии  и  как  сын  погибшего  на  войне  солдата  заставил-таки  дать  распоряжение  коменданту  втиснуть  лишнюю  койку в  одну  из  комнат  общежития.   Это  подвиг  Геракла.
        Как-то,  случайно  столкнувшись  со  мной  на  улице,  он  поведал  мне  о  другом  своём  подвиге:
  - Я  устроил  мать  на  работу!
 - Куда  же?-  спросила  я.
- В  школу,  уборщицей! -  его  лицо  сияло  от  радости,  совершенно  мне   тогда  непонятной.
 А  радовался  он  тому,  что  беспаспортная  жизнь    у  его   бесправной   матери  кончилась и,  устроившись  уборщицей,  она  стала  получать вместо  проса реальные  деньги, приобрела    городскую    прописку  и  жилплощадь.   По  беззаботной  наивности  городской  девушки  из обеспеченной  семьи  мне  этого  было  не  понять,  но  запомнилось   почему-то   на  всю  жизнь,  чтобы  уже  в новом  веке  найти  этот эпизод  в  книге,  бережно  собранной  и  отредактированной  В.Зыковым.
  В  отличие  от  Зыкова,  оберегающего  свои  творческие  замыслы  от посторонних  глаз,  Вострилов  с  первых  дней  студенческой  жизни  смело  заявил,  что  он  поэт  и  никаких  гвоздей. Его  призвание  неопровержимо  и  сомнению  не  подлежит.  Он  быстро  освоился  в  кругу  нижегородской  пишущей  братии,  печатал  свои  стихи  в университетской  многотиражке,  изредка  в  молодёжной  и  городской  газете.  Пробиться  со  стихами  на  страницы  городских  газет  в  те  времена  было очень  трудно,  поскольку  в  каждой  строчке  натасканные на  идеологических  врагов  редактора  искали  крамолу. Помню   студенческий  вечер  в  какой-то  тускло  освещённой  аудитории.  Напомаженные  однокурсницы,  озабоченные  поисками кавалеров,  и  Вострилов   на  подиуме, читающий    своё  новое  поэтическое  произведение  под  названием  «Моя  поэма».  Мне  она  очень  понравилась  и  сразу  запомнилась своими  безыскусными искренними  строчками,  которые  могу  по  памяти  повторить  и  сейчас:
             Поэма  эта  началась  с  того,
            Что  на  лесной  заброшенной  опушке
            В  года  былые  выросла  избушка,
            А  вслед  за  нею  целое  село. 
И  далее  продолжал  с  тем  волнением,  которое   неизменно   вызывают слова, идущие от  сердца:


      Я  расскажу,  как  это  началось,
      Как  набирая  силы  для  разгона,
       Моя  поэма  пробиралась  сквозь
      Молчание   глухим  болотным  стоном.
     Я  говорю за  тех,  кто  не  успел
      Заговорить  и  жил  в  молчанье  диком,
     Я  говорю  за  тех,  кто  на  расстрел
      Шагал  с  последним  человечьим  криком.
Было  очевидно,  что  поэма  эта  -   «о  времени  и  о  себе»  - ничего  общего  не  имеет  с  крикливой  риторикой  тех  советских  лет.  В  поэме  выстраданная  личная     правда  жизни,  правда  истории  и  правда  о  далёком  глухом  селе под  названием  Давыдово,  прославившемся  некогда   монастырской  обителью. И  в  тот тусклый ничем  не примечательный  студенческий  вечер  Вострилов   поделился  с  нами  самым  главным  своим  сокровищем  - нравственной  опорой ,  каким явилось  для  него  родное  село.
  Закончив  университетский  курс,  Вострилов   многие  годы  отдал  районной  журналистики,  исправно  выполнял  социальные  заказы,  но  главной  цели  своей   не  изменил,  вернувшись  на  закате  своей  жизни  к  своим  истокам:  «Бесконечность  села  я  не  мог  объять,  но  свой  кирпичик  положил».
Владимир  Зыков  также  не  спеша,  исподволь,  преодолевая  сопротивление    материала,  шёл  к  своей  теме -  от журналистских  скитаний  по алтайским  крутогорьям   до  скал  Дивногорья, где  строилась  Красноярская  ГЭС.  Эта  гигантская  стройка  века захватила  его  не  только  своим  размахом,  но  и  возможностью заявить  о  себе  «во  весь  голос»,  стать  автором   честной  невыдуманной  книжицы о  самоотверженном  труде  гидростроителей.    И  это  не  снобистские  зарисовки  борзописца.  В  котловане  строительства  варился  он  сам, Зыков.  Здесь  родился  его  старший  сын,  названный  в  честь Антона  Павловича  Чехова,  тоже  проложившего  свой    глубокий   след  в  суровых  сибирских  краях.  Теперь-то  из  поэтических  книг  Зыкова  ясно,  что  в  Сибирь  звала  его  душа  неугомонных  предков,  мессиански  несущих  своё  слово  и веру в  лютую  гиперборею,  на  самый  край  ойкумены,  т.е  туда,  куда    «Макар  телят  не  гонял». Это  не  рок–опера  «Юнона  и  авось»,  рассчитанная  на  крупные  дивиденды   и  наивность  падкого на  сенсации   и   одурманенного  поп-артом  невзыскательного   зрителя.   Это –  бескорыстная  жажда  подвига   во  имя  высших  устремлений  человеческого  духа .  Таким    представляется   его  дед,  отправившейся  на  рубеже  девятнадцатого  и  двадцатого  веков   православным  на  Аляску миссионером «чтоб  послужить  родной  Отчизне,  в  Аляске  бросил  якоря. Она  -  его  вершина  жизни.  Обетованная  земля».




У  каждого  своя  вершина  жизни.  Обозначилась  она  и  у  Зыкова.  От  своих  предков,  выполняющих  историческую  миссию  России,  он  пришёл к  осмыслению  образа  Сурикова.
Однако  этому  предшествовала  многолетняя  длительная  работа  по  освоению Руси,  проникновение  к её  истокам  и  началам. Как  его  предки  первооткрыватели,  он   отправился  в  путь по  немереным  дорогам  российской  старины,  ведь  много  лет  он  мучился  вопросом, «откуда  пошла  русская  земля». Можно  прочесть  уйму мудрых  книг,  но  пока  сам не  нащупаешь   собственную  тропку в  глубину  познания,    вопрос  остаётся  открытым.  И  вот  он оказался,  наконец-то в  Старой  Ладоге,  и  сразу  ощутил  то,  что  так  долго  искал:
                Здесь,  как  в  точке,  сходится  земля
                Ото  всех  сторон  моей России.
                Древние  российские  края.
                В  них  истоки  красоты  и  силы.
  Понабравшись  красоты  и  силы  в  заветных  краях,  Зыков  смело  приступает  к  поэтическим хроникам   из  жизни  Василия  Ивановича  Сурикова.  Читая  эти  нарочито незамысловатые  строки,  я  вижу  не  только  Сурикова,  но  и  самого  Владимира  Зыкова,  как  бы  всё  время  оказывающегося  рядом  с  художником. Он  разделяет  его  думы,  мысли и  как бы  вместе  с  ним  пытает  судьбу:
           И  Суриков  не  знал  себя,
          Что  будет  с  ним  и  кем  он  станет?
          Его  вела  туда  судьба
         Одна-  учиться  рисованью.
         Хотел  лишь  только  рисовать,
         Запечатлеть  жизнь   хоть  немножко.
        Далёкий  путь  -ему  ли  знать?
        Давай  присядем  на  дорожку.
Рождённый  в  глухом  Разбойном  Бору  на  вятской  земле,   ребёнком    испытав     военное  лихолетье,  он  оказался  в  нашей  филологической  группе   не  случайно.  И  получил  то,  что  хотел:

           Учёба  удалась  вполне.
            Сумел  я  оседлать  фортуну.
            Я  как  художник,  на  коне.
            Смог  отыскать  живые  струны.
Сибирь  помогла  ему  пробудить  живые  струны  в  своей  душе,  открыть  сокровища  народного  духа,  осмыслить  исторические  страницы  и  выйти  к  Сурикову.  Суриков  - вершина  в  творчестве  Зыкова,  моего   славного  сокурсника.  Горжусь,  что  мне  выпало  счастье  учиться  с  такими  одержимыми  ребятами.