Как могло случиться...

... что вера в медицину превратилась в страх?

Я — выпускница Башкирского государственного медицинского университета 1996 года.
В медицину я шла по призванию. Даже на выпускной фотографии из детского сада у меня на коленях сидит кукла-врач в белом халате и чепчике с красным крестом. Уже тогда, наверное, мне казалось, что нет профессии благороднее, чем помогать людям.
Это было советское время — время служения обществу.
В школе я постоянно была пионервожатой. К окончанию одиннадцатого класса решила соединить своё желание помогать детям с медициной и стать педиатром.
Экзамены я сдала неплохо, но конкурс оказался слишком высоким. Шансов попасть на педиатрический факультет почти не было.
И вдруг объявление:
— На фармацевтическом факультете недобор.
Мама сразу стала меня уговаривать:
— Тебе бы своих детей воспитать, а не бегать по участкам за сопливыми ребятишками.
— Нет. Я лучше поступлю в следующем году.
— Зачем терять целый год? Попробуй сейчас. А потом, если получится, переведёшься на педиатрический.
Я долго сопротивлялась. Мне казалось, что согласиться — значит отказаться от своей мечты. Но перспектива потерять год всё-таки перевесила.
Мы подали документы. Наступил день объявления результатов.
Большая аудитория была заполнена до отказа. Летняя жара. Духота. Декан начал зачитывать фамилии поступивших.
На факультете было восемнадцать свободных мест. Подано двадцать два заявления.
Я напряжённо вслушивалась.
Семнадцатая фамилия — не моя.
Восемнадцатая — тоже.
Девятнадцатая...
В голове уже промелькнула мысль:
«Значит, через год...»
И вдруг:
— Репецкая Юлия Владимировна.
Я была двадцатой.
Список закончился.
Мы ничего не понимали.
И тогда декан сказал:
— Мы посовещались и решили принять всех двадцать двух человек.
Сердце, только что сжавшееся в комок, словно снова начало дышать. Мы с мамой ехали домой счастливыми.
Тогда мне казалось, что судьба сама открыла передо мной дверь в медицину.
Я ещё не знала, что спустя годы буду бояться этой двери больше всего.
С первого курса медицина перестала быть романтической мечтой.
Она превратилась в ежедневный труд. Первый курс оказался неожиданно тяжёлым. Вместо привычных школьных предметов — высшая математика, информатика, философия. Учиться приходилось много, а зрение не выдерживало.
После первой же сессии окулист вынес вердикт: минус две единицы зрения, к моим тогда минус восемь.
Для кого-то это всего лишь цифры. Для меня — первое предупреждение.
Я тогда впервые задумалась: стоит ли любая цель такой цены?
И приняла решение, которое многие, возможно, осудят. Я перестала стремиться быть идеальной студенткой. Где-то пользовалась шпаргалками, где-то списывала, где-то просто старалась пережить очередной экзамен.
Сегодня мне не стыдно в этом признаться. Я выбрала сохранить здоровье.
Тогда я ещё не понимала, что медицина будет учить меня одному и тому же снова и снова: иногда, спасая одно, человек неизбежно жертвует другим.
Настоящее знакомство с профессией произошло на четвёртом курсе, во время практики в аптеке.
Помню слова руководителя практики:
— Забудьте всё, чему вас учили в институте. Практика научит вас гораздо большему.
Тогда эти слова меня удивили. Разве университет не должен готовить к профессии? Но очень скоро я поняла, что между учебником и живой жизнью существует огромная дистанция.
Колбы, аптечные весы, ступки, запах лекарственных трав, изготовление препаратов — всё это напоминало настоящее волшебство.
Мне казалось, что именно здесь рождается помощь человеку.
Что каждое правильно приготовленное лекарство — это маленький шанс облегчить чью-то боль.
Я ещё искренне верила в медицину. Самый необычный государственный экзамен в моей жизни проходил... в родильном доме.
За три недели до предполагаемых родов меня положили на сохранение.
Из-за серьёзных проблем со зрением врачи приняли решение делать кесарево сечение.
Ещё на двадцатой неделе беременности окулист сказал мне фразу, которую я запомнила на всю жизнь:
— Выбирай. Либо видеть, как растёт твой ребёнок, либо рожать самостоятельно с риском потерять зрение.
Выбор был очевиден. Но в душе всё равно было страшно. На подоконнике моей палаты лежали учебники. Я честно пыталась готовиться к государственным экзаменам.
Открывала страницы. Читала. Закрывала. Ни одна строчка не задерживалась в памяти. Все мысли были о другом.
Скоро должен был родиться мой сын.
После его рождения жизнь мгновенно разделилась на «до» и «после». Кормления. Пелёнки. Бессонные ночи. И... государственный экзамен.
Даже сейчас, вспоминая это, не верится.
Комиссия приехала принимать экзамен прямо в родильный дом. Я отвечала так, как могла. Знания путались. Формулы забывались.
Преподаватели видели моё состояние. Где-то помогали. Где-то подсказывали.
А потом сказали:
— Ставим тебе четвёрку. Потому что у тебя сын.
Тогда мне казалось, что это подарок судьбы. Сегодня я думаю иначе.
Иногда жизнь сама расставляет приоритеты.
В тот момент самым главным экзаменом было вовсе не государственное испытание. Самым главным было стать матерью.
Интернатура подарила мне ощущение настоящей науки. Я работала на кафедре технологии лекарственных форм вместе с Верой Владимировной. Мы занимались исследованиями прополиса, изучали лекарственные формы на его основе.
Мне нравилось чувствовать себя частью большого дела. Казалось, что медицина движется вперёд. Что впереди ещё столько открытий.
Я всё ещё верила.
Наверное, именно поэтому следующие события оказались для меня такими болезненными.
Они разрушали эту веру не сразу. По кирпичику. Почти незаметно. И только спустя годы я поняла: доверие редко исчезает в один день. Оно уходит медленно. После каждого разочарования оставляя всё меньшую опору под ногами.
Первым местом работы стал небольшой аптечный пункт при продуктовом магазине. Частная фирма. Самые простые лекарства отпускались легко: анальгин, цитрамон, парацетамол, зелёнка, йод, бинты…
Потом была «Башфармация».
Отдел запасов. Склад. Оттуда лекарства расходились по отделам городской аптеки, а затем — к людям. Позже я работала в справочном отделе, в социальном, заведовала отделом ветеринарии.
Каждое новое место открывало для меня другую сторону профессии. Мне нравилась эта работа. Я чувствовала себя на своём месте.
Со временем ассортимент отдела расширился. Появились лекарственные травы. Биологически активные добавки.
Именно тогда я стала пробовать многое на себе. Красиво написанные инструкции убеждали. Я искренне верила производителям.
Если препарат создан, значит он должен помогать. Если его рекомендуют специалисты, значит ему можно доверять.
Я никогда не относилась к лекарствам легкомысленно. Наоборот. Я относилась к ним слишком серьёзно.
Моё вечное недовольство собственной фигурой постепенно сменялось радостью. Вес снижался. Я становилась стройнее.
Мне казалось, что современная фармакология действительно умеет решать проблемы. Тогда я ещё не знала, что почти каждое решение имеет свою цену.
Именно в этот период рухнула моя семья. Это была боль, к которой невозможно подготовиться.
Вскоре случилось то, чего никто не ожидал.
Я забеременела, несмотря на установленную внутриматочную спираль.
Врачи объяснили всё просто:
— Смещение. Такое бывает.
Наверное, действительно бывает. Но тогда для меня важнее было другое. Я понимала, что не смогу родить. Не было собственного жилья. Не было финансовой опоры. Не было человека, который мог бы разделить со мной ответственность.
Был только страх перед будущим. Я сделала аборт.
До сих пор не люблю это слово. Оно слишком короткое для той боли, которую несёт.
После этого я стала принимать гормональные контрацептивы. Таблетки. Использовать овули.
Мне казалось, что теперь всё под контролем. Но жизнь снова распорядилась иначе.
Несколько случайных встреч. И ещё одна беременность. Несмотря на предохранение.
Снова аборт. Снова чувство безысходности. Снова мысль: «Не сейчас…»
Наверное, есть решения, которые принимаешь разумом, а всю оставшуюся жизнь они продолжают жить где-то глубоко внутри сердца.
Гормональные препараты сделали то, чего мне всегда хотелось. Фигура стала почти идеальной. Я радовалась своему отражению в зеркале.
Но спустя десять лет меня экстренно увезли на операцию. Три камня. Каждый больше двух сантиметров. Перитонит. Удаление желчного пузыря.
Я никогда не связывала эти события между собой. До тех пор, пока однажды подруга-медик не сказала:
— Знаешь, гормональные контрацептивы могут сгущать желчь и способствовать образованию камней.
Она не говорила, что именно они стали причиной. И никто уже не сможет сказать наверняка. Но именно тогда во мне впервые поселилась новая мысль.
У любого лекарства есть не только показания. У него есть цена. Иногда эта цена становится известна лишь спустя много лет.
В 2007 году моя жизнь снова изменилась. Я пришла работать медицинским представителем в американскую фармацевтическую компанию.
Это была уже совсем другая сторона медицины. Теперь я не отпускала лекарства. Я рассказывала о них врачам. Объясняла преимущества. Изучала исследования. Верила доказательной базе. Верила компаниям. Верила тому, что говорила сама.
И снова решила попробовать один из препаратов на себе. Он относился к психотропному направлению и использовался у женщин с ожирением, в том числе планирующих беременность.
Я хотела похудеть. И неожиданно забеременела. Когда увидела две полоски, решила:
«Если Господь в третий раз даёт мне ребёнка, значит, теперь я должна его сохранить. Значит, даст и силы, и средства.»
Наверное, впервые за долгие годы я смотрела в будущее с надеждой. Но беременность замерла.
После чистки осталось не только физическое опустошение. Казалось, что вместе с ребёнком ушла ещё какая-то часть меня самой.
После замершей беременности прошло девять месяцев. Иногда мне кажется символичным именно это число. За девять месяцев обычно рождается новая жизнь. У меня же за эти девять месяцев будто умерла прежняя.
В какой-то момент сознание перестало быть надёжной опорой. Что происходило со мной тогда, я до сих пор помню лишь отдельными фрагментами. Остальное мне рассказывали близкие. Именно они, испугавшись моего состояния, привезли меня в психиатрическую больницу.
Я не хочу сейчас подробно говорить о том времени. Не потому, что мне больно. Просто это отдельная история.
Наверное, когда-нибудь я расскажу и её.
После лечения наступила ремиссия. Меня выписали домой. Назначили препараты. Тогда это были препараты старого поколения.
Я исправно выполняла все назначения врачей. Я хотела только одного — снова стать собой. Но происходило что-то странное.
Я словно перестала жить. Я существовала. Просыпалась. Ела. Спала. Снова просыпалась. И так день за днём.
Если бы меня тогда спросили, что я чувствую, я бы, наверное, не смогла ответить. Потому что чувств почти не осталось.
Словно кто-то убавил громкость моей жизни до едва различимого шёпота.
Мама отчаянно искала способ вернуть меня к жизни.
Однажды она принесла пазлы. Обычные детские пазлы, но в количестве 1000 штук. Я стала их складывать. Потом ещё одни. И ещё.
Сегодня я думаю, что тогда мы собирали не картинки. Мы по кусочкам собирали меня.
Работы уже не было. Компания, где я трудилась медицинским представителем, предложила уволиться с выплатой компенсации.
Я понимала их. Работник в таком состоянии никому не нужен.
Время остановилось. Каждый день был похож на предыдущий. Я впервые по-настоящему поняла выражение «день сурка».
Жизнь словно потеряла направление. В какой-то момент я приняла решение перестать принимать лекарства.
Наверное, многие врачи сейчас осудят меня. И, возможно, будут правы. Но тогда мне казалось, что я выбираю между двумя невозможностями.
Либо жить, почти ничего не чувствуя. Либо попытаться снова стать собой. Я выбрала второе.
Спустя время устроилась медицинским представителем уже в европейскую компанию. Мне хотелось верить, что всё осталось позади. Но болезнь вернулась. Во второй раз.
Снова больница. Снова лечение. Снова попытка начать жизнь заново.
Именно тогда подруга отвела меня к врачу, который назначил препарат нового поколения. Наверное, впервые за долгое время я почувствовала, что жизнь постепенно возвращается.
Я снова могла думать. Работать. Разговаривать. Смеяться. Правда, я разучилась плакать на целый десяток лет.
Но за это возвращение пришлось заплатить неожиданную цену. Память словно стёрла огромный пласт моей профессиональной жизни. Все знания, накопленные за годы работы в аптеке, исчезли.
Я пыталась снова устроиться провизором. Не смогла. Не прошла испытательный срок.
Это было очень больно. Я потеряла не просто работу. Я потеряла профессию, к которой когда-то шла по призванию.
И тогда мне впервые пришлось признать то, чего признавать совсем не хотелось. Я оформила инвалидность.
С 2014 года она стала бессрочной. Странное слово — «бессрочная». Как будто государство однажды официально сообщает человеку: «Это теперь навсегда».
С этим тоже пришлось научиться жить.
Именно тогда я заметила ещё одну перемену. Я стала избегать врачей. Не потому, что отрицала медицину. Не потому, что считала себя умнее специалистов.
Причина была совсем в другом. Каждый новый кабинет врача снова возвращал меня в прошлое. Каждый новый рецепт заставлял вспоминать прежние лекарства. Каждое новое обследование будило старый страх.
Страх потерять ещё что-нибудь. Не здоровье. Не работу. Не фигуру. А себя.
Наверное, именно тогда моя прежняя вера в медицину незаметно превратилась в осторожность. Потом — в недоверие. А со временем — в страх.
Я до сих пор боюсь идти к врачам. Это правда. Но теперь я понимаю: страх не должен становиться единственным советчиком. И если когда-нибудь мне удастся снова довериться медицине, то не потому, что исчезнут мои воспоминания, а потому, что рядом окажется врач, который увидит во мне не диагноз, а человека.
Иногда меня спрашивают:
— Так ты теперь совсем не веришь в медицину?
И каждый раз я ловлю себя на мысли, что ответить одним словом невозможно.
Нет, я не перестала верить в медицину. Я перестала верить в её всемогущество.
В молодости мне казалось, что медицина знает ответы почти на все вопросы. Есть болезнь — есть лекарство. Есть диагноз — есть схема лечения. Есть врач — значит, будет спасение.
Жизнь оказалась гораздо сложнее. За каждым препаратом стоит не только надежда, но и риск. За каждым врачебным решением — вероятность ошибки. За каждой инструкцией — тысячи людей, которые отреагируют на неё по-разному.
Я поняла, что медицина — это не магия. Это постоянный поиск равновесия между пользой и возможным вредом. И самое трудное заключается в том, что никто не знает заранее, где именно пройдёт эта граница для конкретного человека.
Когда-то я работала в аптеке. Потом рассказывала врачам о современных препаратах. Я читала инструкции. Изучала клинические исследования. Запоминала проценты эффективности.
Но за годы своей жизни я поняла одну удивительную вещь.
Человек никогда не укладывается в статистику. В инструкции нет моей фамилии. Нет моей истории. Нет моего характера. Нет моего организма. Нет моего страха. Есть лишь усреднённые данные. А лечится всегда конкретный человек.
Наверное, поэтому медицина остаётся одновременно великой наукой и очень хрупким искусством.
Я не осуждаю врачей. Я сама когда-то хотела стать одной из них. Я знаю, какой груз ответственности лежит на человеке в белом халате.
Одно решение. Одна подпись. Одна рекомендация. И за каждой из них — чья-то жизнь.
Наверное, поэтому сегодня мне хочется, чтобы врачи не только лечили болезни. Чтобы они лечили людей. Видели не диагноз. Не историю болезни. Не номер карты. А человека, который пришёл к ним со своей надеждой и своим страхом.
Ведь иногда доброе слово действует не слабее лекарства. А иногда именно оно становится первым шагом к выздоровлению.
Мой страх никуда не исчез. Если честно, он до сих пор живёт во мне. Перед каждым обследованием. Перед каждым анализом. Перед каждым визитом к врачу. Я боюсь услышать новый диагноз. Боюсь снова оказаться перед выбором, где любое решение связано с потерями. Боюсь не самой болезни. Боюсь лечения.
Иногда мне кажется, что именно это и есть самое тяжёлое последствие моего пути.
Не операции. Не больницы. Не инвалидность. А утрата внутреннего чувства безопасности.
Когда-то больница была для меня местом, где помогают. Сегодня это место, где мне страшно. И, наверное, признаться в этом оказалось труднее всего.
Но есть ещё одна мысль, к которой я пришла лишь спустя годы.
Если медицина лечит тело, то кто лечит душу?
Когда-то мне казалось, что ответа нет. Теперь я знаю. Душу лечат люди. Иногда близкие. Иногда совершенно незнакомые. Иногда книги. Иногда музыка. Иногда молитва. А иногда собственные слова, которые наконец перестают жить внутри и ложатся на бумагу.
Наверное, именно поэтому я стала писать. Не потому, что считаю себя писателем. И не потому, что хочу рассказать миру о своей жизни.
Я пишу потому, что написанное перестаёт болеть так сильно. Каждый рассказ забирает у памяти часть её тяжести. Каждая опубликованная история словно говорит другому человеку:
«Посмотри. Ты не один.»
И если хотя бы один читатель после моей истории почувствует, что его собственная боль стала немного легче, значит, всё пережитое было не напрасно.
Наверное, именно это сегодня и стало моей новой профессией.
Когда-то я хотела лечить людей лекарствами. Жизнь распорядилась иначе.
Теперь я пытаюсь лечить словом. Не потому, что слово сильнее таблетки.
А потому, что иногда именно слово помогает человеку найти в себе силы принять лечение, пережить болезнь или просто дождаться утра.
И если мне удаётся это хотя бы для одного человека, значит, медицина всё-таки не ушла из моей жизни.
Она просто сменила язык.
Когда-то она говорила со мной через рецепты. Теперь — через рассказы.