Забытое варенье

Посвящаю своему дяде

Парадоксальная онтологическая проза
с элементами философской метафизики, экзистенциальности и сюрреализма

пространство 01009016062
Срез цикла: время

Эпиграф

Мир, который сохранил следы контекста, но потерял к нему доступ.

;

В слегка прохладном воздухе чувствовалась лёгкая вязкость, будто движения и мысли проходили сквозь него чуть медленнее обычного.

Помещение было неправильной формы; ощущалось, что оно не было построено сразу, а возникло почти случайно — из того, что уже стояло вокруг.

Две его стены образовывали трёхэтажные здания: одно — жилое, другое — заброшенная фабрика.

Третьей стеной служила железобетонная заборная панель с ромбовидным рельефом — такая, какие обычно не становятся стенами комнат.

Выход был слишком длинным для комнаты и слишком узким для двора: он тянулся между домом и бетонной стеной, превращаясь в узкий остаточный проход.

Единственной намеренно выстроенной стеной была четвёртая, замыкающая, — из красного кирпича. В неё было встроено окно с решёткой, а под ним — чугунный радиатор. За окном виднелась стена, отделявшая улицу от промзоны. В стене была старая калитка, почти полностью обвитая плющом.

Пахло сыростью; на стенах были видны старые подтёки.

Серый свет из окна скользил по стенам, отражаясь в тишине комнаты, словно это движение давно стало частью её неподвижности.

Радио тихо шептало что-то неразборчивое.

Мебель стояла по периметру, словно давно заняла свои места: возле окна — рабочее место, дальше, против часовой стрелки, — умывальник, сервант, письменный стол, деревянная двухъярусная кровать и гардероб.

;

В воздухе держался запах чая — тёплый, немного терпкий.

Каждый раз он казался знакомым, но никогда не повторялся полностью.

Иногда ремесленнику казалось, что вместе с этим запахом возвращается какое-то воспоминание, но оно всегда останавливалось где-то на полпути.

;

В комнату проникал утренний свет, слегка проявляя в воздухе пыльную полосу.

На полке у стены стояли старые электронные часы, включённые в розетку. Тусклые цифры на табло показывали 19:21.

Дворник на мгновение задержал на них взгляд.

Свет не совпадал с тем, что показывали часы.

Он отметил это, но не стал разбираться.

Под потолком вдоль стены тянулись старые трубы; временами в них глухо шумела вода.

Промышленные светильники на потолке издавали еле слышимый гул. Они должны были освещать помещение холодным белым светом, но сам свет странно не привязывался к ним, будто не имел источника.

На рабочем столе горела настольная лампа. Её тёплый свет немного смягчал холодное освещение и падал на отрывной календарь. Верхний листок показывал 21 декабря. Года на нём не было.

;

Ремесленнику приносили на починку старые часы, лампы, замки и мелкие вещи, которые ещё пытались чинить, а не выбрасывать.

В перерывах между работой он заваривал чай — крепкий, тёплый, немного терпкий.

Дворнику этот чай особенно нравился.

Он часто приходил к своему другу на чай, особенно в такие утра, когда снаружи шёл дождь.

За окном было раннее утро. Моросил дождь, мелко постукивая по стеклу.

Шум дождя иногда прерывался ветром, который посвистывал в щелях оконной рамы и загонял внутрь сырость.

— Снаружи дует холодный ветер, — произнёс дворник и протянул замёрзшие руки к обогревателю.

На нём был тулуп из грубой коричневой кожи. Волосы были длинноватыми, слегка замусоленными. Борода — густая и ровная. На сапогах держались следы мокрой земли.

Ремесленник выглядел аккуратнее. На нём был немного потёртый кожаный передник поверх обычной городской одежды; рукава были закатаны, а на пальцах оставались тёмные следы от металла и пыли.

;

К этому моменту закипел чайник.

Ремесленник взял ветошь и, ухватившись за ручку, приподнял его с газовой конфорки.

Вода, заливаясь в кружку, издавала приятное журчание.

Банка с каштановым мёдом уже стояла на столе. Казалось, она была там всегда.

Они неторопливо пили чай. Мёд тянулся за ложкой густой янтарной нитью и медленно оседал в кружке.

Дворник зачерпнул ещё немного, провёл ложкой о край банки и вдруг снова посмотрел внутрь.

Уровень мёда не изменился.

Его брали уже не первый раз, а он оставался на той же отметке.

«Ещё одна странность», — подумал дворник.

;

Дверь обнаруживалась не сразу.

На ней не было ручки.

Рядом была прислонена метла дворника. Паутина уже успела связать её со стеной и собрать пыль.

;

На рабочем столе ремесленника лежали часы: настольные, карманные, наручные, полуразобранные, с открытыми крышками и вынутыми мелкими винтами. Одни лежали без стекла, другие — с остановленными стрелками, третьи всё ещё пытались идти.

Но у всех стрелки складывались в одно и то же положение.

У тех, что ещё двигались, секундная стрелка проходила круг за кругом. Минутная только вздрагивала, будто собиралась перейти дальше, но оставалась на месте. Часовая не двигалась вовсе.

Когда дворник снова посмотрел в окно, солнце было уже в зените.

За окном виднелась железобетонная панель забора с ромбовидным рельефом — такая же, как внутри. Она тянулась далеко в сторону, но прямо напротив окна находился большой вход на территорию промышленной зоны.

Над этим входом, под шпилем, висели механические часы. Они показывали половину первого.

Дворник перевёл взгляд на кварцевые часы, висевшие на стене комнаты. Они были похожи на те, что висели под шпилем, но их стрелки стояли иначе — в том же положении, которое внутри комнаты повторялось снова и снова.

Потом он посмотрел на электронное табло. Там по-прежнему светилось: 19:21.

Эта отметка совпадала с положением стрелок на настенных часах.

Дворник посмотрел на часы дольше, чем раньше.

Это уже не выглядело как сбой. Скорее — как повторяющееся состояние.

Теперь это требовало объяснения.

Дворник невольно начал вспоминать всё, что происходило в комнате: движения ремесленника, чай, мёд, часы — и только теперь странность этого повторения по-настоящему поразила его.

Здесь ничто не переходило из одного состояния в другое — оно только пыталось и бесконечно варьировалось.

Каждое действие совершалось впервые — спонтанно и естественно.

Хотя жесты и действия внешне повторялись, они никогда не совпадали полностью.

Каждое повторение содержало бесконечное число вариаций, делая полную идентичность невозможной.

Казалось, само бытие хотело проявить все варианты происходящего внутри одного цикла.

;

Он на мгновение попытался удержать это как целое, но мысль не складывалась.

И тут ремесленник вспомнил одну весёлую историю. Дворник отвлёкся почти сразу — будто и не пытался только что понять что-то важное.

Они оживлённо начали вспоминать подробности того дня, перебивая друг друга и возвращаясь к мелочам, которые почему-то казались им особенно смешными.

Им было так хорошо, что они даже не заметили, как за окном начало темнеть.

;

За окном потемнело.

Уже было плохо видно, но всё ещё можно было разглядеть часы под шпилем. Стрелки показывали четыре минуты седьмого.

Загорелось городское освещение, и кривые улицы за окном будто тянулись куда-то в темноту — в даль, от которой становилось тоскливо и почему-то хотелось идти.

Дворник внезапно приподнялся. Он посмотрел в окно, потом перевёл взгляд в сторону выхода, и в его движении появилась неуверенность — будто он сам не знал, куда именно собирается уйти.

— Мне, наверное, уже пора, — сказал он, не понимая, зачем произнёс это.

Ремесленник кивнул, но не сразу.

Его взгляд задержался на столе, будто что-то оставалось недосказанным.

— Подожди…

Он замялся. Ему вдруг стало тоскливо от мысли, что дворник сейчас откажется и уйдёт.

— Мы же забыли… варенье.

Дворник не сразу ответил.

— Варенье у тебя какое?

— Сливовое. Домашнее.

— Жена когда-то сварила.

Они никогда о ней не говорили. Словно её не было в этом дне. У двери стоял женский зонт. Его будто забыли совсем недавно, но на складках ткани уже лежал серый налёт пыли. Казалось, в самой комнате её никогда не было — словно она всё время проходила рядом с этим днём, не попадая внутрь него.

;

Ремесленник подошёл к старому серванту из тёмного массивного дерева. Стеклянная дверца с рельефным узором открылась с тихим скрипом, и он потянулся за банкой.

Она пристала к полке, и ремесленнику пришлось чуть покачать её, прежде чем банка поддалась.

Когда он взял банку с вареньем из серванта, за ней обнаружились песочные часы.

Песок сыпался тонкой струйкой — не убывая сверху и не накапливаясь снизу.

Но ремесленник был так обрадован тем, что дворник всё-таки остался, что странность песочных часов прошла для него незамеченной. Он повернулся к столу, держа банку в руках.

;

У окна появилась тень.

Мальчик лет двенадцати остановился снаружи. Кажется, он просто проходил мимо, но свет настольной лампы и движение за столом задержали его.

В тёмном стекле на мгновение отразилось его лицо; за этим отражением виднелась комната — тёплая, тесная, чужая. В неё нельзя было войти, но от неё трудно было отвести взгляд.

На краю стола стояла банка сливового варенья. Ремесленник потянулся к ней, медленно провернул крышку — и банка открылась.

Мальчик успел это увидеть.

— Георгий! — донёсся с улицы женский голос.

Он вздрогнул, ещё мгновение смотрел в окно и нехотя отошёл.

В комнате ничего не изменилось. Банка всё так же стояла на самом краю стола — закрытая, с тонким слоем пыли на крышке.

Они продолжали пить чай и вспоминали друзей, которые им очень дороги, хотя этот день не содержал их следа.

Ремесленник поймал себя на мысли:
вот бы этот день никогда не заканчивался.

Он был готов вечность сидеть так — пить чай со своим другом, слушать дождь за окном и никуда не уходить.

Он не хотел, чтобы этот день заканчивался.

Он хотел, чтобы день длился ещё.

Хотя бы ещё немного.

Он не знал, что это желание уже стало его миром.

А про варенье они забыли.

;

На мгновение ремесленнику показалось, что на улице начинает светать.

«Невозможно», — подумал он.

Он посмотрел в окно. За тёмным стеклом, над входом в промышленную зону, ещё можно было различить часы под шпилем. У циферблата горел ремонтный фонарь, и в его тусклом свете были видны стрелки.

Стрелки показывали двадцать одну минуту восьмого и больше не двигались.

Ремесленник перевёл взгляд на электронное табло.

19:21.

В воздухе держался запах чая — тёплый, немного терпкий.

Каждый раз он казался знакомым, но никогда не повторялся полностью.

Иногда ремесленнику казалось, что вместе с этим запахом возвращается какое-то воспоминание, но оно всегда останавливалось где-то на полпути.