ЧБ

ЧБ
«И все-таки оно восходит.»
Ф. Г. Лорка.
История одной  эпиграммы.
К 100-летию гибели С.А.Есенина

В детстве он не сразу понял, что будет поэтом. Пристрастившись к чтению, он полюбил одиночество, задумчивость и доверие карандашу и листу бумаги. В деревне жизнь скучна и однообразна, какая-то безрадостная, грубая и беспросветная. Хорошо, что есть поля, река и рощи, не изгаженные рукой человека. А еще книги: героические мужчины, дивные женщины, никакой тебе грязи и цинизма, в отношениях сплошной куртуаз. А какая речь! Царство изящества в словах, пиршество слога и мысли, что ни фраза, то афоризм. Разумеется, потянулся к поэзии, найдя именно в ней всякое отвержение низкой обыденщины, когда под запретом любая случайность, шелуха, словесная портянка и мусор. Зато безраздельна ювелирная точность, где сложные мысли обретают дивную оболочку простоты и ясности, а ритм в обнимку с рифмой уносят читателя к небесам, как на крыльях. Этакие скрижали совершенства. Закономерно, что по примеру царско-сельских питомцев, налегавших на изящную словесность, герой увлекся писанием эпиграмм. Одноклассницы (к тому времени семья переехала в областной центр) были в восторге, чего не скажешь о скучных прыщавых одноклассниках. Завидовали конечно и вместо аплодисментов частенько одаривали юного Орфея побоями.
Зато легкость его пера вскоре оценили газетчики, так что первые опыты стали достоянием читающей публики. Затем стихи как паруса унесли его в столичный литинститут. Однако по окончании он не застрял в поэтическом бомонде столицы, а вернулся в свой город и возглавил областное издательство. Один восторженный журналист написал тогда, что в его поэзии скрываются хтонические глубины чувств, выходящие за пределы не только личности, но и седых веков. Стать же звездой местного разлива ему не дали: будучи лауреатом нескольких престижных премий, он был постоянным участником различных фестивалей, форумов и выступлений во многих больших и малых городах страны.
Самое время остановиться на его облике. Он был изящен, как и его стихи. Одевался как народный артист (или цирковой шталмейстер), нервные кисти рук не ведали тяжести тачки, кайла, серпа и молота. Томность черт лица оттенялась гривой цвета платины. Золотой мальчик, эльф из сказочной страны Оз. Так и просится в душу скорбное: «Как некий херувим он несколько занес нам песен райских, чтоб, возмутив бескрылое желанье в нас, чадах праха, после улететь.»
Девушки и молодые женщины млели. Если иному щекастому при кошельке требовался ресторан, чтобы взять гипнозом иную особь, нашему герою достаточно было на просторе почитать стихи и тем пленять и пленяться, в смысле оделять бескрылье крыльями.
Да, герой наш имел слабость к лицеприятию, то есть, будучи жрецом совершенства слова, он нуждался и в совершенстве видимого мира, того самого, на котором была печать руки Творца: то есть, вслед за философом начала ХХ века Василием Розановым, юродивым гением, пол считал он храмом и святыней и потому близость полов становилась близостью к Божественному.
Увы. Эта слабость привела молодого поэта к печальным событиям. А пока судьба нянчилась с ним, посылая к нему пишущую молодежь, жаждущую услышать мнение мэтра-земляка, чтобы урвать свою пайку славы. Среди них были поэтессы с незрелыми стихами и вполне зрелыми фигурами и повадками. Под струнами его стихов и речей их эрогенные зоны нежно трепетали, ибо к их поэтической хромоте он относился снисходительно, а к достоинствам – с восторгом. Ну вот как тут обзаводиться семьей и стреноживать своего Пегаса низкой житейщиной?
Впрочем, были и такие авторши, изделия которых править не хотелось. Например, явилась дама с плечами асфальтоукладчицы или крановщицы, в мужицких руках которой испуганно шелестели листки бумаги. Сергей ничего не имел против пролетарш, но в лице этой особы кроме развитого корпуса было выражение напористой вульгарщины и даже матершины. Плотоядный взгляд ее обшаривал поэта, как иной копается в кармане в поисках мелочи. Подумалось - не ошиблась ли мадам дверью? И про себя решил – даже если ее стихи не плохи, они ему не понравятся и улучшать их он не станет.
Но стихи были невразумительные, шаткие, крикливые и какие-то двуполые. Больше всего раздражала в них наглая маршеобразность. Вдобавок фамилия ее была Мегавая. Все это вместе оскорбило нежные фибры души мэтра. Потому он после беглого просмотра посоветовал гостье переключиться на что-нибудь другое, не связанное с искусством, так как ее страсть к изящной словесности похожа на психическую девиацию.
– А если под псевдонимом? – спросила дама, скручивая листки.
– Надо профиль менять, а это невозможно, – сказал как опечатал.
После ее ухода он раздухарился до того, что в один присест накатал сонет:

Нет света в стихах Мегаватой
Тепла бы, но хлад подземельный,
Излишки свалявшейся ваты,
И штампов набор запредельный.
Как зубы весною им льдины бы рвать,
Под зычну команду – на два и на ать.

Кто-то из ближнего круга предостерег Сергея, что Мегавая какая-то важная общественница, но поэт не придал этому значения. А жаль: сонет дошел до ее ушей, и более всего возмутило ее глумление над фамилией. Через пару недель в областной газете появилась злая статья.
Перед нами дамский угодник, писал автор. Его поэзия сплошь болотный дурман. Причудливая смесь кобелей, сисястых баб, икон, религии, некрофилии, пьяных слез и икоты. Такая поэзия растит уродов. Она будоражит животные стимулы, уводя читателей на пастбища во время весенней течки. Далее автор писал: «Такая поэзия учит варварскому отношению к человеку, и особенно к женщине. Его поэзия – отвратительная, напудренная и нагло раскрашенная матерщина. Она оставляет жирные пятна на белоснежном теле народного сознания. Нужен ли нам такой поэт? Нужна ли вообще поэзия, которая на глазах ветшает и гниет под натиском научно-технического прогресса? Она не нужна даже музеям. Новый человек – прагматик, а поэтам место на свалке истории со всеми их прежними наитиями, мечтаниями, фантазиями, мистикой и нытьем. На наших знаменах начертано «Да здравствует польза!» Поэт нам не попутчик.»
А затем в администрацию хлынули потоки писем от женского пола – мол его поэзия развращает женщин, отвращая их от главного назначения – создания семьи и воспитания детей. Следом пошли письма от мужчин, которые негодовали, что поэзия побуждает женщин нарушать супружескую верность ради поиска мнимого идеала.
Одним словом, власти предложили поэту добровольно покинуть город. Он был уверен, что это злая шутка. Но через несколько дней подъехал к дому автобус, молчаливые грузчики погрузили вещи, рукописи, книги, самого поэта и увезли его на вокзал. Под надзором двух молчаливых стражей довезли его до границы и сдали на пограничном контроле.
Не скажем, что изгнание стало трагедией для нашего героя, тем более что гений его и рукописи не подверглись аресту. В больших и малых городах и странах он по-прежнему был желанным гостем. Не потерпела ущерба и муза. Народ сбегался слушать его стихи и лекции. То и другое издавалось и успешно продавалось. А годы странствий расширили его кругозор и окончательно сузили стремление к оседлости и семье в отчизне. Он стал человеком мира и посланцем великой державы. Но были и такие, считавшие его посланцем Небес.
Что же касается его родного города и области, то какие-то слухи о преобразованиях все-таки доходили. Но вникать в них было недосуг. Тем более что он обзавелся личным биографом из эмигрантов. Этот журналист представился как человек второго плана, который без локомотива не дееспособен. Даже фамилия говорящая – чего изволите, то есть Изволин. Он признался, что, обожая стихи Сергея и вообще русскую поэзию, свою страну не любит. На что Сергей ответил:
– Значит вы ничего не понимаете в моих стихах. Гораздо хуже, если родина  вас не любит.
Но должность секретаря и почтового фильтра Изволин исполнял исправно. Кстати именно он через много лет донес патрону депешу, которой администрация его родного города в самых любезных выражениях приглашала в гости. Хотя Сергей не сомневался в могуществе стихов, но в данном случае соблазнился – помнят ли его? Любят ли его по-прежнему? И радовала возможность оказаться там, где юношески был счастлив.
И вот из вагона поезда вышли Сергей и его секретарь, с лица которого не сходило выражение брезгливости. Перрон был все тот же, хотя прошло почти десять лет. Обоим сразу же бросилась в глазах аляповато безобразная статуя атланта, держащего потолочную конструкцию перрона. Неуместное  сооружение чем-то задело его. 
– Какая гадость.
– Он похож на дона Альваро, – съязвил Изволин, – который отправит нас в ад.
Сергей сказал, что всего более он похож на Голиафа. Машинально задумавшись о сравнении себя с Давидом, он вдруг осознал пустынность места. Ведь на этом вокзале его всегда встречали толпы восторженного народа. Его беспокойство передалось Изволину.
– Не нравится мне это.
В этот момент на перроне появился офицер в сопровождении полицейского.
– Что я говорил? Еще ничего не натворили, а полиция уже здесь.
Офицер задержался перед статуей, оглядел ее.
– Что это за чмо?
– Вчера его здесь не было, – отозвался полицейский.
– Не иначе пошлость эта / ко прибытию поэта, - произнес офицер.
Полицейский поднес палец к губам, озираясь.
– Рифмовать слова запрещено законом. Допустимо только в рекламе.
– У них всякая изящная словесность вне закона, – раздраженно ответил офицер. /В свободе редко кто опрятен, /запрет им сладок и приятен.
Офицер поворотился к Сергею, козырнув.
– Начальник полиции. А вы кто?
Сергей молча показал приглашение. Пробежав его глазами, офицер указал на чемодан секретаря.
– Настоящие поэты не от мира сего, а у вас барахла.
Изволин открыл чемодан, показывая рукописи и черновики. Офицер пожал плечами.
– Начальство считает, что бумага тот же тротил. Слово калечит и убивает. – И повернулся к секретарю. – Вы носильщик? 
Изволин представился – биограф ихний – и выразил недовольство, что прежде Сергея Александровича встречали здесь как мессию.
– Другие времена, – ответил офицер.
Вбежал другой полицейский и доложил, что посты расставлены.
– Но мне не нужна охрана, – произнес Сергей и был удивлен последовавшим ответом.
– Мы охраняем горожан.
– От меня?!
– Вы владеете словом, а это опасное оружие. Оно уводит людей в дебри фантазий и губит людские души.
– Да-да, слепые вожди слепых, – пробормотал Сергей, все больше огорчаясь встречей. – Это ваше личное мнение?
– Это мнение тех, кто платит мне зарплату.
– А своего взгляда у вас нет?
– Главное, чтобы взгляд был у моего начальства. Ему за это тоже платят. Хотя, если честно, я бы вас посадил.
– За что?! – изумился Сергей.
– Раз есть скамья, на ней должен сидеть тот, кто опасен. Закон общественного согласия. Кроме того, у меня к вам личный счет.
Сергей изумился еще больше, и тогда, постоянно озираясь, офицер поведал грустную историю о своей дочери. Его стихи снесли ей крышу. Захотела небес. А когда его выдворяли, она сделалась буйной, а вскоре сделала аборт. Психиатры привели ее в норму, и теперь она строит карьеру. Но о детях и семье слышать не хочет.
– У них это называется дизайн личности. Нам пришлось смиряться. Она здесь не одна такая, увидите, – закончил офицер свою речь.
Взгляд Сергея остановился на статуе, словно она разгонит его тягостное предчувствие.
– А что это за статуя?
Офицер рассеянно глянул на нее и сказал, что вчера ее здесь не было.
– Она похожа на дона Альваро, – врезался в разговор Изволин.
– Ваш знакомый?
– Это из прошлого. Один весельчак убил его на дуэли, так он в отместку отправил его в ад.
– Понятно, весельчак ваш брат-поэт, туда ему и дорога.
– Вы ко всем так любезны? – улыбнулся Сергей.
– Только к тем, кто посещает наш ад, – вдруг произнес офицер, и затем, тревожно озираясь, понизил голос: – Мой вам совет – убраться отсюда, и чем скорее, тем лучше.
Сергей и Изволин переглянулись, но в это время заиграл громкий военный марш, и на перроне в окружении свиты появилась Мегавая. Сергей сразу ее узнал, хотя на ней было галифе, полувоенный френч и сапоги. Стек довершал образ надсмотрщицы концлагеря. Широко улыбаясь, она протянула ему могучую ладонь, говоря при этом, что благодарна ему за совет сменить занятие. Она излечилась от иллюзий и мещанских наитий. Теперь она на вершине и вполне счастлива.
– Извините, что действовали жестко, выдворяя вас, но у политики свои правила. Признаюсь, стихи мне ваши нравились, но я боролась: уже тогда они были архаичны и усыпляющи. А ныне в нашей повестке другой психотип: энергичный, целеустремленный, прагматичный, пассионарный. Пойдемте.
И она увлекла Сергея через вокзал на привокзальную площадь.
– Это мой народ. Наш эксперимент удался. Они больше не нуждаются в поэзии. Мы их переформатировали. Теперь мы вас не боимся, точнее поэзию.
 Площадь заполнила публика в мужской униформе серого цвета. Не сразу Сергей разглядел в них женщин и девушек. Тем более, что глаза их скрывались под серыми полумасками. В стороне жались мужчины в поварских колпаках, фартуках, женских халатах, с ведрами и половыми тряпками, с садовым инвентарем и детскими колясками.
– А зачем же они в масках? – удивился Сергей. – Стыдятся?
– Мы воспитали в них равнодушие к прекрасному и к окружающему миру. Они его не замечают. Ваша поэзия открывала им глаза, а мы эти глаза закрыли. За ненадобностью – смотреть не на что. Мир неинтересен, чтобы на него глазеть и тратить время. Поэзия нынче вне закона. Рифмы только в рекламе. Они изучают языки, юриспруденцию, бизнес, политологию, военное дело. Семейный быт их не интересует. Мы создаем новую нацию, для которой единственным критерием будет польза. А вся ваша поэзия, все эти совесть, эмоции, страсти, восходы-закаты, любовь, дружба, весна, религия – ветхие лохмотья прошлого. Наша религия – прагматизм. На наших знаменах начертано «Польза». Мы реставрируем старую церковь. На ее фронтоне мы напишем Польза. За нею будущее. Мы завоюем планету.
Сергей приуныл.
– Мир без эмоций и переживаний становится унылым и черно-белым.
– У прежнего мира был недостаток – он был приспособленным для мужчин. Мы эту аномалию устранили.
– Поэтому ваши мужчины так странно выглядят?
– Они деградировали – тоже наше завоевание. Они заняли место прачек, кухарок, нянек, медсестер. И очень довольны. Правда мальчики?
Раздался дружный мужской хор согласия.
– А при чем здесь коляски?
– Они готовят себя к материнству.
– Рожать?
– Когда надо, по графику, девочки мои обойдутся без мужчин. Без какого-либо согласия, романсов и стихов. А детей в инкубаторы.
Сергей вдруг сообразил:
– А я вам зачем? Других стихов я не пишу.
– Вы фигура международного признания. Нам нужно ваше имя и авторитет. От этого зависит дальнейшее финансирование проекта.
– Но я вам не союзник.
– Еще какой союзник. Ведь это вы придумали иную страну, иной народ. Инония – так кажется? Мы взяли вашу идею, скорректировали в духе времени и указали путь к счастью отдельной личности и социальной гармонии.
Сергей хотел возразить, что его идею грубо исказили.
– Вам хорошо заплатим, – опередила его Мегавая.
– Но что я буду делать?
– Пишите стихи, откройте свою школу. Читайте лекции об искусстве, поэзии.
– Но это противоречит вашей доктрине.
– Они должны знать, с чем им придется бороться. Не беспокойтесь: на поэзию у них выработан стойкий иммунитет. Так что вы нам теперь не опасны. Да и мировому сообществу будет интересно познакомиться с нашим опытом. Полгода вам вполне хватит.
– Я не уверен, что получится.
– Именно это и требуется. Вы засвидетельствуете, что проект удался. Только и всего. Для начальства достаточно. Пора выходить на международный уровень.
Мадам повернулась к своей свите.
– А где Голиаф? Голиаф!
Кто-то сказал – на перроне. Быстрым шагом Мегавая вышла на перрон
– Голиаф!
– Я здесь госпожа, – прозвучало громогласно.
Статуя ожила и слезла с постамента.
– Узнал что-нибудь?
– Так точно, – произнес Голиаф, мизинцем указывая на начальника полиции. – выражали гостям свое несогласие и советовали им убраться.
– Что говорили?
– Интонацией и мимикой… исключительно.
Указывая на начальника полиции, командирша приказала его арестовать и повернулась к Голиафу.
– А ты принимай дела.
– Слушаюсь, госпожа, – произнес Голиаф и, оставляя грязные белые следы, скрылся в здании вокзала.
Мегавая и свита тем временем покинули вокзал. Пустела и площадь, а Сергей все никак не мог собраться с мыслями. Да еще Изволин.
– Сваливать надо, Сергей Александрович, вот что… Не то влипнем. Эта тетка из нас вожжи сошьет.
Сергей о чем-то напряженно думал, затем ответил, что слинять они всегда успеют.
– Да… Похоже на бред и абсурд. Но мне интересно.
– Не разделяю. Дорого обойдется нам ваш интерес.
Разместили гостей в отеле вполне пристойном. Кормили прилично, прислуга была в сером и с такими же лицами. Но омрачала охрана, которая неотлучно следовала за ними, а ночью сидела под дверью. Изволин упражнялся в остроумии, а Сергей готовился к первой встрече с народом, которая должна была состояться в театре.
И вот день настал. Зал был полон, но зрелище удручало: серая масса в серых комбинезонах и серых лицах. Сергея встретили молчанием, но без враждебности, хотя глаза скрывали серые полумаски.
Сергей представился, кратко рассказал о себе. После чего начал читать – одно стихотворение, другое, третье. Он читал то, что никого и никогда не оставляло равнодушным. Через час по свистку в полном молчании публика встала со своих мест и удалилась.
– Или я постарел, или мой кураж выгорел, – жаловался он Изволину. – Неужели эксперимент их удался?
Изволин успокаивал, дескать, на следующее собрание никто не придет, и их выставят, торжествуя. Он ошибся – на следующее собрание народу собралось не меньше. И Сергей вдруг испытал необыкновенное вдохновение при чтении стихов в надежде воскресить эту братскую могилу. Но тщетно, и ему снова требовалось несколько дней, чтобы приходить в себя. Через две недели Сергей понял, что выдыхается. Тогда он положил, что еще одно такое собрание, после которого пойдет к Мегавой сдаваться и сваливать.
Однако этого не случилось. Лишь только Сергей вышел на сцену, сразу увидел несколько лиц без полумасок, а к концу собрания почти все полумаски исчезли и открылись приятные живые лица. Они улыбались. Расходились они молча, но улыбались Сергею, как старому хорошему знакомому. А на следующее собрание все поголовно явились в цветных платьях. А некоторые даже сделали себе стрижку и соорудили прически.
Предчувствую эту метаморфозу, Сергей решил разнообразить свои выступления. Он стал рассказывать о мировой живописи, подкрепляя рассказы слайдами на огромном экране. Наибольшее оживление вызвали античные и христианские сюжеты. А его стихи теперь звучали с особенным блеском. Собрание завершилось аплодисментами. Более того, следующее собрание началось также аплодисментами.
Полный успех был, когда одна девушка вызвалась прочесть его стихотворение. Юноша захотел прочесть из ранней лирики Маяковского. Потом на сцене образовалась очередь из чтецов. В этот вечер Сергея не отпускали и просили продолжать чтение.
Так прошло три месяца. Дисциплина шаталась, что Мегавую не смутило. Но ее уверенность вскоре поколебал врач, доложивший, что одна девушка забеременела. Начались проверки и оказалось, что около сотни девушек и молодых женщин также беременны. Империя Мегавой рушилась на глазах. Собрания прекратили, надзор за Сергеем усилили – в отеле он находился под домашним арестом. И через несколько дней Сергея привели на совет. Помещение было похоже на зал суда – с обвинителями и следователями. Скамьи для публики пустовали.
Сергей хранил присутствие духа.
– Я здесь ни при чем, – заговорил Сергей уверенно, отвечая Мегавой, занимавшей судейское кресло. – Я лишь помог им вспомнить о прекрасном, о любви. Это не моя заслуга. У каждого человека это глубинное и не поддается ограничению. Это энергия, без которой человек не может существовать. А поэзия эту энергию высвобождает. Только она призывает человека к жизни, к любви, к Высшему, к Богу.
В это время отворилась дверь и в сопровождении Изволина в зал вошла толпа девушек и молодых женщин. Они были в белых платьях и в брачных белых венцах.
– Это что такое?! – Мегавая гневно смотрела на Голиафа.
Тот съежился.
– Это мои невесты, – выручил его Сергей.
– Понятно - отступницы.
– Да, эксперимент ваш не удался. Поэзия вернула их к тому, чего вы их лишили: к жизни, к красоте, к прекрасному, к материнству. Это свойство женской божественной природы. Вы недооценили их и переоценили себя. Вы недооценили поэзию.
– Всех на санацию, – скомандовала Мегавая.
Раздался плач. Охрана во главе с Голиафом обступила их и вывела из зала.
– Хотите уподобить себе? – съязвил Сергей.
– Рано радуетесь, – в голосе Мегавой зазвенел металл. – Вас отведут к нашему дизайнеру, психиатру. Для него человек пластилин. Он изменит дизайн вашей личности. и сделает эргономичным, удобным во всех отношениях. Вы станете благопристойным. Единственно она правит миром.
– Одна поэзия правит миром. Только у нее подлинная власть.
– Подумаете об этом на досуге, на конюшне, где будете жеребцом-производителем. Вы же любвеобильны, не так ли? А там не до стихов, не хватит времени.
– У меня разве нет выбора? – Сергей старался быть невозмутимым.
– Пожалуйста – точка пули. Но на конюшне веселее, уверяю.
– Конечно пуля. Лучше умереть самим собой, чем жить в вашем свинарнике в качестве хряка. Небесная конюшня несравнима с вашим земным свинарником.
– Огорчу вас, – Мегавая взяла со стола бумагу. – Героем вам не быть. Вот медицинское заключение: здесь написано, что вы сошли с ума, не выдержав успеха нашего эксперимента и своего поражения, утратив смысл жизни. – Она взяла другую бумагу. – А это ваш отчет, в котором вы признаете несомненными наши успехи и сожалеете, что поэзия и все что с ней связано, вчерашний день. Подписано вами собственноручно. Другого нам и не надо.
– Но вы же уверяете, что я псих!
Мегавая, не скрывая своего торжества, объяснила: сначала ваше признание, а затем кризис, и вы попали в руки врачей.
Сергей выглядел сломленным, когда конвой уводил его в тюрьму.
В камере, куда их поместили, Сергей пребывал в глубоком унынии. Прежде сознание своего гения и влияния на людей укрепляло его и давало силы. Теперь же он был во власти полного бессилия и обреченности. Изволин же наоборот, пытался его развлечь, считая все балаганом и ярморочным водевилем, который обернется ряжеными и хлопушками. Но через два томительных дня открылась дверь и в камеру вошел сумрачный мужик видом тюремный надсмотрщик. Он положил на стол несколько яблок и вдруг заговорил.
– Несколько лет назад моя жена ушла от меня. Я очень ее любил. Свой уход объяснила тем, что полюбила вас, Сергей Александрович. После чего остальные мужчины перестали для нее существовать.
– Мы были знакомы?
– Нет, это заочная любовь. Но вы разрушили мою семью, и я искал убить вас.
– И что? – спросил Изволин, разглядывая яблоко и испуганно откладывая его.
– Удалось?
– Чтобы разобраться, я засел за ваши стихи, Сергей Александрович. И я понял, к моему огорчению, что не стою вашего мизинца и не достоин своей жены. 
– Сюжет классный, но нам не дадут им воспользоваться.
– Да, вас завтра расстреляют.
Сергей оживился.
– Да как же можно казнить психа?
– У них протокол, что вы буйный и опасны для окружающих.
– Тогда зачем вы здесь?
– Помочь вам бежать. Все приготовлено.
– Это же шанс! Сергей Александрович! – вскричал Изволин.
Сергей отрицательно покачал головой.
– Вообрази, какой козырь они получат. Дескать, он выбрал жизнь, значит, в  стихах своих он врал. Я не могу предать тех, кто читает и любит меня. Я в одночасье сжигаю все мое творчество, которое я ценю выше жизни.
– Но это же самоубийство!
– Однажды меня изгнали за то, что я не захотел менять свои соловьиные песни на их вороний грай. Чего ж теперь бояться? К тому же я ответствен перед теми, кому открыл глаза и сердце. Грош цена моим стихам и совести, если предам их. А биография получит великий замысел.
Когда слова патрона дошли, наконец, до секретаря, он вздохнул и не без горести сказал, что теперь понимает тех, кто за свою страну слагает голову.
Тюремщик пошел к дверям, Изволин попытался задержать его.
– Паша, он свободен. – Сергей впервые назвал его по имени. И когда дверь закрылась, сказал, – тебе еще биографию мою заканчивать.
В эту ночь они не спали – словно предчувствовали финал всей этой бредовой комедии. Едва рассветало, когда Сергея и секретаря вывели во двор тюрьмы, и далее – за ворота. Дорога шла на подъем. Изволин  ворчал, что биографию допишут другие, но не он.
Место казни, площадка на краю оврага, освещалась факелами. Окружали ее солдаты, Голиаф в парадном мундире и свита Мегавой. Сама – галифе, френч и шляпа с полями цвета хаки – сидела особо в помпезном кресле.
– Я же говорил, – прошептал Изволин, – амбиции бездарности хуже атомной бомбы. От той хоть польза.
Двое солдат повели Сергея к краю площадки, а другие удержали Изволина. Перед Сергеем выстроились четыре солдата.
– Голиаф! – скомандовала Мегавая.
Тот сделал знак и на площадку под конвоем вывели офицера, того самого, который полгода назад на вокзале предостерегал Сергея, называя здешнюю обстановку адом.
– Ну, вот, уважаемый, – обратилась к нему Мегавая, – ваш расстрельный квартет готов. Дирижируйте.
Неожиданно офицер выхватил пистолет, выстрелил себе в висок и упал к ногам солдат.
В это время над далеким горизонтом показался край солнца.
– И все-таки оно восходит, – прошептал Сергей.
– Голиаф! – скомандовала Мегавая нервно.
– Товсь! – рыкнул Голиаф.
Солдаты в смятении опустили ружья.
– Голиаф! – вскричала Мегавая, вставая с кресла.
Голиаф выхватил пистолет и выстрелил в Сергея. Тот зашатался, пытаясь удержать равновесие, и сорвался в овраг.
Изволин вырвался и бросился в овраг следом за своим патроном. Сергей был мертв.
Утром Изволина водворили в камеру. От похорон, переживаний и бессонной ночи он ничего не соображал. Он лег на топчан и забылся то ли сном, то ли обмороком. И явился к нему Сергей Александрович. Облик был как в тумане, но контур обозначался слабым свечением.
– Ты чем напуган? – спросил призрак.
– Тебя же убили, Серега. Я сам тебя схоронил.
– Поэта можно расстрелять, отравить, задушить, повесить. Поэзию никогда.
– А что же со мной? Теперь они и меня свернут как свидетеля.
– Не бойся. Только что прибыла следственная комиссия. Дни нашей подруги сочтены: ей на голову упал занавес. На деньги этого дурацкого эксперимента она построила себе виллу с бассейном, где мальчики и девочки тешат ее пол.
Он стал удаляться и вдруг остановился.
– И последнее. Книгу обо мне назвать ЧБ.
Изволин осмелел.
– Но это же не броско.
– Это мое завещание – городу и миру. Без Бога и Поэзии мир чёрно-белый, даже если его раскрасят всеми цветами радуги.
Изволин очнулся от того, что в камере находились люди. Таращась, он сел на топчане. Тотчас перед ним поставили столик, накрытый белой скатертью. Появилась какая-то закуска и вино. А затем внесли его чемодан с рукописями. Он бросился к нему, раскрыл. Беглый осмотр показал, бумаги на месте. Не обращая внимания на приглашение отведать хлеба-соли, он покинул камеру, и никто его не остановил.
Через час он сидел на пустыре перед костром. Какие-то бумаги из чемодана он аккуратно складывал особо, а какие-то бросал в костер за ненадобностью, так как будущая биография обрела совсем другой смысл.