Волонтёрша 18

1

Когда-то здесь был парк — с памятниками, клумбами, двумя фонтанами — большим и маленьким. Парк находился в ведомстве местного завода по изготовлению музыкальных инструментов. Когда завод перешёл в частные руки, лет двадцать назад, и был распродан под офисы и склады, парк остался без присмотра. Фонтаны муниципалитет поддерживал, пока хватало финансов, а памятники снесли сразу.

Теперь от них остались только воспоминания. Клумбы заросли и сравнялись с газонами, дорожки покрылись толстым покровом хрустящих подорожников. Кругом буйно разрослись лопухи с крапивой, сквозь которые упрямо пробивались лилии и папоротники.

С некоторых пор, жители города стали звать это место сквером. Окружённый пятиэтажками с трёх сторон и проспектом с четвёртой, он был проходным двором для всех местных жителей — люди срезали через сквер дорогу к остановкам, школам и работам. Круглосуточно здесь гуляли собачники: ночью выходили владельцы крупных пород, на которых даже соседи смотрели косо. Большому псу тоже нужно бегать, хотя бы раз в сутки, и только под покровом ночи хозяева могут спустить с поводка своего, грозного на вид, питомца. А выходили они по негласному расписанию, сложившемуся по случайным встречам и иным обстоятельствам. Благо, крупных псов в районе было немного.

В десять вечера приходил домой с работы официант Жора. Он работал по 5-6 дней в неделю, с 11 утра до 9 вечера, и гулял со своим догом один раз, примерно, с десяти до полуночи. Смелые собаки играли с этим догом — он был добродушным псом, а все остальные гуляли раньше. В свои выходные Жора устраивал большие променады со своим питомцем, гуляя по 12-14 часов. Мать всегда ругала его, и лично, и по телефону, за то, что он всю свою личную жизнь променял на сраного пса. Жора молчал. Он не мог объяснить, ни ей, ни кому-то ещё, что дог — верный и умный друг, который не предаст, не обманет, и не станет говорить гадости за спиной: такое объяснение вызвало бы слишком много вопросов.

В полночь выходили на прогулку две немецкие овчарки, амстафф и долматинец. Катя — забойщица с птицефабрики — держала амстаффа уже три года, а в прошлом году забрала у родителей чистопородного немца, с которым они перестали справляться. Щенка купил папа, выйдя на пенсию, потому что всегда хотел такого же пса, как в "Комиссаре Рексе". Он даже водил щенка в ДОСААФ на дрессировку, где-то полгода, но потом решил, что пройденного обучения достаточно.

Первый год родители гуляли с псом пару раз в день, часа по два, но потом времени стало не хватать, и погода, и здоровье не способствовали длительным прогулкам. Хотя, странно — ведь они до сих пор ведут образ жизни двух домоседов, но гулять с овчаром стали два раза в день, по полчаса. Пёс начал толстеть, болеть, и скулить, а это раздражало. В конце концов, они отдали собаку дочери. Амстафф принял нового питомца на удивление легко, возможно, в силу молодости и любопытства. Далматинец принадлежал графическому дизайнеру Оксане — девушке, работающей удалённо, больной диабетом, аритмией и повышенным давлением. Ей было чуть больше двадцати лет, но с её слов, она чувствовала себя старой развалиной. Её далмат был из отказников, сменил троих нерадивых хозяев, был бит и запуган. Оксане стало жалко брошенную собаку, и она её забрала, считая, что даст псу заботу и безмятежную жизнь, но он подарил ей больше: необходимость выходить из дома, знакомиться с людьми в живую, общаться... Встречать восходы и закаты, замечать, как природа расцветает, увядает, замирает... Разбавить чувство одиночества заботами, теплом доброжелательного бока и тяжёлой лапой, откапывающей хозяйку из-под мягкого одеяла, требуя прогулок. И они гуляли.

Раньше Оксана тупила над проектами, жуя бутерброды, выполняя по три задачи в день, а теперь сосредоточенно работала от прогулки до прогулки, и выполняла по шесть, а то и восемь, задач в день, проводя у компа всё меньше времени. Рост её продуктивности позволил девушке, наконец, закрыть кредитную карту, благодаря которой она жила последние два года, и купить кроссовки, о которых мечтала со школы: профессиональные, беговые, амортизирующие. На дневных прогулках она начала бегать трусцой, до смешного мало — всего по паре метров, но, отдышавшись, пробегала ещё. Далматинец восторженно встречал её активность, лая и хватая зубами поводок. А по ночам он сам, с удовольствием, бегал, играя с другими собаками, и в такие минуты Оксана чувствовала себя особенно счастливой.

Катя и хозяин второго немца, Андрей, были людьми, приятными в общении. Оксанке было с ними легко. Толстая, близорукая, довольно замкнутая, она не могла похвастаться обилием друзей, да и не ждала, что они появятся. Однако, прогулки с собакой объединили её со многими людьми: Катя и Андрей, Мария Алексеевна — с дворняжкой Чопой, дядя Коля — с пожилым лабрадором, молодая пара — Вася и Люся, с тремя шпицами... Олеся, Миша и Галина Ивановна — ветеринары из частной клиники; Серёжа и Валя — продавцы из зоомагазина. Соседи — Пётр, Степанида, Даша — просто влюблённые в её далмата. Да, все эти люди не были Оксане близкими друзьями, но девушка больше не была замкнутой и угрюмой — ей стало доставлять удовольствие подойти, поздороваться, поболтать о том, о сём. Раньше она не могла представить себя такой: открытой, улыбчивой. Ей самой нравились эти перемены. Даже клиенты начали делать ей комплименты, отмечая, что девушка "повеселела".

Андрей три года назад встречался с девушкой, они уже жили вместе, и она заявила, что нужно проверить чувство отцовской ответственности у него, перед созданием семьи. И по её настоянию, он купил щенка овчарки, как демо-версию ребёнка. Однако, через год, она ушла, заявив, что парень готов проводить больше времени со своей шавкой, а не с ней. Её не устраивало, что нужно бежать домой в разгар вечеринки, ведь дома ждёт негулянная собака, что нельзя сорваться и уехать куда-нибудь на выходные, нельзя пригласить кучу друзей, потому что собака не любит пьяных...

— Твоя псина диктует, как нам жить! — кричала девушка.

Очевидно, что тест на отцовские чувства Андрей не прошёл, и девица упорхнула к кому-то, надо полагать, более ответственному.

— Я же не знал, что должен стать отцом ей, а не демо-версии ребёнка, — грустно шутил парень. Девчонки смеялись, поддерживая его, но внутренне поражались легкомыслию его бывшей пассии.

Около трёх часов ночи выходил на прогулку пенсионер с тремя чёрными рабочими овчарками. Он — отставной следователь, а его собаки — отставные служебные псы на пенсии. Свою собаку он сдал в крематорий двадцать лет назад, и хранил её прах в глиняной урне на полке, у окна. С тех пор, он мечтал о собаке, с которой его будет связывать не только служба. Выйдя на заслуженный отдых, он сразу взял овчарку из питомника МВД. Она умерла через четыре года, и он понял, что эти четыре года стоили того. Если бы не старая боевая рана, возможно, собака прожила бы дольше. Он смотрел в эти живые глаза, на радость от прогулок, на насторожённую стойку — по привычке, и думал — достойная пенсия нужна не только людям.

У него не было семьи, не было каких-то важных дел... Хотел сад купить, но так и не нашёл в себе желания заниматься садоводством. Так собаки-пенсионеры стали его хобби. Прошедшие службу, они имели свои нюансы в поведении, но он знал об этом, если не всё, то очень много.

Около пяти утра, он встречался с Людой, тоже пенсионеркой. Она гуляла с серьёзным степенным шарпеем. Его нашли на свалке, в возрасте, примерно, двух лет, больного, испуганного, искусанного другими собаками. Люда услышала историю этого пса от коллеги, племянница которой была волонтёром, и не устояла.

Им было, о чём поговорить — двум одиноким пенсионерам, с собаками, требующими особого ухода. К шести часам они расходились по домам, уступая сквер собачкам помельче, которых выводили заспанные хозяева перед работой. Сменяя друг друга, они гуляют до десяти утра, а с 11 снова выходят большие псы, но уже в строгих ошейниках, в намордниках... С пяти вечера идут гулять те, кто отработался, и вновь сменяя друг друга, небольшими компаниями, гуляют до девяти. А в десять часов Жора, со своим догом, начинают круговорот собак с начала.

Откуда, при таком раскладе, в этом сквере взялась кошка, пожелавшая родить под постаментом снесённого памятника — вопрос, который останется без ответа.

В середине сентября тощую кошку заметила Люда. Флегматичные овчарки её спутника смотрели сквозь несчастное животное, а вот её шарпей проявил немалое любопытство. Два дня пенсионеры наблюдали за кошкой, и пришли к выводу, что она, истощённая и раненая, родила недавно потомство, где-то в зарослях.

— Надо бы забрать бедняжку с улицы, — задумчиво сказал отставной следователь.

— Надо бы, — охотно согласилась Люда, — но она не одна.

— Потомства мы не видели.

— Да, но оно, очевидно, есть.

— Да... Кошку я бы ещё, может, и взял, хотя, куда мне кошка — у меня три крупные собаки... Но больную, с котятами... Это перебор.

— А я, вообще, кошек — не очень, — призналась Люда, — в детстве я их терпеть не могла. Маленькие, наглые, мерзкие... Знаете, собаки — совсем не такие. У них больше мышц, ума и веса. Веса — во всех смыслах, понимаете?

— Да, я тоже собак уважаю больше кошек, но в данном случае... Не думаю, что наши предпочтения важнее этой непутёвой жизни.

— А этих маленьких уродцев, типа чухуа, я вообще не считаю за собак. Вы согласны?

— Да, они не выглядят серьёзно. Но о кошке надо, хотя бы, сообщить кому-то.

— Я расскажу о ней на работе. Там, у коллеги, племянница — волонтёрша, вот, пусть занимается. Я у неё своего шарпика забрала, так что она мне должна.

Слух о кошке распространился среди собачников довольно быстро. Владельцы псов стали обходить заросли, в которых укрывалось кошачье семейство. Особо сердобольные оставляли в кустах ливерную колбасу и влажный корм, по пути на работу. Кто-то поставил мисочку с водой, но спустя пару часов хозяйка маленькой дворняжки запнула миску глубоко в крапиву. Доброжелатель поставил другую мисочку, но женщина, при случае, запнула в кусты и её. На четвёртый или пятый раз, когда женщина раздражённо опрокинула очередную посудину, с ней рядом шла знакомая, тоже с дворняжкой, покрупнее. Она ахнула:

— Зачем ты это делаешь?! Это же для кошки!

— Лучше бы живодёров вызвали "для кошки"! — злобно ощерилась женщина, — Может, у неё бешенство! Или чума! Или ещё какая гадость... Ты хочешь, чтобы твоя Найда сдохла из-за этой бездомной твари?! Я не хочу рисковать своей собакой!

— Ну и вызвала бы отлов на неё, а гадить-то зачем?!

— Тебе надо, ты и вызывай! А она, и так, сама подохнет. Мне лишние проблемы не нужны!

— Не думала я, что ты такая злая...

— Я за свою собаку беспокоюсь! Между прочим, тут дети в школу ходят. А если её заразный выводок покажется им на глаза? Дети захотят погладить, их покусают... Ладно, если ребёнок сознается, а если побоится рассказать? А если умрёт от бешенства?

— Вот из-за таких, как ты, дети и боятся!

— Я бы никогда не наругала ребёнка в такой ситуации!

— Но ты могла бы убить кошку! Дети добрые! Боясь за кошку, ребёнок ни за что не рассказал бы, что она его покусала!

— Чушь! Дело не в кошке, а в доверии между детьми и родителями. Тебе не понять, у тебя детей нет. А у меня — дочь! И она мне всё рассказывает!

Женщины разошлись по домам так, что было ясно — вместе они долго гулять не будут. Та, что опрокинула миску, хлопнула дверью подъезда, а вторая увела собаку домой, но скоро вышла с набором одноразовых глубоких тарелок и пятилитровой баклашкой воды. Она залезла в кусты, не обращая внимания на крапиву, и кипя негодованием, расставила тарелки повсюду, подальше от дорожки, налив в каждую воды, до краёв. Так же она нашла перевёрнутые миски, и наполнила их тоже.

Хорошо бы забрать кошку с улицы, но куда? У неё мама — аллергик, и Найда не покидает комнату, но кошку невозможно приучить сидеть на месте. Тем более, она не одна. Сразу несколько больных кошек — это огромные расходы, на обследование, питание, лечение... У неё таких денег нет. Может, волонтёров подключить?

Девушка достала телефон, сфотографировала местность, дыру, где пряталась кошка, и написала в группу, в социальной сети. Ответили ей довольно быстро. Дали контакты двух ветклиник, где принимают в долг или дают рассрочку через банк, скинули ссылки на статьи об оказании первой помощи больным, раненым и истощённым животным, и о том, как определить  признаки самых распространённых и опасных заболеваний у кошек. И всё. Ах, да — ещё посоветовали не контактировать с животными без перчаток, и чаще мыть руки. Спасибочки.

А кто заберёт кошек с улицы? Она? И оформит рассрочку на себя? И будет лечить эту ораву, обрабатывать, пичкать лекарствами по часам, рискуя здоровьем своей собаки... А работа? А прогулки? А родители? Нет. Если волонтёрам эта кошка нужна, то ей — тем более. Кормить, поить — вот так, оставляя миски — ещё ладно, но забирать домой — это слишком.

Спустя несколько дней, Лена — та самая волонтёрша-племянница, лежала на животе перед той дырой под постаментом. Она нашла в кустах нетронутый корм — плохая примета. Котята пищали внизу, Лена слышала их, но не могла дотянуться. Кошки поблизости не было. Была ли она там, со своими детьми — неизвестно: обзора никакого. Дыра резко обрывалась вниз и, вероятно, оканчивалась какой-то норой, но не под бывшим памятником, как можно было бы предположить, а под Ленкой, лежащей перед постаментом. И залезть туда не было никакой возможности. Она уже прощупала почву — под слоем земли была бетонная плита. Постамент мешал сменить ракурс. Поднять плиту? Чем? Вызвать МЧС? Заплакать? Вариантов, на самом деле, не много.

Лена начала руками рвать траву и выгребать землю, расширяя вход в кошачью нору. Х/б-шные перчатки промокли, пальцы замёрзли и болели, но она раскопала передний край бетонной плиты, на которой лежала, значительно увеличив проём, и теперь копала в стороны. Беспомощный писк из подземелья придавал ей сил. Прохожие обходили стороной помятые заросли и копошащуюся в них женщину, собачники шли гулять в другую сторону. Лена и не ждала, что кто-то бросится ей на подмогу. Слишком часто она оказывалась в подобных ситуациях, и никто не рвался ей помочь.

Убрав всё, что только возможно, женщина стянула перчатку, чтобы лучше чувствовать неизвестность, и потянулась вниз, провалившись плечом, прижимаясь щекой к холодному грязному камню. Пальцы тронули мягкую шерсть, ускользнувшую куда-то. Лена продолжала тянуть руку, чувствуя, будто суставы выкручиваются и грозят сломаться. Вот, снова кончики пальцев наткнулись на тёплую шёрстку. Ленка замерла, трогая пальцем худую, костлявую, крохотную спинку. Котёнок закрутился на месте, и поднялся, трогая её руку в ответ крошечными коготками. Этого оказалось достаточно, чтобы дотянуться до него, ухватить пальцами за худую голову и поднять невесомое тельце. Самым сложным оказалось подняться самой, оторвав свой вес от холодных плит, опираясь свободной рукой, и не придушить, при этом, котёнка неловкими пальцами.

Извлечённый на свет божий, рыжий котёнок щурился и разевал розовый рот. Лена бегло осмотрела его, испытывая во всём теле дрожь от напряжения. Глаза целы, хоть и слезятся. Блох немеряно, расчёсы до корост... Но могло быть в разы хуже. Лена расправила матерчатую переноску и засунула туда своё первое достижение. Глубоко вздохнув, она снова потянулась в нору. Второго котёнка выудить оказалось так же легко: чёрно-белый зверёк вцепился в её руку со злостью и страхом, и никак не хотел отпускать. Но на этом везение женщины закончилось. По ощущениям, внизу оставалось ещё, как минимум, двое малышей, но они нещадно шипели, прячась в пустоте своего укрытия. Их мать, возможно, тоже там, но тогда она, наверняка, мертва. Даже мёртвую, её надо бы достать и сдать на кремацию — неизвестно, чем она болела. Разлагаясь, её тело может стать источником различных инфекций, которые разнесут по округе мухи, мыши и дождевая вода... Нельзя оставлять её здесь. С одной стороны, а её ли это дело? Пусть коммунальщики выколупывают кошкин труп, или ветеринарная служба. Но, с другой стороны, а кто напишет заявление, чтобы службы среагировали? Когда они доберутся до несчастной кошки, и доберутся ли? Или будут ждать более веского повода — заражения животных, например? Но частные ветеринарные службы не имеют общей базы данных, и если десяток собак в одном районе заболеют каким-нибудь лептоспирозом, например, а их владельцы обратятся в разные клиники, то ни о какой эпидемии и речи не пойдёт. Это же не бешенство, подумаешь... Можно в госслужбы и не сообщать.

После изнуряющего получаса попыток, Лена обессиленно распласталась на земле. Как? Чем? Не хватает-то совсем немного... Ленка коротколапая. Надо кого-то с более длинными руками. Женщина поднялась и осмотрелась. По дорожке, за кустами, шли двое парней, за ними  — парочка.

— Эй, молодые люди! — окликнула  Лена, — Ребят, помогите достать котят!

Парочка переглянулась и ускорилась, обгоняя юношей. Те, оставшись на дорожке в одиночестве, замешкались. Один явно предлагал продолжить путь, но его товарищ засомневался. Сделав жест "подожди", он подошёл к Ленке:

— Это Ваши котята?

— Нет, они бездомные. Но они сами не выберутся из этой ямы, им нужно помочь.

— То есть, это — не Ваши котята?

— Нет, не мои, но им нужно помочь, слышите?

Парень окинул оценивающим взглядом грязную Лену, узкую яму, чернеющую в сумерках, и усмехнулся:

— Вы с ума сошли!

Он развернулся и потопал к приятелю. Вместе они, похахатывая и оглядываясь, пошли  прочь.

— Да мужчины вы или нет?! Помогите! — в отчаянии закричала Лена им вслед. Парни заржали.

Она снова рухнула на землю и потянулась вниз. Вновь под пальцами скользнула чья-то тощая спинка. Скользнула и пропала в пустоте. Лена заплакала, упираясь щекой в острый край каменной плиты.

— Да не вой ты... — услышала она, и, протирая глаза, села настолько резко, насколько позволяло положение.

Перед ней, на корточках, сидел худой, высокий, классический бомж. В его клокастой бороде застрял мелкий сор природного происхождения. На голову была натянута вязаная шапка, а под распахнутой курткой виднелся рваный вязаный свитр. Бог знает, сколько ему лет. От тридцати до шестидесяти. Запах от него, конечно... Но разве это важно?

— Ты орала "помогите"? — хрипло спросил он.

— Я, — всхлипнула Лена, — я котят достать не могу. Там и кошка, наверно, лежит... Наверно, мёртвая.

— Подвинься.

Лена послушно отползла на коленях в сторону. Бомж лёг на землю, уверенно засунул руку в чёрную дыру, и сразу же вынул серого шипящего котёнка. Лена схватила его и запихала в переноску. Затаив дыхание, она следила за мужчиной, потирая разболевшуюся шею, а он сосредоточенно шарил в норе. Потом сел.

— Так, погоди. Кошка точно там, но она не мёртвая.

— Вы её нащупали?

— Да, она точно дышит. Вроде, даже шевелится.

Он снял куртку и свитр, оставшись в засаленной футболке, чтобы дать себе больше свободы. Осенние сумерки сгустились окончательно, где-то в недрах Ленкиной сумки беззвучно мигал телефон, сонные комары взбодрились, свихнувшись от счастья, облепили Лену, как туристы — шведский стол, но волонтёрша ничего не замечала. Она видела только его — человека, спасающего никому не нужную кошку, и её детёнышей.

Скоро нечаянный спаситель выудил ещё одного котёнка, а чуть позже вытащил и кошку. От неё запах был ещё хуже, чем от него, но она дышала. А оказавшись в переноске, она даже попыталась поднять голову и облизать своих детей.

— Спасибо Вам огромное! — Лена хотела разреветься, но плакать некогда, — Вы уверены, что там больше нет никого?

— Уверен. Не за что.

— Спасибо! У меня есть немного денег... Сейчас...

— Да иди уже, пока она совсем не сдохла. Тебе сейчас самой деньги нужны. Иди.

Ленка утёрла нос, схватила переноску, сумку, и помчалась в "свою" клинику — единственную, работавшую допоздна.

В клинике дежурил Миша, остальные врачи уже ушли. Вместе  они обработали кошек от блох, помыли, накормили котят смесью, и разместили их в одной небольшой клетке. Их мать была сильной кошкой. Она где-то разрезала заднюю лапу, и случилось это, похоже, довольно давно. Рану очистили, Миша обрезал отмирающую кожу по краям, и стянул их аккуратными швами. "Как бы ампутировать не пришлось", — пробормотала Лена, и врач недовольно дёрнул головой, но промолчал. Живот кошки был сильно воспалён: котята, пытаясь добыть молоко, которое давно кончилось, изранили её. Два очага воспаления Михаил вскрыл и почистил. Вколов кошке антибиотики, он поставил ей капельницу и укрыл пелёнкой.

— Она выберется? — спросила Лена.

— Конечно. Она истощена очень, потому и иммунитет на нуле. От того и воспаления. Ей окрепнуть надо, и всё будет отлично. Котятки замечательные. Даже удивительно, что они в таком... Неплохом состоянии. Удивительно. Да и мы с тобой, на удивление, бодрые, ты согласна? Времени — четыре часа утра.

— Сколько?! Миш, прости! Я совсем забыла про время!

— А что бы ты сделала? Остановила бы часы? Или бы я пошёл домой спать, оставив кошку в таком виде?... Так уж получилось. У меня завтра... У меня — сегодня уже — выходной. Так что, высплюсь. А ты как?

— А мне на работу. Запиши, сколько я должна.

— Зайдёшь потом, Лен. Сейчас мне надо карты заполнить, журналы — всё записать... А то утром кошка девчонкам не расскажет, какие в ней антибиотики, и котята не скажут, когда их кормили... Кстати, надо будет их ещё раз покормить, перед уходом.

— Ну ты так и девчонок дождёшься, такими темпами...

— Возможно. А за прошлую кошку у тебя всё оплачено?

— За кошку — да. А за собаку долг висит. Но я его закрою на следующей неделе.

— Закроешь, конечно. Ты всегда закрываешь. Ну... Хорошей тебе смены на работе.

— Спасибо, Миш.

Лена вышла на улицу и достала, наконец, телефон из сумки. Шесть процентов, четыре пропущенных — два раза звонил муж, и по разу дочь с сыном. По застывшей улице медленно проехала машина такси. Женщина проводила её взглядом, вздохнула и пошла домой. Хорошо, что заморозков ещё нет особо.

Дома все спали, только чёрный пёс Блэк застучал хвостом по полу, приветствуя хозяйку. Лена погладила его, приняла душ, оделась, включила чайник... В комнате зазвонил будильник. Муж поднялся не в духе, прошёл в туалет, едва взглянув на жену, стоявшую на кухне. Она налила кофе и для него. Знала, что он сейчас придёт, сядет за стол, и будет ворчать.

Так и было. Он сел за стол, взял кружку, понюхал, поставил...

— Опять ловила по всему району несчастную собаку, сбежавшую из открытой машины на заправке?

— Нет. Вытаскивала из-под земли брошенных котят.

— Вытащила?

— Нет. Я бы не справилась. Мне помог какой-то бомж.

— Бомж?!

— Что-то не так?

— Да нет, всё так... Поприличней не нашла никого?

— Ну, ты же не поможешь...

— Не начинай. Я деньги зарабатываю, содержу семью — этого достаточно.

— Спасибо тебе, добытчик, — размашисто поклонилась Лена, коснувшись пола рукой, — век тебя, кормильца, не забуду!

— Ещё бы. Ты только о кошках своих помнишь, о собаках беспризорных, а о детях, о семье — ты только вспоминаешь иногда.

— Ты сам-то обо мне когда вспоминаешь? Когда жрать захочешь, да начнёшь об мусор спотыкаться? Не свисти мне о семейных долгах и обязанностях!

— Ну, всё, завелась... Не спала, вот и злая. Отпросись с работы, да поспи. Дети сейчас в школу уйдут, никто тебе не помешает...

— Мне счета в ветклинике оплачивать надо!

— Как скажешь.

Вот и поговорили. Как всегда.

2

На работе Лена собирала заказы. Вежливость, расторопность, внимание — главное, не останавливаться, чтобы глаза не закрывались. Три обеда по двадцать минут. Женщина каждый раз заходила в социальные сети — неравнодушные жители сообщали о сбитых животных, бегающих по улицам потеряшках, о кошках и котятах, прячущихся по подвалам. Лена пересылала сообщения профильным знакомым волонтёрам. Те, кто на машинах, общались между собой в собственном чате, согласовывая выезды; потеряшек отслеживали те, кто был свободен днём — пенсионеры, декретницы, люди в отпуске и на выходном; подвалы и коллекторы старались распределять по районам проживания волонтёров, но географически эти районы получались непосильно огромными для каждого, отдельно взятого, волонтёра. Граждане сообщали исправно, но мало кто хотел вкладываться сам. Ладно, хоть сообщают, и на том спасибо.

Благодаря слаженной работе добровольцев, в городе почти не осталось стай бродячих собак, и кошки встречаются значительно реже, чем раньше. По области, конечно, ситуация была ещё плачевной: сельские жители не желали стерилизовать своих животных, и пользуясь большими территориями, поголовно выпускали своих питомцев на самовыгул. Бесконтрольное размножение ненизбежно ведёт к дичанию любой популяции — как кошек, так и собак. Хозяева кобелей не берут на себя ответственности за щенков, пасущихся на свалке, а владельцы сук так расправляются с нежелательным потомством, что животные надёжно прячутся в следующий раз, чтобы родить и выкормить детёнышей подальше от человечьих глаз. Замкнутый круг.

После смены, Лена поехала в клинику, проведать подопечных.

— Покормишь котят? — встретила её Галина Ивановна.

— Да, конечно, — женщина бросилась мыть руки, надевать перчатки, наводить смесь...

— Мы одно кормление пропустили, — виновато пояснила Олеся, пробегая мимо с капельницей, — работы невпроворот.

— Я понимаю.

Котята были бодрыми, чертовски голодными, неимоверно пузатыми, на тонюсеньких длинных слабых лапах. Их головы качались на тонких шеях, а шерсть была короткой и редкой. От обилия корост и недостатка шерсти, котята казались шершавыми наощупь, но волонтёрша по опыту знала, что при должном уходе, очень скоро они станут красивыми здоровыми кошаками.

Лена прибрала их клетку, уложила накормленных малышей на чистую подстилку, погладила каждого. Рыжий котёнок начал ловить её за пальцы, умильно моргая глазами-черничинами, и разевая розовую крошечную пасть. Лена засмеялась, играя с ним. Ловчий будет. Охотник.

Кошка не отреагировала на присутствие женщины. Лена аккуратно переложила невесомое тело, чтобы поменять под ним пелёнку. Кошка была жива, но словно в коме. Если её глаза были открыты, то взгляд блуждал, стекленея иногда. Шансы есть, конечно, но в них верилось слабо. Лена погладила холодный бок, в котором не ощущалось жизни, и оглянулась на котят. Рыжий упоённо жевал хвост серого, а тот неуклюже отмахивался от собрата всеми лапами.

— Ты подарила им жизнь, — тихо сказала женщина, продолжая гладить кошку, — ты справилась. Ты сделала всё, что могла. Я не брошу твоих детей, слышишь? Всё будет хорошо.

Кошка не реагировала. Её тощая влажная морда лежала без движения.

Домой Лена приехала почти вовремя — успела к вечерней прогулке.

— Раз ты пришла, то мы можем, значит, не ходить — сама погуляешь? — оживилась дочь.

— Нет, мы пойдём гулять вместе.

— Зачем?! — возмутился сын.

— Затем, что мы — семья, и я по вам скучаю, и вы по мне тоже, и мы можем провести время с пользой, вместе.

— По тебе бесполезно скучать, — огрызнулся подросток.

— Да, тебя всё равно вечно нет, — поддержала сестра брата, — я лучше дома музыку послушаю.

— Так, — возник отец на пороге комнаты, — заткнулись, оделись, и пошли с матерью.

— Да, папа.

— Конечно, папа...

— Спасибо, папа, — Лена поцеловала мужа, и вышла в подъезд. Дети неохотно поплелись за ней.

— Где ты была вчера? Мы все тебе звонили.

— Спасала кошку с котятами, в сквере, на проспекте.

— Спасла?

— Котят — да. Они уже вне опасности, я ходила к ним сегодня. А вот кошка — не знаю... Она плоха.

— Ничего, ещё спасёшь. Тебе не привыкать.

— Алиса, они не виноваты в том, что их бросили безответственные люди!

— А мы не виноваты в том, что ты такая ответственная!

— Ну, хорошо, ЛИса, скажи — чего ты хотела вчера? Зачем ты звонила?

— Я звонила, потому что Саша сказал позвонить.

— Отлично. Саня, а ты чего хотел?

— Узнать, где ты пропадаешь. Может, тебя какой-нибудь маньяк износиловал... Шастаешь по кустам ночи напролёт.

— И как бы мне помог твой звонок, дружочек? Если бы на меня кто-то напал, я бы звонила в "скорую" или в полицию, но никак не тебе.

— Но мы же за тебя волнуемся!

— Я за вас тоже волнуюсь, но не обрываю вам телефоны без причины. А у вас была причина звонить мне?

— Нет.

— А разве нам нужна причина?

— Если у меня есть время, я с удовольствием, с вами пообщаюсь. Но, если времени у меня нет, я не отвечу на звонок. И, как я понимаю, вы ничего от этого не теряете. Разве нет?

— А если что-то важное, а ты не отвечаешь?

— Напиши смс, и я перезвоню.

— А просто так не перезвонишь?

— А зачем?

— Поговорить. Я же скучаю.

— Так скучаешь, что хотела остаться дома и послушать музыку, вместо прогулки со мной?

— Да. Позвонить я могу и лёжа на кровати, в тепле и уюте...

— Вот так, да? Не напрягаясь?

— Да!

Дети смеются. Блэк носится по аллее. Сумерки окутывают город. Лена чувствует себя бесконечно счастливой.

— А какая кошка? — спрашивает дочь.

— Трёхцветная. А котята — рыжий, серый и два чёрно-белых. Рыжий шустрый такой... Уже пытается играть.

— И куда они все теперь?

— Не знаю. Будем раздавать.

— А если их никто не возьмёт?

— Я стараюсь о таком не думать.

— И всё-таки?

— Придётся сдать их в приют. Там тесно. И мест может не быть. И никто их не погладит лишний раз...

— Но это лучше, чем на улице.

— Лучше. Но лучше бы в семью... А давайте рыжего себе оставим?

— Мам, нам хватает Блэка! Ты хочешь, чтобы мы ещё за кошкой лоток чистили?!

— Разве это так сложно?

— Да! — хором возмутились дети, — Да, это очень сложно!

— Ну, ладно, ладно... Я вас поняла.

Алиса рассказывает о грядущем концерте в своей гимназии, а Саша — о репетициях школьной постановки. Алиса хвалится пятёрками, а Саня об успеваемости умалчивает, хотя учебный год ещё только начался. Зато охотно хвастается, что сестра разрисовала его серый пенал красками по ткани, изобразив логотип его любимой музыкальной группы. Девочка сияет от гордости.

— А ты ей что? — подначивает мать.

— А она ничего не просит!

— Ну-ка, Лиса, проси! Чтобы он не отвертелся.

— Шоколадку хочу. Самую большую, с орехами. Только не батончик, и не "Алёнку"!

— Ну что, Саня, осилишь?

— Легко!

— Пожмите друг другу руки, чтобы скрепить договор.

— Мам, разбей!

Прогулка получилась весёлой. Ходили долго, замёрзли, вернулись поздно. Папа был недоволен. Собственно, недовольство — это его обычное состояние духа, вынуждающее детей сидеть по комнатам.

Лена завалилась спать, под сердитые вздохи мужа, но уснула не сразу — дёргало мышцы ног, выкручивало стопы... Устала. Вторые сутки на ногах.

Новый день — новые заботы. С самого утра позвонила тётка, попросила забрать у знакомых её знакомых восьмилетнего ретривера, хозяин которого умер, и дети, вступившие в права наследства, грозятся выбросить пса на улицу или вывезти его в лес.

— А унаследовать они пса не хотят?! — возмутилась Лена, — от квартиры они не отказываются, а собака им не нужна! Она, между прочим, тоже имущество! Принимая наследство, они принимают всё — и долги, и обязательства! Почему питомцев нет в этом списке, объясни?!

— Леночка, не мы законы пишем...

— А совесть?! Элементарная совесть тоже должна быть прописана в законе?! Без штрафа даже стыдно не будет?! Сколько стоит мораль, тётя?! Сколько штрафа надо дать за её отсутствие?!


— Лен, не кипятись. Мораль, совесть — это всё так... эфемерно. Это всё неоднозначно. Надо же понимать, что у людей разные обстоятельства, условия, ситуации... Просто забери собаку.

— Просто?! Куда?!

— Ну, у тебя же связи. Пристрой её в какой-нибудь приют. Ты же волонтёрша, ты сама это выбрала!

— Я выбрала это, чтобы помогать животным, а не для того, чтобы наглые люди, бессовестные и тупые, садились мне на шею!

— Я тебе людей и не предлагаю. Я говорю тебе забрать пса! Вот и забери! А если его вывезут в лес, это будет на твоей совести!

— Ах, на совести?! На той, эфемерной, неоднозначной совести?! Иди к чёрту, тётя!

Лена швырнула телефон на диван. Муж ухмыльнулся:

— Адрес-то записала? Всё равно же помчишься спасать собачку.

— Нет, не помчусь! Пусть эти ублюдки вывезут собаку в лес, а я напишу на них заявление о жестоком обращении с животными!

— Не докажешь. Или будешь следить, снимать видео-отчёт?

— Иди ты тоже!

— Я и пошёл. Я на работу уже опаздываю.

— А у меня тоже работа! И в ветклинику надо! И жрать нечего — шаром покати — готовить надо! Мне всё надо! Я не могу носиться по всему городу, из-за каждого мелочного урода!

— Так и не носись! Тебя никто не заставляет!

— Вот и не буду!

Всю дорогу до работы Лена злилась до красных пятен на щеках. Бедный ретривер ничего не понимает: он потерял своего человека, его жалели чужие люди, а теперь он чувствует только пренебрежение и отчуждение... Ему не объяснишь, что есть люди-сволочи... Куда он теперь? В приют? В тесную клетку, с одноразовым выгулом? Любимый, добрый пёс... Это со свалки, приют — хорошие условия, а с собственного дивана — в клетку, каково?

Господи, да как этих хищников земля носит?! "Хочу — не хочу... Квартиру дайте, пса заберите"... Да ведь пёс — тот же ребёнок, почти: невинный, беспомощный... Сам за себя не постоит, сам себя не прокормит... Но и Лена не железная, её одной на всех не хватит. А эти скоты жизнь сливают с квадратных метров — за бессловесность.

— Лен, ты чего смурная? — окликнула женщину коллега, — проблемы дома?

— Нет, Наташ. Спасибо, что заметила... Это я так. Не выспалась.

— Кто тебе спать-то не даёт? Муж? — хохотнула напарница.

— Мысли в моей голове! — отшутилась Ленка.

— О, мне это знакомо... У тебя же дети — школьники? Переходный возраст? Скрытничают, плохо учатся, а от мамы с папой им нужны только деньги — на карман и на интернет... Так, да?

— И это тоже... Мы отдалились, в последнее время. Я уже не так нужна им, как раньше.

— Обижаешься?

— Нет... Нет, это хорошо. Они взрослеют, свои интересы... У дочки, кстати, успеваемость не хромает, но она и мала ещё. А Санька... Он же парень, чего уж тут...

— В десятый пойдёт? В институт поступать будет?

— Не думаю. Колледж какой-нибудь... Об этом рано думать.

— Ну, "рано"... У нас, вон, мамаши детей к ЕГЭ натаскивают с первого класса, а ты говоришь — "рано".

— Я, Наталья, на мамаш не равняюсь.

— И правильно. А то вообще не уснёшь.

— Это точно.

Короткий разговор развеял тяжёлые думы волонтёрши. Дети, школа, и оценки затмили чужую собаку. Алиса учится хорошо... Но она такая ветренная! Саня более приземлённый, основательный... Он такой взрослый уже! Трезво оценивает свои возможности, держит в уме запасные варианты... Лена гордится им. И Алисой тоже. Даже, когда они бесят. А они бесят. Всюду устраивают свинарник, как будто не подозревают о существовании мусорного ведра. Со стола не вытрут, отец всё время из-за этого орёт. Посуду моют из-под палки. Уходят из дома, не предупредив. Задерживаются, не отвечая на звонки. Огрызаются. Фыркают. Вечно недовольные, как их папаша...

Лена вдруг подумала, что уходит от их недовольства. Куда угодно: в клинику, в приют, на работу, на улицу, на ловлю собак и кошек... Она всегда стремится прочь из дома. Почему? Потому что не смогла сделать их довольными?

Раньше всё было проще: она устраивала пикники, они играли в настольные игры, ходили гулять в парк... И все были радостные...

Когда кончилась эта счастливая пора? Когда Ленка увлеклась волонтёрством? Нет, раньше. Когда повзрослели дети? Да, наверно, тогда. Им стало скучно играть с родителями, надоели пикники... А что взамен могла предложить Лена? Отец и раньше ничего не предлагал, а теперь и подавно. Развлекать семью всегда было её обязанностью. Чем меньше были дети, тем больше они сами подкидывали идей, но, со временем, она осталась наедине со своим энтузиазмом, а вокруг только недовольство. И Лена перестала пытаться. Не сразу, но её жажда развлечь, развеселить, принести счастье в дом, не находила утоления. Сначала грубо, как, если бы у неё отобрали возможность напиться:
"Опять?! Фу... Да зачем это надо?!"
"Комаров кормить?..."
"У меня вообще-то планы."
"Да ну, задницы морозить..."
"Мам, задолбала, дай отдохнуть спокойно!"

Потом, после её возмущений и душеспасительных бесед, не так резко: словно ей дали воды, но такой, что лишний раз не глотнёшь добровольно...

"Я бы рад, но у меня работа... Сходите сами, с детьми"
"Мам, классная идея, правда, но... Давай в следующие выходные? Или в позаследующие?"
"Мам, я не могу завтра, меня папа к Лёхе отпустил, с ночёвкой... Пап?"

А потом она, уже, вроде, и "пить" не хотела — жажда кончилась. То ли организм приспособился, то ли другой источник нашёлся, как раз в волонтёрстве — она сама не поняла, как это случилось. Просто однажды произошло то, что должно было: она никому ничего не предложила, а никто ничего и не заметил. Только недовольство росло, теперь и в её душе тоже, но — дома. Покидая его пределы, Лена оставляла это тяжёлое чувство там.

Оказывается, она больше по хочет идти домой. А она и не знала.

Как и пришла-то к таким выводам? Вроде, думала о том, что гордится детьми.

3

Ленка приехала в приют, сегодня её дежурство. Раньше дежурили целыми днями, а теперь, как получится. Здесь содержалось девять собак и четырнадцать кошек — все в клетках, в двух помещениях, плюс ещё две маленькие служебные комнаты. Уборка, мойка сорока шести мисок, выгул — по две собаки, и одна тройка — по часу. Пока гуляла, каша настоялась и остыла. Всех накормила, перемыла кастрюли, подмела, протёрла пол. Под утро вернулась домой, забрала Блэка, и ушла с ним гулять.

Тишина предрассветного города успокаивала. Блэк, ошалев от звенящей пустоты аллей, носился взад и вперёд, едва не теряясь из вида. Сегодня выходной. Надо бы испечь чего-нибудь. Суп сварить, дня на три, большую кастрюлю. Кабачки пропадают... Пожарить? Потушить? Компот сварить, с яблоками? Яблоки тоже пропадают... Из яблок — шарлотку, а кабачки — с картошкой. Решено. Вечером спать завалиться, пораньше. А до этого в ветклинику съездить, проведать котят. Вдруг, их опять не покормили? А если кошка?... Да нет, позвонили бы ребята, сказали бы. Надо проведать.

Блэку надоело носиться без цели, и он принёс Лене палку. Хорошую, крепкую, сучковатую. Женщина, одобрительно присвистнув, запустила её вперёд. Пёс, подпрыгивавший от нетерпения, бросился за поноской.

"Только уши по ветру стелются, — улыбаясь, подумала она, — уши и хвост"

Заражаясь от собаки её восторгом, она, забрав у Блэка палку в очередной раз, побежала от него, уворачиваясь. Пёс возмущённо залаял, подпрыгивая на полметра, хватая хозяйку за рукава, юлил следом, ловя её зубами за ботинки и штаны. Они бежали по аллее проспекта, мимо проезжали редкие автомобили, где-то на горизонте восходящее солнце уже золотило высотки... Скоро город оживёт. Вот, уже прогремел мимо первый троллейбус. Где-то уже швыркает метлой по асфальту дворник. Скоро пойдут гулять собачники, машины выстроятся в поток, на остановки потянутся люди... Но сейчас ещё можно. Ещё, хоть десять минут, ловя каждое их мгновение, но не думая об этом — бежать с собакой по аллее проспекта.

В понедельник Лена получила зарплату, после работы приехала в клинику, оплатила счёт за собаку — молодую суку, сбитую пенсионером. Она выбежала на дорогу неожиданно, старик не был виноват. Он сразу погрузил жертву ДТП в машину, привёз в клинику и оплатил осмотр и сутки пребывания в стационаре. На звонки он потом ответил, что, со своей стороны, сделал всё, что мог. Денег у него нет, собака ему не принадлежит, в происшествии он не виновен. Пса перевезли в клинику Галины Ивановны, под кураторство Лены, и объявили сбор. Собранными деньгами сумели закрыть долг перед первой клиникой, и владельцы нашлись — они искали собаку, но как только появились новости о том, что она в больнице, и волонтёры ищут деньги на операцию — все объявления о пропаже удалили, а на звонки отвечали, что псина чужая, и уже нашлась, а они просто помогали информационно. Открестились.

Зато нашлась новая владелица — молодая пенсионерка, активная и одинокая — в плане проживания. Она забрала пострадавшую из стационара, и счёт перестал расти. Космический счёт. Выхаживала сама, сама уколы делала и перевязки, только швы снимать привезла, и на прививки. Её расходы и так были большими, и Лена не предъявила ей счёт, оплатила сама. За собаку.

Теперь за кошку с котятами растёт новый космический счёт, за каждый день пребывания в стационаре. Пять душ.

Вот в церкви говорят, что у животных души нет. А в это конкретной кошке души больше, чем в иной матери-кукушке, у которой, видишь ли, выбор есть, между ребёнком и карьерой, или "женским счастьем", или безответственностью... А кошки, между прочим, тоже разными бывают. Вот у этой, конкретной, выбора не было, как у большинства человеческих матерей. У неё есть дети, и она кормит, греет, защищает их, даже ценой собственной жизни и здоровья. Это не подвиг, но это и есть душа. Потому что, если не так, то это — бездушие.

И котята её — души. Настоящие, невинные, стремящиеся к жизни. Да разве ж объяснишь такое людям, которые ставят себя выше других — людей, не кошек... Они вершат судьбы, ворочают миллионами, отпускают грехи — бизнесмены, священники, политики... Да даже иная уборщица, стирая след каждого "со своей" лестницы, считает себя венцом творения и рассуждает, кому бы жить, а кому помирать, кто пользу приносит, а кто небо коптит. И не всегда её выбор очевиден.

Ленка гладила кошку, а та мурчала. Второй день, как мурчать начала, первый день, как пьёт воду. К житью. Ну и что такое — космический счёт за стационар, в сравнении с полноценной жизнью?

Вот, к слову о полноценности... Ленка тоже не без греха. Она тоже "вершит судьбы", и не гнушается выбирать — кому жить, кому нет. Она всегда настаивает на эвтаназии, когда речь идёт о тяжёлом состоянии животного, и не берёт тяжёлых на кураторство.

Раньше она сотрудничала с другой клиникой, ближе к дому, но там не приняли её взглядов. Здесь — принимают. Галина Ивановна ведёт работу с несколькими волонтёрами, и тяжёлых передаёт другим кураторам. Лена отказывается "собирать на смерть" — так она это называет. Даже, если шансы на выживание есть, но животное останется слепым или безногим, или на строжайшем специализированном питании, или его жизнь будет возможна только на регулярном приёме дорогостоящих препаратов — она жарко выступает за усыпление: здоровых некуда девать. Им бы найти ответственных хозяев, настолько ответственных, чтобы понимали, что берут не игрушку, и не выкинули, когда надоест или мебель поцарапает. А уж искать таких, что будут ежечасно держать в голове расписание приёма лекарств, отслеживать симптомы постоянно, чтобы не пропустить ухудшение, а в случае необходимой экономии, в какой-нибудь кризис, не урежут диетическое питание бывше-помоечного пса или лечение бывше-подзаборной кошки — задачка со звёздочкой.

Посты в интернете давят на жалость, и пустив слезу, жалостливые находятся. Но часто они переоценивают свои возможности. Жажда геройства — приехать и спасти слепое, обезображенное животное — затмевает здравый смысл. Спасти — это не приехать и забрать. Эту часть уже выполнили неравнодушные граждане или волонтёры. В данном случае, спасти — это каждый день кормить, отмеряя порции, жить по расписанию, от таблеток до суспензий, держать финансы для регулярных чек-апов и на случай обострения, на пелёнки и салфетки... Это не так, что взял чью-то жизнь, и спас. Это — взял её, и кусок своей собственной жизни отписал этой, спасённой. Каждый день. День за днём. Как ребёнку.

А ведь сдают в спецучереждения и детей, когда заканчиваются самые последние силы, но к таким детям не готовятся заранее. Ребёнка не выбирают по жалостливым постам в интернете, их рожают, как бог пошлёт, и никакая медицина не в силах взять это под свой полный контроль. А если кто-то решает усыновить особенного, да даже здорового, ребёнка — он проходит школу приёмного родителя, обучение, психологическую подготовку... А тут... Жалко — взяли, устали — принесли. И слова им плохого не скажешь — молодцы: хоть попытались, и на улицу не выбросили... А какой это стресс для животного — пережить все несчастья, быть брошенным, приспособиться к своей особенной жизни, найти хозяев, потерять, найти новых, снова потерять... И каждый раз оказываться в агрессивной тесноте приюта. Ради чего? У них и без того жизнь короткая.

Нет, конечно, есть чудеса. Есть. Есть и те, кто содержит слепых или безногих кошек и собак, даже птиц, и снимают контент о счастливой жизни своих питомцев, но их единицы теряются в тысячах несчастных покалеченных приютских животных.

"Пусть спасёт лишь того, кого может спасти
Доктор твоего тела..." — пел Бутусов, и был прав.

Лично себе Ленка бы тоже пожелала эвтаназию, в случае, если даже обслуживать сама себя не сможет. Она не из тех гениев, кто мог бы наморгать целую книгу одним глазом, и с её смертью мир ничего не потеряет, честно.

Вообще, вопросы эвтаназии вызывали немало споров, как и вопросы благотворительности в целом. Одни люди предпочитают помогать милым кошкам, считая собак рассадником агрессии и бесхозной опасности. Другие помогают собакам, утверждая, что кошки — бесполезные дармоеды, источники тысячи заболеваний. Третьи не помогают никому, считая существование домашних питомцев неимоверной блажью. А есть такая категория, уверенная, что в городской среде не нужно ни "кошьё", ни "шавло", и запросто прикармливают и тех, и других, на своих дачных участках, где и оставляют доверчивых животных умирать, с завершением сезона.

Вот этих Ленка бы расстреливала лично. С удовольствием.

А кто-то жертвует на спасение диких птиц и животных, списывая проблемы с домашними животными на человеческую глупость. А следствие данной глупости — забота общества, читай — государства. Так что пусть высокие чины чешут высокие лбы, и решают проблемы глупого общества. А дикая природа не может ждать, пока они там расчешутся, потому что все мы являемся её частью. Нанесённый фауне урон нанесёт урон втройне, тогда все закачаемся.

Лена принимала мнение каждого, как часть бытия. Это — мнение людей, их личный выбор, не мешающий ей жить. Не считая, конечно, тех, кого бы она расстреляла. А есть ещё одна категория — "приверженцы здравого смысла". Люди, уверенные, что помогать птицам и зверям — кощунство, в принципе. Помогать надо людям. И тут тоже идёт разделение: детям ли — нашему будущему, или старикам —  прошлому, благодаря которому мы живём, или бездомным — ведь они не хуже других, рискующих пополнить их ряды, инвалидам — по той же причине... И так же находятся люди, нападающие на несогласных с собственным мнением. А Лена считала, что дети — ответственность взрослых, а взрослые достаточно обеспечены законами, правоохранительными органами, социальными и медицинскими службами. Ни у одной бездомной кошки нет бесплатного полиса. Даже у домашней его нет. Ни одно животное не может обратиться за помощью, пойти заработать себе на пропитание, написать заявление на обидчика, обратиться в кризисный центр или на горячую линию психологической помощи... Лена уверена — невозможно помочь людям, которые сами себя забросили, невозможно изжить их глупость и безответственность, но больше всего от этой глупости страдают бесправные и бессловесные, те, у которых реально лапки, и им-то она ещё может помочь.

Конечно, если бы Лена могла, она помогала бы всем, без исключений, но ограниченные возможности вынуждают делать выбор. Лена относилась ровно к чужому мнению, но своё отстаивала горячо и уверенно. Как за жизнь брошенных, так и за эвтаназию безнадёжных.

Спор, сам по себе, не страшен: выбор есть у каждого. Страшно, когда человек, уверенный в своей правоте, считает всех остальных неправыми. Твоя правда имеет вес, пока не лишает права выбора окружающих, не стремится к оскорблению и унижению тех, кто считает иначе.

Лена поиграла с котятами — они уже все одинаково активны. Их перевели со смеси на корм, и малыши достаточно окрепли, чтобы бегать по своей клетке, нападая друг на друга, яростно размахивая маленькими хвостиками, и умильно засыпая на ходу. Кошка начала есть самостоятельно. Ленка поговорила с ней о лечении, о детях, о планах на будущее. Миша поддержал их беседу. Кошка мурчала и слушала, иногда вставляя в "разговор" свои пять копеек коротким "маф". Лена с ней была во всём согласна.

4

Телефон коротко сообщил об смс-ке. Лена отключила все возможные уведомления, и на короткие сообщения реагировала оперативно.
"Блэк разрезал лапу", — написала дочь.

Лена сразу же ей перезвонила. Отец на работе. Дети приехали на такси, замотав собаке лапу тряпкой и салфетками, запеленав пса в пододеяльник. Выяснилось, что они, вернувшись из школ, пошли гулять в парк, на собачью площадку. Там собаки носились по огороженной территории, играя друг с другом, когда Рэм — крупная дворняга, упал и завыл, а Блэк завизжал и посеменил в сторону, волоча заднюю ногу. Хозяин Рэма бросился к своей собаке, а Саша с Алисой побежали за ним, пытаясь понять, что случилось. Приблизившись, они увидели, что Рэм влетел в завиток тонкой колючей проволоки, закопанной в песок. Там же были стёкла, много — словно кто-то расколотил здесь несколько бутылок, и от них, за Блэком, тянулся кровавый след. Мужчина снял с Рэма колючку и ушёл, не взглянув на детей с раненой собакой. Саша велел сестре написать матери сообщение, а сам снял куртку, перетянул лапу Блэка рукавами, поднял пса на руки, и понёс прочь.

Такси, которое Лена вызвала для ребят, уехало, отменив заказ. Водитель, не выходя из машины, заявил, что не будет рисковать чистотой салона. Саша поклялся, что куртка не промокает, и он будет держать собаку на коленях, но мужчина бросил, что даже багажником не пожертвует, и уехал. Восьмиклассник отнёс пса домой, залил лапу собаки перекисью, сорвав с флакона пробку, щедро намотал на рану салфеток, укрепил их тряпкой. Алиса притащила самый большой стёганый пододеяльник, и держала Блэка, пока брат перевязывал и пеленал его. Потом она попыталась вызвать такси через диспетчера, но та потребовала подключить к разговору кого-то из взрослых. Уже спускаясь за Сашей по подъезду, девочка заказала машину через приложение.

Подъехал молодой парень, сразу выскочил из авто, помог ребятам устроиться на заднем сиденьи, а когда привёз к клинике, то вышел, открыл детям дверь, и помог им выйти. Спросил, всё ли хорошо... Он казался им ангелом доброты и милосердия, после всего, что они сегодня пережили. Поблагодарив парня, они устремились за матерью, которая сразу выхватила у сына собаку, и скрылась в здании. Блэка уже взвесили и вводили наркоз. Глядя, как вокруг несчастного пса сосредоточенно суетятся квалифицированные взрослые, дети, наконец, почувствовали облегчение, и только сейчас поняли, как были напряжены до сих пор. Не проронившая ни слезинки, Алиса расплакалась, стоя в полутёмном коридоре. Брат подошёл к ней, обнял, и тоже не смог сдержать слёз. Страшно. Ему ещё никогда не было так страшно, хоть он и не мог объяснить, чего именно боялся.

Беспомощность.

Однажды летом, мама разрешила им самостоятельно навестить бабушку, жившую в семи остановках от их дома. Алисе тогда было лет шесть, а ему, значит, лет десять. Она глазела в окно, а он, весь такой взрослый и независимый, буркнул ей: "На следующей выходим", — и повернулся к дверям. Сестра витала в своих фантазиях и не слышала, что он сказал. Ей бы переспросить, но мечты влекли девочку больше... Саша вышел на остановке, а она не успела. Пока сообразила, пока подошла к выходу — двери закрылись и автобус поехал. Водитель Алису не видел, а она не посмела закричать и обратить на себя внимание людей. Девочка бросилась к окну на задней площадке, и прилипла к стеклу, глядя на растерянного брата, широко открытыми, от страха, глазами. Он эти глаза навсегда запомнил. Автобус тронулся, и Саша побежал. Алиса видела, как расстояние между ними увеличивается, и сердце её тревожно билось, но на светофоре автобус остановился, и мальчик почти догнал его. Потом расстояние снова росло между ними, но он бежал, и малышка не сводила с него глаз. На перекрёстке машин было много, и автобус стоял так долго, что Саша догнал его, и стоял, тяжело дыша, опираясь руками на свои колени. Когда Алиса снова поехала, брат подмигнул сестрёнке и побежал к остановке, прямо за поворотом. Она вышла из автобуса, как ни в чём не бывало — Сашка взял её за руку, и они пошли обратно.

Так вот. В тот раз ему не было так страшно и беспомощно, как сегодня. Хотя он был сильно младше, чем сейчас, и умудрился оставить сестру в транспорте, но он видел её. Видел, как цель. Бежал изо всех сил, зная, что от этого всё зависит. Бежал и видел, как страх в глазах девчонки сменяется спокойствием — он здесь, он рядом.

А сегодня всё было иначе: что бы он ни делал, казалось, все обстоятельства против. Он просто гулял с собакой на собачьей площадке. Собачьей. Огороженной. И так стремительно всё — визг, кровь, стёкла, "колючка", равнодушный мужик, Рэм которого ушёл на своих ногах, оглядываясь и дёргая поводок... Злобный таксист. Насмешливые взгляды знакомых подростков во дворе. Безразличные прохожие... И такие же испуганные глаза сестрёнки. Только теперь мало было просто бежать — теперь пришлось зависеть от других людей, а это, оказывается, очень, очень страшно.

Внезапно Саша подумал про свою маму. Ведь она так всё время... Люди — равнодушные, жестокие, насмешливые — встречаются ей на каждом шагу: в каждой брошенной кошке, в каждой раненой, как Блэк, собаке, а она, при этом, готова часами рассказывать о других — таких, как этот таксист, который привёз их сюда. Она пять раз рассказывала про того бомжа, что помог ей с котятами, и Саша чувствовал раздражение — задолбала со своим бомжом. А теперь он ощущал это совсем иначе.

Иногда от какого-то человека зависит, даже не жизнь, а нечто более важное: вера в спасение. И этим человеком может оказаться любой — таксист, бомж, школьник, депутат или старик... Так странно. И так... естественно. И он, Саня, тоже может оказаться таким человеком. Заметит ли? Поможет ли?

Блэк потерял много крови, нужно переливание. Молодость и хороший уход до травмы — залог выздоровления, так что надежды есть. Пёс крепкий, сильный, а значит — "заживёт, как на собаке".

Лена с детьми поехала в полицейский участок, укорив ребят по пути, что они не сделали фотографий с места происшествия. Дети молчали. Совершенно не хотелось огрызаться — усталость от пережитого подавляла все эмоции.

Заявление приняли сразу, Лена удивилась: она слышала истории, что подобные заявления не берут, футболят по инстанциям, отсылают к участковому... А тут их сразу же "погрузили" в машину и повезли на собачью площадку. Стёкла и "колючка" так и валялись на песке. Дежурные криминалисты обнаружили, что осколки были закопаны целенаправленно, в яму, глубиной больше двадцати сантиметров, полностью заполненную битыми стёклами. Обрывки тонкой колючей проволоки были вкопаны рядом — Рэм, зацепив "колючку", вырвал её из песка, но на той же глубине нашли ещё. Злой умысел очевиден, и применимой статьёй назвали жестокое обращение с животными, сразу вторую часть — с применением садистских методов, с публичной демонстрацией, так как очевидно, что бездомная собака, под покровом ночи, не пойдёт копаться в песке за загородкой. Расчёт злоумышленника был именно на оживлённую беготню беззаботных домашних псов, в присутствии хозяев, многие из которых, гуляют здесь с детьми. Опасную зону огородили, а потерпевших повезли обратно в отдел. Теперь у них взяли подробные показания о случившемся. Дети рассказали, как пришли на площадку, с кем гуляли, разговаривали. Пока собачников было несколько, собаки играли рядом, но скоро хозяева увели псов по домам, остался только Рэм, с мужчиной лет тридцати. Псы носились так, словно впервые оказались на свободе, рычали, налетая друг на друга, нарезая круги по всей огороженной территории. Хозяин Рэма был довольно приветлив, укорял собаку — говорил, что пора домой, но не звал, не настаивал. Они втроём обсуждали молодость и ловкость своих питомцев, шутили... А когда собаки, на полном ходу, влетели на песчаный участок, и Рэм упал, а Блэк заскулил, отходя в сторону, мужчина свою приветливость потерял. Он даже, кажется, не смотрел на них — двух детей и их раненую собаку, просто ушёл. Впрочем, его действия нельзя назвать противозаконными — равнодушие в статьях не прописано, и морали там нет. Если бы пострадал ребёнок — свидетель был бы обязан вызвать "скорую", но пострадавшая собака — проблема владельца, и посторонний свидетель помогать ей не обязан.

Домой вернулись ближе к полуночи, естественно, отец был недоволен, но суетился, расспрашивал, грел ужин. Его искренняя тревога за детей и Блэка вызывала в сердце Лены такую нежность к этому мужчине, что она хотела бы обнять его крепко-крепко, и не выпускать из своих объятий всю ночь. Пока дети делились с отцом подробностями инцидента, она накрыла на стол. Её внутренняя дрожь негодования и страха сменилась теплом. Родные, вовлечённые в общее дело, люди — её семья — живы, здоровы, и преодолевают, все вместе, одну беду. Она ощущала сплочённость и силу своей семьи, и от этого ей было хорошо, и от этого росла уверенность, что Блэк поправится, жизнь наладится, а мир станет лучше. Вот так: от субъективного к масштабному. Тревога уступила место чувству счастья. Лена позвала семью за стол, и обняла каждого, прежде, чем они сели на свои места.

— Мам, ты чего? — не понял сын её внезапной ласки.

— Переволновалась, — обьяснила она, — я так всех вас люблю! Словами не передать! Вы, ребята, сегодня столько сделали... Вы спасли Блэка, не смотря ни на что!

— А он точно поправится? — спросила Алиса.

— Конечно. Обязательно. Он сильный, крепкий, молодой...

— Да, ребята, вы молодцы, — согласился отец, и взглянул на жену, — и ты тоже. Только зря вы столько времени проторчали в полиции. Надо было ехать сразу домой. У вас школа, у нас работа, а мы ещё только есть сели — спать-то когда будем?

— Пап, но надо же найти того, кто это сделал! — недоумённо воззрилась на отца девочка.

— Да никто никого искать не будет, Лис. У них, и без псов, работы хватает. Я удивлён, что у вас вообще заявление приняли.

— Я и сама удивилась — так оперативно всё... Не ожидала. И криминалисты на место выехали сразу, представляешь? Всё осмотрели, забрали стёкла эти... Всю площадку обшарили.

— Фикция всё это. Чтобы ты жалобы не строчила. Не человека же убили — собака поранилась. Ерунда.

— Нет, будут искать! — неожиданно горячо запротестовала дочь, — Будут! И найдут!

— Ну, найдут, и что? Дадут штраф две тыщи, и гуляй... Закапывай новые стёкла.

— Но это — несправедливо!

— А справедливости не бывает, девочка моя, привыкай. Мир жесток. Не веришь — маму спроси, она этой несправедливости по три штуки на дню встречает.

— Но я и справедливость встречаю! — возмутилась Лена, — И мне не нравятся твои речи. Зачем ты внушаешь детям такую глупость — "мир жесток", "справедливости нет"... Всё есть, если бороться. Любое зло творится только благодаря чужому равнодушию. И каждый может изменить мир к лучшему, если приложит хоть какие-то усилия.

— Давай без этой философии, посередь ночи, ладно?

— Ладно. Давай без этой пропаганды, посередь ночи.

Тепло в груди Ленки растояло под жаром возмущения. Ей больше не хотелось обнять мужа крепко-крепко. Она чувствовала грусть и обиду, видела недовольные лица, и не зная, что делать, взялась мыть посуду. Домочадцы доели и разошлись по комнатам, а её нетронутая порция осталась сиротливо стоять на столе.

Что можно спрашивать с чужих, когда свои не понимают?

5

С утра Алиса закатила истерику, что в школу не пойдёт — пойдёт к Блэку. Десять минут Лена молчала, давая девочке возможность выплеснуть эмоции — вчерашний стресс не прошёл даром. Ещё двадцать минут обнимала, утешая ласковыми словами. Когда дочь достаточно успокоилась, ещё десять минут Лена мягко убеждала её, что Блэку будет гораздо лучше под присмотром докторов.

— Вам надо в школу, мне — на работу, — обнявшись, они сидели на диване — крепкая невысокая женщина и маленькая худенькая длинноволосая девочка. Лена гладила её соломенные волосы, голос её был тихим, гипнотизирующим.

— Папа уже ушёл... Саша уже собрался... Блэку сейчас поставят капельницу. С капельницей мы не можем его забрать, ждать придётся. А тебе прогул напишут.

— Ну и пусть!

— Пусть... Хорошо, пусть. А знаешь, — Лена оживилась, — ты права. Бог с ним, с прогулом. Давай, я отпрошусь с работы пораньше, заберу тебя с последних уроков, и мы поедем за Блэком.

— Я с вами, — отозвался Саша, сидевший тут же, в кресле.

— Вот, и Сашку украдём с последних уроков. Давай?

— А если тебя не отпустят? — недоверчиво всхлипнула Алиса.

— Как это — не отпустят? Что я, на цепи, что ли? Тебя с уроков тоже не отпустят, и что? Уйдёшь, и всё. И я уйду. У вас будет прогул, а мне могут влепить штраф, но это же не смертельно. Если я заберу Блэка после работы, мы опять поспать не успеем — его же надо устроить, обработать, накормить... В первый раз это будет волнительно и непросто.

— А с любой работы можно уйти?

— Если с работы так уходить, то уволят, в конце концов. Поэтому, только в крайнем случае. Но есть работы, с которых не уйдёшь, даже если у тебя приступ аппендицита. Космонавт, например, куда побежит? Пилот самолёта. Участник экспедиции, геолог какой-нибудь... Вот, изучаешь ты каких-нибудь бактерий тундры, а из помощи — вертолёт раз в неделю. Или раз в месяц. У кого отпросишься?

— Страшно же!

— Поэтому на такие работы берут только здоровых людей, чтобы минимизировать риски... А я работала медсестрой в карантинном отделении: там хоть и не тундра, а тоже не выскочишь. Мы в отделение заходили через санпропускник: душ, дезинфекция, санитарная одежда — спецобувь, маски, перчатки, костюм сплошной, с макушки до пят... Зашла в отделение на шесть, или на восемь часов, и всё. Чтобы выйти — надо всю амуницию снять, а чтобы вернуться — всё заново пройти и напялить. То есть, чтобы выйти на минуту — пописать, например — тебе полчаса нужно. А на кого пациентов бросишь?

— А как же, восемь часов и даже без туалета? А покушать? А чаю, хотя бы, попить?

— Солнце моё, если ты знаешь, что  у тебя не будет туалета, в ближайшие восемь часов, ты даже водички не глотнёшь лишний раз.

— Но вы же — медики — сами твердите, что нужно пить воду! — возмутился молчаливый Саша, слушавший мать с большим вниманием, — лицемеры! И в туалет терпеть долго — вредно!

— Да. Гражданским. Гражданским нужно и пить, и писать вовремя. А медики — военнообязанные. Карантин — само по себе, событие  внештатное, хоть и не чрезвычайное. И мы должны терпеть, спасать и организовывать, не теряя самообладания, потому что от этого зависит безопасность гражданских.

— А гражданские — это мы? — уточнила Алиса.

— Да, и вы тоже. Я даже год отработала в центре медицины катастроф, но ваш папа потребовал, чтобы я уволилась — там ненормированный день.

— А медицина катастроф — это когда "скорая" едет на место аварии?

— Нет, котик, не совсем. То же самое, да, но авария — типа, поезд сошёл с рельс, или взрыв на заводе, или обрушение жилого дома... И едут туда специалисты, прошедшие особый инструктаж и обучение. Они и есть — медицина катастроф.

— То есть, та же "скорая", но повышенной квалификации?

— Можно сказать и так.

— У нас будет два прогула, — сын снова подал голос, — на первый урок мы уже не успеваем.

— Саш, не пессимизди. Сейчас я вызову такси, и мы все всё успеем. Собирайтесь! Алиса, поспеши — тебе ещё нужно умыться.

Отпросив детей по семейным обстоятельствам, Лена привезла их в клинику. Блэк встретил своих людей радостным визгом, пытаясь подняться на три ноги. Алиса бросилась обнимать его и жалеть, Саша остался стоять у дверей, а Лена начала спешно прибираться в клетках пациентов клиники, в первую очередь — кошки и котят.

Сын смотрел на Ленку, и обращал внимание на то, чего не замечал раньше: уверенность, чёткость — никаких лишних движений, никакой суеты. Военнообязанный медик. Всегда что-то делает, спасает, не боясь обстоятельств. Иногда психует. Бывает, орёт так, что слюни летят, но это редко. Зато часто оказывается в ситуации тотального равнодушия окружающих, агрессии и насмешливого презрения. Она делает то, что "никому не надо", но люди, которые годами, сменяя поколения, кричали, что бездомные собаки, курсирующие стаями по городу, это — зло и опасность; напуганные и озлобленные люди, покусанные, пострадавшие от этих стай, теперь молчат, не замечая, что угрозы больше нет. Они не думают, что вот такие упрямые лены, точно так же, сменяя поколения, ползают по подвалам и заброшкам, отлавливая эту потенциальную опасность, тратят собственные средства на корма и стерилизацию, встречая недовольство домочадцев, не успевая поспать, зато успевая работать...

Саша привык считать свою мать недалёкой: этакая зоошиза, блуждающая по кустам, как призрак. Ну, вот такое у неё ненормальное хобби... А сегодня ночью он читал материалы дел по нападениям собак на жителей непосредственно их города. Не туманные данные статистики, а списки обращений в травмбольницы и суды. По сопутствующим ссылкам он вышел на дела о живодёрах и догхантерах, просмотрел обзоры и обширные статьи, прочёл давно закрытые петиции и открытые обращения... До него начал доходить масштаб этой добровольческой деятельности. И его, как простого обывателя, этот масштаб шокировал.

Двадцать лет назад в травмотологический пункт при шестой больнице обратилось за год сорок восемь укушенных граждан — это он прочитал в архиве сайта местной газеты. Из них тридцать четыре случая — нападения бездомных собак. Ещё два — детей покусали кошки; одного мужчину цапнул в парке ёж; одиннадцать случаев — нападения животных, чьи владельцы были установлены.
За прошлый год — шестнадцать обращений, гласит сайт самой больницы. И снова одиннадцать — домашние животные. То есть, всего пять случаев нападения от диких, из них один — кошка. Четыре против тридцати четырёх. Совпадение? Вряд ли, учитывая, что за этот же период, волонтёрская деятельность развернулась во всех районах города. Открыто два отлова — один из них государственный, уже пятый год работает телефон диспетчерской службы для приёма заявок от жителей на отлов безнадзорных животных, основано три частных приюта, вовлечены шесть клиник в работу по программе ОСВВ — отлов, стерилизация, вакцинация, возврат. Создано семь пабликов соответствующей тематики, объявлено и закрыто более 400 сборов на кастрацию и передержку — и это только те сборы, которые засветились в интернет-новостях... Четыре случая против тридцати четырёх — в одном городе, за 20 лет. Срок большой, но одни участковые полицейские и за сто лет не добились бы такого порядка на улице от беспризорных кошек и собак.

Лена перемыла миски, налила воды и расставила по клеткам кошек и других пациентов стационара — простуженного басенджи, стерилизованной ориенталки, и щенка хаски с рахитом. Обернувшись, она встретила взгляд сына, и вздрогнула от неожиданности, и смутилась. Она подошла к дочери, машинально улыбнулась ей, погладила пса, и отошла в угол комнаты, раскладывать одноразовые пелёнки из фабричной упаковки в стопку на столе, для удобства. Никто её об этом не просил, но она знала, что здесь так принято, а ей нужно было срочно занять руки. В голове стоял случайно замеченный Саша и его взгляд — такой странный, чужой. Он смотрел на неё, как посторонний, и в его пристальном взгляде она не могла разобрать, с каким настроением этот парень наблюдает за ней. Лена словно не узнала его, и испугалась столь сосредоточенного внимания.

Женщина разобрала всю упаковку пелёнок, прежде чем её руки перестали дрожать, а уши гореть. Услышав голоса своих детей, она оглянулась. Ветврач вышла из операционной. Саша сидел на корточках рядом с сестрой, ползавшей перед Блэком на коленях, а пёс кусал резиновую игрушку в её руках. Играет... Скоро поправится. Теперь главное — беречь швы.

— Галина Ивановна, нам, пожалуй, нужен воротник, — сказала Лена, кивая на витрину с пластиковыми воронками на липучках, — а то разгрызёт швы раньше времени.

— Лен, бери мой, бесплатно. На время, конечно. Я нашей Люсьене покупала, теперь в аренду сдаю, — улыбается врач, — Блэку как раз подойдёт. Здесь-то он послушный, а дома освоится, и может, конечно, разлизать... Бери.

— Спасибо, — Лена украдкой взглянула на сына. Он слушал их разговор, поглядывая на мать, но ничего особенного она в его лице уже не заметила.

"Показалось, может," — мельком подумала она, и начала собирать собаку в путешествие до дома.

Отец встретил их, на удивление, тепло: приготовил ужин, прибрался, суетился вокруг... На плите чайник, на лице улыбка... Лена почувствовала подвох, но размышлять об этом было некогда.

Подстилку Блэка решили переложить в большую комнату, к дивану, чтобы ночью Лена могла бы быстро отреагировать на его скулёж.

— Значит, ты теперь ночуешь на диване? — уточнил муж.

— Да, так удобнее.

— Что там ваша полиция?

— Пока молчат.

Женщина сделала псу перевязку, дети сидели рядом. Саша подавал мазь, перекись, салфетки, а Лиса отвлекала Блэка, удерживая его голову в своих руках.

— Как там кошка? — снова подал голос мужчина.

— Лучше. Есть начала самостоятельно. Раны затягиваются. Правда, пришлось, всё-таки, резать живот — загноились железы, но ей однозначно лучше.

— У неё ведь тоже задняя лапа пострадала?

— Да, задняя. Только она со своим порезом ещё сколько бегала... Пока непонятно, как она будет ходить, как сильно будет хромать — лапа совсем тонкая.

— Ну, бог даст, поправится. Может, хромать и будет, но главное — жива.

— Откуда столько беспокойства о бездомной кошке? — закончив с псом, спросила Лена. Муж смутился.

— Не знаю... Волнуюсь за вас.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Уколы сейчас будешь делать?

Женщина взглянула на время.

— Нет, через полтора часа.

— Тогда пойдём ужинать. Вы же сегодня не обедали.

— Ты откуда знаешь?

— Мне Саша написал, что вы за Блэком поехали.

— Ах, Саша... Ну да...

— Тебе это неприятно?

— Нет, что ты. Я, вот, не додумалась тебе сообщить.

— Ты никогда не додумываешься.

— Мне некогда.

— Конечно. Я понимаю.

Лена испытала острый, даже пронзительный, укол совести: действительно, она никогда не сказывается мужу — куда пошла, чем занята, какие планы... А от детей, к слову, требует отчётности. Вот Саша и отчитался. Когда она перестала говорить об этом с мужем?

Сели за стол. Мужчина был внимателен к каждому, не позволяя жене "подпрыгивать" из-за стола:

— Да ешь ты спокойно, я ведь есть. Сейчас всё подам.

Такое его поведение не было естественным, и потому напрягало. После ужина он взялся мыть посуду, а Лена, пользуясь случаем, помчалась в душ. Потом, пока делала собаке уколы, собирала обед на завтра, застилала диван — дети легли спать. Лена удивилась, что сын завалился на боковую так рано — обычно он не гасит монитор до часу. Она же не знала, что прошлую ночь он не спал совсем, изучая материалы по волонтёрам и догхантерам.

Муж подошёл сзади и недвусмысленно обнял супругу, пустив свои руки в путешествие по её телу. Она замерла на секунду, потом резко вывернулась из его объятий, и села на диван. Взгляд её стал злым, а голос насмешливым:

— Я-то думаю, что это в тебе человек проснулся? И встретил, и приготовил, и про кошку вспомнил, и с детьми за столом пообщался — а у тебя колокольчики звенят...

Мужчина раздражённо прошёлся по комнате.

— Лен, не начинай. В кои-то веки, свободный вечер...

— Вот именно. И ты думаешь, что я, дорвавшись до постели, в свой "в кои-то веки свободный" вечер, брошусь на твой дражайший член? Прости, дорогой, но я попытаюсь поспать, если Блэк позволит.

— Знаешь, мне кажется, я тебе уже давно не нужен...

— Аналогичные ощущения. Ты меня встречаешь без скандала раз в месяц, когда трусы у тебя дымятся, а в остальное время, я у тебя срань, которой плевать на семью.

— Так и есть!

— Что ж сегодня-то поменялось?

— Попытался вспомнить, что ты не только волонтёрша, но и жена!

— И поэтому приготовил ужин?

— Да!

— Так вот, милый. Если бы ты чаще вспоминал, что я твоя жена, и готовил бы, был бы отзывчивым с детьми, был бы вежливым и хозяйственным, вместо того, чтобы сидеть за компом или валяться с книжкой, я бы регулярнее высыпалась, меньше уставала, и у меня были бы силы и настроение на твои сексуальные притязания. А получить возможность раз принять душ и вовремя лечь спать — "за палочку'' — унизительно.

— То есть, это я должен месяц, пока ты бегаешь за кошками, торчать у плиты, сюсюкать с детьми и пылесосить — "за палочку"... Это не унизительно?!

— Если ты, в принципе, проявляешь заботу только ради этого, то вся наша совместная жизнь — сплошное унижение!

— Ты чушь несёшь!

— А ты мне её предлагаешь!

Муж, обидевшись, ушёл в комнату. Лена погладила пса, и заплакала. Его непонимание — хуже всего. Не пса, конечно, мужа. Когда ему что-то нужно, он реально превращается в любящего мужа и внимательного отца, знает, что спросить, умеет позаботиться... Но едва получит, что хочет — возвращается в своё привычное недовольство. Из-за этого, каждая близость с ним превращается в какую-то долбанную сделку, а это не возбуждает. Вот так — Лена его не хочет. До отвращения.

Когда же всё это началось? Когда муж перестал её замечать так просто? Когда сама Лена перестала вникать в его чувства, уверившись, что их нет?

Тогда же, когда начала уходить из дома. Именно тогда она нашла отдушину в волонтёрстве. Здесь она всегда нужна, важна и полезна. Смогла помочь — молодец, не смогла — ничего страшного, в другой раз... Она потому и старается на максимум, потому что никто не требует даже малого. А мужу мало всегда.

Раньше она уходила два раза в неделю, часа на три, и каждый раз получала скандал — то ужин не готов к приходу короля, то уроки не сделала с детьми, то устала и не даёт в постели, а то собрание в школе пропустила — учителя пишут замечания. И каждый раз она возмущалась в ответ: а ты не отец?! Ты не можешь приготовить ужин, сделать уроки, сходить на собрание? Ответ один: я зарабатываю. Лена возмутилась ещё больше — она же тоже зарабатывает. Тогда благоверный выставил условие, что она должна заниматься благотворительностью вместо работы. Хочешь заботиться о ком-то, кроме семьи, делай это без ущерба для близких. Она согласилась. Согласилась, хотя никак не могла взять в толк — почему она не имеет права провести вечер так, как она сама хочет?... Переписалась на утренние дежурства, стала сидеть дома по вечерам, встречая детей из школы. Полгода она жила для удовлетворения мужа: горячий завтрак дома, обед с собой, накрытый ужин к приходу господина; успеваемость детей выросла и порядок в доме, кажется, не нарушался, а не наводился; стоило милому намекнуть, как супруга была в его постели, послушная и ласковая... Кстати, намёки его, первое время, были чуть ли не ежедневными, но через месяц он стал намекать реже, а через два и вовсе сдулся. К концу этого полугода ему уже не надо было ни секса, ни ужинов — ему не хватало денег. Оказывается, коммуналка стоит дороже тех трёх тысяч, что он ежемесячно скидывал жене на карту, школа требует чаще, чем он мог предположить, дети обедают в школах за деньги каждый день, и растут быстрее цен на трусы... А Ленке за эти шесть месяцев так осточертел этот ноющий мужик — весь, и в постели — в частности, что она только однажды огрызнулась:

— Это не с тебя много спрашивают, это ты мало зарабатываешь!

Вот тогда она, не спросив, пошла на медосмотр и вышла на работу. Впервые, она не спрашивала ни разрешения, ни согласия у того, кто использовал её для удобства, тоже ни разу не спросив. Она работала полный день, дважды в неделю уходя на дежурства в приют для животных. Недовольство мужа росло, а она молчала. Дети, уставшие от пристального внимания матери за эти полгода, почуяли свободу, и не желали её упускать, огрызаясь на попытки матери узнать, как дела. Сердитый папаша не лез в их жизнь, и всех это устраивало, а заботливая мамочка вязалась перманентно, и дети усиленно держали дистанцию, кусая в самое больное: пойди, у кошек своих спроси.

Постепенно, её дежурства стали чаще, а потом и дольше, не смотря на работу. Плюс нагрузка в клинике, поиск животных, отлов... Лена бывала дома всё реже и реже. Счастья это никому не приносило, но зато она уже не чувствовала себя мужниной писькой, требующей содержания. Этот период своего домохозяйства она вспоминала с откровенным отвращением.

Через год муж вырос в должности. Через два начал зарабатывать столько, что его больше не беспокоили цены на трусы и коммуналку, но, едва он заикнулся, что Ленка может больше не работать, она злобно уточнила:

— Тебе больше не нужны мои доходы, ты это хочешь сказать? Или ты готов, наконец, оплачивать приживалку, сосущую тебе по пятницам?

Он опешил и заорал:

— Да ничего мне от тебя не нужно!

— Вот и хорошо. Запомни. Ты сам это сказал.

Так Лена начала закупать корма в приют и оплачивать счета в клинике Галины Ивановны. На себя она не брала у мужа ни копейки, принципиально. Всё, от прокладок до сапог, покупала на свои. Прогулки с детьми, походы в парк или кафе, она могла себе позволить время от времени. Иногда отец давал деньги детям, чтобы сходили куда-нибудь, и они несли эти сокровища матери: давай сходим! Она всегда откликалась. Научившись не навязываться, она не замкнулась на себе: если нужна детям, то всегда рядом, но они звали всё реже. Если раньше полуночные задушевные разговоры с Сашей случались по три раза в месяц, то теперь он уже полгода к ней не подходит. Вырос. Теперь Алиса иногда разговаривает, но не часто. У неё уже нет того понятия маминой доступности, которое застал Санька. Она со своими разговорами чаще обращалась к брату. Добрый, сильный, покладистый — он даже про месячные мог с ней поговорить. А что? Когда-то он спросил у мамы, она всё ему рассказала. И что, что мальчик? Учатся теперь все вместе, всякое случается. Пусть лучше знает, и поможет однокласснице, чем стоит дебилом, глаза вылупив. В случае, когда вопрос казался Алисе слишком личным, она задавала его на форуме. Брат сам её там зарегистрировал — ему одноклассницы рассказали. Там есть психологи, гинекологи, а участницам форума, номинально, от 14 до 50 лет. По факту, конечно, ни Алиса, ни многие девочки-участницы, не достигли этого возраста. На форуме было много всяких обсуждений, и не только о болезнях и сексе, но и о психологии, кулинарии, бытовым лайфхакам... Про косметику, всякие религии, одежду и аксессуары... А одна тётка выкладывала пошаговые инструкции — как починить чайник или розетку, что значит "вырубило пробки", как зарегаться в сервисах водоканала, как передать показания счётчиков, куда обращаться при утере паспорта... Классная тётка, с юмором. Алиса все её статьи и видео пересмотрела.

Конечно, зачем Ленка дома? Пожрать — готовое закажут, поговорить — интернет есть... Только мужу — потрахаться. Что ж, он теперь мужик обеспеченный, он и это может заказать. Зачем ему вообще Ленка? Вот психанёт и разведётся...

А и разводись. Ленка принесёт в суд справку о доходах, и заявит, что готова всё имущество оставить мужу, вместе с детьми. Так и начнётся её одинокая старость. Она не против. Снимет дешёвую квартирку в "деревяшке", на окраине, и будет брать собак и кошек на передержку. И помрёт в нищете, по дороге от работы до приюта. И что? Все там будем. Если дети общаться захотят — будут, где бы она ни жила, а если не захотят, так из соседней комнаты не выйдут, это уж проверено. Обеспечивает их, всё равно, отец. Так что, Ленка развода не боится.

Дни шли своим чередом. На аллею вышла пара — молодой плечистый парень и высокая девица с ним, с йорком на руках. Им настречу шёл мужчина с молодым леонбергером.

— Пусти мальчика, пусть побегает, — сказал парень своей подруге.

— Мась, может не надо? Тут, вон, собака...

— Анжела, пусти пацана побегать!

— Ладно.

Девушка поставила йорка на землю, и он весело помчался знакомиться с собачкой. Мужик с леонбергером взял своего пса за ошейник.

— Ребят, отзовите свою собаку, — окликнул он пару.

— Да он не укусит! — безмятежно отозвался парень.

Мужик посмотрел на него пристально, долго... Йорк заскакал промеж лап большого кобеля, и тот заметно занервничал. Он, конечно, в наморднике, но если попытается цапнуть от души, то может и носом перешибить хребет малышу.

— Ребята, я серьёзно прошу: отзовите собаку. Пожалуйста.

— Да ладно, мужик, пусть поздороваются, чё те жалко-то?!

Леон задёргался — йорк, играя и подпрыгивая, сновал у него под самым животом, нервируя собаку. Мужик попытался ногой отогнать мелкого пёселя, но тот ловко уворачивался. Наконец, он наступил леонбергеру на лапу, тот отпрыгнул, но будучи ограниченным в движениях из-за натянутого хозяином ошейника, неловко приземлился передней лапой прямо на крестец йорка. Малыш истошно завизжал и посеменил к "родителям". Девица запричитала, хватая псына на руки. Парень возмутился:

— Слышь, мужик, пса своего держи при себе, да?!

— Я тебе сказал, отзови собаку! Не доходит?!

— А ты не хами, дядя!...

Девушка повисла на своём спутнике:

— Мася, не надо! Мася, поехали в больницу! Вдруг он совсем сломался!

— Да ты дура, что ли?! Чему там ломаться?! Иди в машину.

— Мася, так ты закрыл машину-то... Пойдём.

Оглядываясь на мужика с леонбергером, парочка ушла. Леон смотрел на хозяина вопросительно, а хозяин на него — недоумённо.

— Видал дебилов? — спросил он, и пёс наклонил голову на бок, — вот и я таких ещё не видал...

6

Блэк быстро поправлялся. Справки о расходах на его лечение Лена бережно хранила в сумке, и не зря. Злоумышленников, закопавших стёкла на собачьей площадке нашли по камерам видеонаблюдения. Решающими оказались кадры, случайно снятые машиной инкассаторов, забиравших выручку из ночного магазина поздно вечером: они зафиксировали преступников детально, даже лица видно. Мужчина, 34х лет с сообщником — восьмилетним сыном. Мальчик нёс колючую проволоку, прикрыв её картоном, чтобы не ободраться самому. На кадрах видно, что ему тяжело, и он очень нервничает. Мальчик рассказал, что папа часто говорит о ненависти к животным, а на загородном участке ставит капканы на кошек и собак. Если поймает кого, рубит им головы. В приватной папке фотографий, в социальных сетях, у мужчины обнаружили доказательства его живодёрской деятельности. Фотографировала жена, мать мальчика. Она утверждала, что боялась мужа, а потому не пыталась его остановить.

Сам мужчина настаивал на незначительности своих преступлений — это, всего лишь, кошки и шавки, они бездомные, никому не принадлежат, а значит, он может делать с ними, что угодно. А если у кого в округе потерялась какая живность, то сами виноваты — следить надо лучше за своим имуществом. А сына приучает к жестокости, чтобы не был такой же нюней, как родня жены — там конченные зоошизики: у них эти блохастые твари прямо по столам бегают. И жене дай волю, она таких же заведёт.

— Бродячие животные принадлежат муниципалитету, — строго заявил прокурор на засединии суда, — А на собачьей площадке собаки не были бездомными. Вы нанесли урон заведомо домашним животным, с умыслом пробравшись на место их выгула.

— Ну и что? — осклабился мужик, — давай, я штраф заплачу. Сколько стоит пара баб, рыдающих над своим шавлом?

— От ста до трёхсот тысяч рублей.

— Сколько??? — опешил подсудимый, — Я на три ещё согласен, но триста?!

Прокурор ответить не успел — судья призвала к порядку, заявив, что заседание — не место для торгов. Обвинение было вынесено по совокупности двух статей — 245, часть 2, и 150 УК РФ: жестокое обращение с животными, с применением садистских методов, и вовлечение несовершеннолетнего в преступную деятельность. В итоге его посадили на 3 года, обязав выплатить моральный ущерб пострадавшим детям, и оплатить лечение собак.

Жена живодёра рыдала так, что ребёнка с ней не отпустили. Хоть она и проходила по делу, как свидетель, но у инспекторов остались вопросы к её родительской состоятельности, и из зала мальчика увели представители опеки. Однако, мать была так расстроена приговором, что даже не попрощалась с сыном, отмахнувшись от него.

Лена с детьми были на том заседании, и снова взгляд сына стал чужим и непонятным, в какой-то момент. "Не показалось," — мысленно констатировала женщина, наблюдая за юношей.

Вышагивая по вестибюлю, Алиса торжествовала победу:

— Вот! И нашли! И посадили! И пусть папа утрётся! Есть справедливость в этом мире, даже если мир жесток!

Какой-то мужчина в очках, лет 50и, остановился и тронул девочку за плечо:

— Ты считаешь справедливым, отнять три года нормальной жизни у семьи, из-за царапины у собаки?

Алиса растерялась. Саша загородил её собой, глядя на мужчину с вызовом:

— А Вы считаете нормальной жизнь семьи, где кошкам рубят головы на глазах у ребёнка?!

— А по сути своей, кошка от курицы не особо отличается, а им головы при детях рубят испокон веков и ничего!

— Вопросы пропитания и милосердия — разные вопросы! — возмутилась Лена, в свою очередь загораживая сына от незнакомца, — Учитесь отличать охотников от браконьеров, фермеров от живодёров!

— Ну... Завелась, истеричка... — пробормотал мужчина, и пошёл прочь.

Алиса растерянно глядела на мать:

— Мам, чего он?

— Лис, он сам — латентный живодёр! А может, и не латентный, кто его знает... Ты всё правильно сказала. И пусть папа утрётся.

— Саша, а ты как считаешь? — брат был для девочки главным авторитетом.

— Лиса, мы всё сделали правильно, — увлекая сестру к выходу, уверенно заявил он, — таких, как он, сажать и надо. Я рад, что он не отделался штрафом. Это трындец — творить такое, и внушать ребёнку, что живодёрство — это норма! Капканы, яды, топоры, "колючка" — это не детство. В данном случае, дело даже не в собаках, понимаешь?

— А если бы не этот мальчик? Если бы он жил один, тогда что — несправедливо?

— Справедливо.

— Почему? Это же царапина у собаки... А курам реально головы рубят, так и есть. И свиней режут. И хоть бы хны.

— Потому что кур и свиней для того и разводят. Это — работа и пропитание. А питомцы — это хобби... Это смысл в буднях, привязанность, наполнение жизни заботой о ком-то, повод подружиться... Питомцы — для души. И рубить им головы — издевательство. Это как... Я не знаю... Взрывать горно-лыжные курорты и бисерные фабрики. Как сжигать тюльпаны и расстреливать бабочек. Это глупая жестокость! Такого не должно быть, нигде и никогда! Три года — это ещё мало! Безответственным хозяевам надо столько же давать, за каждое брошенное животное... Вот, если бы папа сейчас взял, и вывез бы Блэка в лес, привязал бы к дереву, и оставил умирать — ты бы смирилась с тем, что он понесёт наказание, или бы оправдывала его в суде, рассказывая, какой он хороший?

— Папа такого не сделает!

— А если бы? То что?

— Смирилась бы, — подумав, соглашается Алиса, — может, я бы его и навещала, но оправдывать бы не стала.

— Вот и я бы не стал. Нельзя такое оправдывать.

Они шли по улице. Лена слушала детей и молчала. Их беседа оказалась для неё полной неожиданностью. Хорошо, что папа их не слышит.

После семейной прогулки с хромающим Блэком, дети делились с отцом подробностями судебного процесса. Лена молчала, а он неопределённо хмыкал и ухмылялся, но на Алисино: "И нашли, и посадили!" — он, как давешний мужик в вестибюле суда, спросил:

— И чему ты радуешься? Тому, что человека кинули за решётку на три года? Это почти четверть твоей жизни, ты подумай!

— А ты считаешь, что мы зря написали заявление?

— Алиса, посмотри на Блэка — хромает, да, но он бегает уже! Ест, гуляет, играет, радуется жизни... Ему вообще по фигу все эти тёрки! Он уже всё забыл! Всё же позади! И за что мужика упекли на три года?!

— Пап, он живодёр! И учит плохому маленького сына!

— Да уж так и научил! Что, он брал кота, топор, и вручал сыну — на, руби?! Ни за что не поверю! Ни один папаша такого не сделает! Ерунда всё это!

— То есть, по-твоему, надо было погрозить ему пальчиком и отпустить? — спросил Саша.

Отец взглянул на него, и оторопел. Лена тоже посмотрела на сына — снова тот, чужой взгляд постороннего парня. Она перевела взор на мужа, тот явно был растерян, и спорить с подростком не захотел, резко сбавив тон:

— Ну, не погрозить... Но надо понимать, не человека же он покалечил! Случился инцидент, в котором пострадали две собаки, по глупости человеческой... Так ведь и сам человек пострадал — все полезли в его жизнь, копаются в ней, обсуждают публично...

Тут уже у Лены сдали нервы.

— То есть, собака — жертва живодёра, а живодёр — жертва правосудия? А что же — твои дети? Они не пострадали? Безмятежная прогулка твоей маленькой дочери закончилась кровью, стёклами, слезами... Твой сын таскал раненую собаку на руках, и никто, кроме одного святого таксиста, ему не помог. Это тоже ерунда? Один живодёр взращивает другого, и это надо просто списать со счетов? Надо посочувствовать больному ублюдку, и не лезть в его личную жизнь?

— Лен, ну три года! За задрипанную кошку и раненую дворнягу! Да если бы на том стекле Алиска ободралась, я бы ему лично яица на голову натянул! Если бы Блэк был какой-нибудь акита-ину за пол-ляма, тоже! Но три года за дворняжку, которая даже не сдохла — это борщ!

Алиса, плача, отстранилась от матери и крикнула:

— Ты мудак!

Тут же она бросилась в Сашину комнату. Всегда, ссорясь с родителями, они укрывалась там — знала, что брат никого не впустит, а с ней родители считаться не станут.

Саша проводил сестру взглядом, и сказал отцу:

— Я с ней согласен.

Не получив ответа, он ушёл за девочкой. Лена смотрела на мужа, и не понимала, что чувствует. Обиду? Злость? Ей странно, что у них с этим ослом, могли получиться такие замечательные дети... Не говоря ни слова, она пошла в большую комнату. Муж бросил ей в спину:

— Сама зоошизичка, и детей такими делаешь!

Она обернулась в дверях, ответила спокойно:

— Хоть кем, лишь бы не такими равнодушными идиотами, как ты. Из-за таких, как ты, существует дискриминация — этих насиловать можно, а тех не надо бы, этим можно убивать, а тем и слова сказать нельзя. За дворнягу много, за акита-ину мало... И из-за таких, как ты, совершаются тысячи преступлений, потому что ты промолчишь.

— Ну давай, расскажи, как я развязал войну в Ираке... — скептически усмехнулся муж.

— Не ты развязал. Но ты об этом шутишь. Считаешь, война в Ираке — это смешно?

Мужчина промолчал, и Лена ушла в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

Утром отец не перевёл детям денег на обеды и проезд. Сказал Алисе:

— Что ж ты, принцесса, до мудацких грошей опускаешься? У тебя есть благородная мать и чудесный пёс. Уж как-нибудь... Прокормитесь и прогуляетесь.

Девочка вопросительно уставилась на мать, та пожала плечами.

— Дети, сейчас вы наблюдаете типичную месть мелочного обиженца. Собирайтесь. Нам надо выйти пораньше.

Морозец обжигал лица, ветер был слабым, но пробирал до костей. Втроём они пересекли два двора и вышли к стоянке автомобилей.

— О, на ловца и зверь бежит! — воскликнула Лена, подходя к мужчине, укладывавшему сумку в багажник.

— О, Ленка, привет! И сорванцы с тобой? Здорово, молодая гвардия!

— Здрасте, дядь Лёня.

— Лёнь, а я к тебе иду. Мне срочно надо денег. Лучше на карту.

— Сколько?

— Два по пятьсот — тысячу. Ребёнкам на проезд и обеды.

Дядя Лёня достал телефон и открыл приложение.

— Лёнь, я верну через неделю.

— Даже не вздумай. Три перевёл. Пусть будет вам подарком на грядущий новый год.

— Лёнь, ты же знаешь, мы не бедствуем — я работаю, муж зарабатывает... Я верну.

— Забудь, я сказал. Дети — это святое. Лучше забегайте на чай. В соседнем дворе живём, а увидеться никак не можем... Я в субботу весь день дома. До полуночи можете смело заходить. А? Ребятня? Проведаете старика?

— Проведаем, — улыбнулся Саня.

— Только Вы не старик, — добавила Алиса, — Вы ещё очень даже молодой.

— Спасибо, солнышко. Заходи в субботу, я тебе фотографии покажу, где был молодым.

— А с Блэком можно?

— Конечно! Хоть с целым питомником! Я вам всегда рад.

— Спасибо, Лёнь. Мы побежим.

— В субботу жду!


— Вот для чужого мужика, мы — святое, а для папы — прогуляетесь, — сердито сказала Алиса.

— А ты чужого мужика мудаком не обзывала, — заметил Саша.

— А чужой мужик и не оправдывал бы живодёра. Да, мама?

— Этот бы не оправдывал. Этот догхантеров на дух не переносит.

— А это его лабрадора отравили в парке? — припомнил Саня.

— Его сына.

— И догхантера не нашли?

— Кто говорит, что не нашли, кто говорит, что Лёня с сыном нашли, поэтому отравления прекратились... По крайней мере, суда не было. Но Лёня — мой лучший друг. Мы дружим ещё со школы, хоть он и старше.

— Классно, наверно, дружить вот так — годами.

— Годами, семьями, собаками, увлечениями... Да, Лис, классно. Жалко, мало таких друзей остаётся со временем.

— А мы пойдём к нему в субботу?

— Можно и сходить.

В обед папа получил уведомление на телефон об открытии дела об алиментах. Сказать, что он был шокирован, это скромно промолчать, но Лена, по обыкновенно, не брала трубку, и ему некуда было выплеснуть свои эмоции. К вечеру он так устал от собственных мыслей, что даже орать не хотелось.
Вернувшись домой, он не обнаружил ужина. Дети сидели по комнатам.

— Вы ели?

— Да. Мама забрала нас после уроков, и мы ходили в столовую.

— А обедали?

— Да, в школе.

— А где мать?

— В приюте, у неё дежурство.

— Ясно.

Дети погуляли с собакой и легли спать, а он терпеливо ждал. Она пришла за полночь.

— Объяснись, — встретил он супругу.

— Что тебе непонятно?

— Ты понимаешь, что на работе все будут это обсуждать — я, женатый человек, плачу алименты на своих детей?! Это же в бухгалтерию пойдёт!

— И что? Тебя не волнует, как твои дети доберутся до школы, что будут есть, но тебе важно, что скажут в бухгалтерии?

— Они должны понимать хоть какие-то границы!

— А ты не должен?

— Должен что?! Отчитываться перед двумя сопляками и терпеть их оскорбления?!

— Они ждут защиты от тебя. А ты обесцениваешь их переживания, оправдывая плохого человека; внушаешь им, что мир жестокий, что борьба за жизнь и здоровье не имеет смысла... Какой реакции ты ждёшь?

— Они обязаны меня уважать!

— Ты обязан их обеспечивать. Попрекать семью базой — низко. За это не уважают.

— Отзови заявление!

— Извинись перед детьми.

— Отзови заявление! Если дело дойдёт до бухгалтерии, я стану посмешищем!

— Ты уже посмешище.

На следующий день, вечером, всю семью ждал горячий ужин, а сияющий отец приготовил детям подарки.

— У нас новый год раньше времени? — настороженно спросила Алиса.

— Нет. Я хотел извиниться, — муж мучительно краснел и старался не смотреть на жену, — Я так горжусь вами, ребята, что не сразу это осознал... Да не стойте истуканами, давайте за стол! Я тут приготовил всякого...

Вымыв руки и переглядываясь, дети сели за стол, а Лена осталась стоять у дверей, наблюдая.

— Ребята, я был не прав. Вы столько пережили — стресс, волнение... Спасли Блэка, не дали ему истечь кровью... Да, я думаю, что без полиции можно было обойтись. Ваша мать думает иначе. Ну, на то и даны вам два родителя, чтобы у вас был выбор. Вы спасли собаку, дошли до суда, вытрясли компенсацию — это всё так по-взрослому, что я даже растерялся, я не привык, что вы уже не малыши... Я предлагаю забыть о вчерашней ссоре. Просто вычеркнем её из памяти, и всё. А чтобы пилюля вчерашних обид была проглочена с удовольствием, я решил отметить ваш героизм подарками. Поедите и забирайте.

Алиса получила долгожданный большой набор декоративной косметики. Визгу было! Она бросилась обнимать отца — наивная детская непосредственность. А Саша получил очки виртуальной реальности. Шок, конечно, но парень пережил его легко и мгновенно. Девочка убежала в комнату — фотографировать и хвастаться подружкам, раскрасневшийся папа, взяв "заслуженную" бутылку пива, ушёл в комнату, к компьютеру — миссия выполнена. Лена с Сашей остались вдвоём.

— Ты не очень-то рад, — заметила мать.

— Я не так наивен, как Алиса. Ты же понимаешь, что очень скоро выявится какой-нибудь подвох: или эти вещи краденые, и мы должны их вернуть, или взяты в кредит, платежи за который будут вычитаться с наших карманных денег...

Лена засмеялась:

— Хорошо ты знаешь своего отца!

— Хотелось бы скрыть эти знания от Алисы, она в него ещё пока верит.

— Верит. Но он же сам спалится.

— По любому... А жалко её.

— Се ля ви.

Саня был прав. Уже на следующий день Алиса безутешно рыдала, потому что краситься ей папа разрешил только дома. Ни в школу, ни на прогулку макияж наносить нельзя, ни чуть-чуть, ни разочек, ни только глазки немножко — до 16 лет. А очками Саша может пользоваться только при условии отличной успеваемости.

— Продай их сразу. Или сдай обратно в магазин, я их даже не распечатывал, — спокойно ответил сын на условие отца.

— Это должно мотивировать тебя на учёбу! — возмутился тот.

— Это мотивирует меня на размышления, папа. Но свои умозаключения я оставлю при себе, до тех пор, пока финансово от тебя завишу.

— Разумный мальчик.

— В мать пошёл.

Лена отозвала заявление, и они с мужем больше не говорили об этом, но оба помнили, особенно муж. Лену удивляло, как сильно, оказывается, он зависит от чужого мнения, а он, тем временем, был невероятно раздосадован, сознавая, что у неё есть теперь рычаг давления на него. Он сознался в своей слабости, и злился. Лена не угрожала и не ставила условий, но сам факт, что она знает и может, а он знает, что она знает, и она знает, что он знает... Короче, чувствовал он себя голым и уязвимым, а "одеться" и защититься не мог. Почему-то вспомнился свой юношеский стыд... Сколько ему тогда было? Лет 11-12. Он чем-то заболел, его увезли в больницу, на ночь глядя, и в полутёмной процедурной, медсестра велела ему снять штаны, чтобы сделать укол. И он стоял, ссутулясь, держась за резинку трусов, и чем дольше стоял, тем глупее себя чувствовал, и тем стыднее ему становилось. Он видел растущее раздражение молодой красивой усталой девушки, понимал, что она таких, как у него, задниц видит в этом кабинете по тридцать штук на дню, и стыдился своей зажатости, но робел ещё больше. Это так глупо, что он старался никогда об этом не вспоминать, но теперь, вот, вспомнил. Да так отчётливо. Только его шизанутая супруга могла, невзначай, растрясти его память. И кабы, что путное вытрясла, а то — медсестру с уколом.

Лена о переживаниях мужа ничего не знала, и манипулировать им не собиралась. Ей даже в голову не пришло, что мужа можно шантажировать алиментами. Она просто подала заявление, чтобы оградить детей от его самодурства, но он дал понять, что это — не выход, и что больше он детей без оплаты проезда не оставит, ну и всё — закрыли тему.

Вообще, шантажировать кого-то хочется, если этот кто-то что-то вожделенное тебе может дать, но не хочет. А у её мужа нет ничего вожделенного для неё. Ей не хотелось ни о чём его просить, и не хотелось ничего требовать... Просто муж. Иногда назойливый, глупый, скучный... Раньше чаще бывал заботливым, добрым, весёлым... Когда дети были маленькими. Когда он сам был моложе и активнее. Когда она предлагала игры и прогулки, а он поддерживал её, и дети на нём висели, и все смеялись. А теперь, всё иначе.

Алиса уревелась до рвоты, и в школу не пошла. Опухшая, подавленная, она жаловалась на головную боль. Лена дала ей таблетку обезбола и оставила лежать в затемнённой комнате.

"А потом отец будет возмущаться, что дочь на него огрызается, не доверяет, не слушается, и ведёт себя так, словно он чужой. А самое  грустное, он даже не поймёт, почему их отношения пошли по бороде, — размышляла Лена по пути на работу, — как и наши с ним отношения. Ведь даже я не понимаю, почему они пошли по бороде... Женились счастливыми, а живём, как соседи."

Помещение сборщиков было проходным и находилось возле дебаркадера. Ленка, опоздав немного, разбирала последние заявки, когда замдиректора обходила служебные помещения.

— Девочки! Хоть вы-то чек-листы заполняйте! Рядом же сидите! — страдальческим голосом воскликнула она, обращаясь, судя по всему, к Лене. Больше ж не было никого, — десятое число, а лист пустой!

— Что, никто не прибирает? — съязвила Ленка.

— По чек-листу — нет! И мусор не выносят!

— Ладно, сейчас всё вынесем, за все десять дней, — улыбнулась сборщица.

— Спасибо. И поглядывайте иногда, а то, как проверка, так засада... А мальчики здесь, грузчики — один слепой, второй безграмотный — некому заполнять.

— Ладно, хорошо.

Волонтёрша собрала заявки, и пошла в зал, мысленно матерясь: одна из заявок висела с самого утра, но никто её, благоразумно, в работу не взял — адресок знакомый. Мужик, заказывает доставку на этот адрес каждые два дня, и капризный, как больной ребёнок. Чуть не на каждую доставку строчит жалобы. Лена вынула рабочий телефон — с этим козлом нужно обсудить каждый пункт, заказы с ним приходится собирать "на телефоне", и даже это не будет гарантией его довольства.

"Когда-нибудь мой муж станет таким же, — подумала Лена, набирая номер, — зажрётся окончательно, и начнёт с жиру беситься. Как мы с ним жить будем?"...

— Здравствуйте, я Вас беспокою по поводу заказа. Позвольте уточнить, яблочки желаете Рэд Голд или Голден?

— Здрасьте. Сами разобраться не можете? Я же указал Голден, полтора кило!

— То есть, желаете полтора кило зелёных яблочек?

— Да почему зелёных-то?! Вы там укуренные все, или что?! Красные мне нужны! А зелень эту кислую жрите сами!

— Хорошо. Давайте уточним, Вы желаете полтора килограмма красных яблочек Рэд Голд?

— Сфотографируйте мне их.

— Вам удобно будет переключиться на видео-звонок?

— Нормально... Только сами перезванивайте.

— Одну минуту.

День начинался многообещающе.

На обеде Лена просматривала сообщения в соцсетях. В хорошие руки пристраивается ретривер восьми лет, под кураторством знакомой девочки. Ленка написала ей, узнать историю собаки — не тот ли это ретривер, которого ей тётка предлагала забрать. Тот самый. Суки же... Подавиться-то они не могут своим наследством, твари... Сплавили с ошейником, поводком и пачкой сухого корма. Обещали оплачивать передержку, адрес даже оставили. Только на телефон больше не отвечают, а по адресу бригада ремонт делает, под присмотром риелтора. Вот и вся ответственность.

Нескольких потеряшек ищут, пару нашли. Ещё новость — одна сбитая собака на дороге. По сбитышу Ленка тоже написала куратору — узнать, в какую клинику её определили, насколько тяжёлое состояние, но ответ получить не успела — обед кончился.

На стажировку привели мальчика.

— Лен, познакомь бойца с нашими буднями. Зовут Костя, 23 года. Работайте.

Лена привычно инструктировала новенького, но тот не слушал: листал переписки в телефоне. Другие сотрудники поглядывали с интересом, но Лена их взгляды игнорировала — ей какое дело? Велели ознакомить — она знакомит. А уж за усвоение информации новичком она ответственности не несёт. Рассказав всё, что относилось к делу, она дала Косте небольшую заявку — в самостоятельную работу.

— С тобой сходить? — уточнила она.

— Нет, не надо, — парень, наконец, убрал свой телефон, и с тележкой потерялся в отделах супермаркета.

— Ну, как он? — подошла заведующая интернет-магазином, отвечающим за сборку заказов.

— Пока не знаю. Первое впечатление не очень, сейчас второе сложится, — Лена взглянула на часы, — четыре минуты ходит. Поглядим, за сколько уложится.

Буквально через минуту, Костя вырулил из отдела охлаждёнки и подошёл к ним.

— Пойдём оформлять? — спросил он. Женщины переглянулись. Лена ещё раз глянула на часы.

— Ну, пойдём. Сверим заодно.

Заведующая, из любопытства, пошла с ними. Покупки были собраны идеально. Костя расписался, где положено, взял следующую заявку, и скрылся в зале.

— А он хорош, — сказала заведующая.

— И то верно.

В пять вечера уточнили график: новичка всё устраивает, он согласен работать с обеда до закрытия, четыре дня в неделю.

— Ты уже работал на заказах? — спросила довольная заведующая.

— Нет. А что? — парень уже снова листал новости.

— Хорошо справляешься. Я думала, у тебя есть опыт.

— У меня есть две бабки, одна из них с деменцией, и двоюродный дед — он из дома не выходит. А я — единственный любящий внук. Так что, да — опыт есть. Я сто раз проходил "не то молоко", "лучше две маленькие, чем одну большую"  и "картошку крупную не бери — она раковая"...

— Ты сегодня до конца?

— Да, можно.

— Хорошо. Так и запишем: заступил с сегодняшнего дня.

А Лена работала с утра, по пятидневке. Иногда брала подработки. Особенно перед днями рождения детей — копила на подарки. Мужу не копила. Покупала, по случаю, какую-нибудь ерунду, типа кружки или рубашки.

А когда-то старалась для него. Из года в год ломала голову, подслушивала намёки, задавала наводящие вопросы, готовилась за полгода... Свой день рождения она не особо привечала, считала этот день праздником родителей. А с появлением в жизни любимого человека, она его появление на свет сочла своим праздником, и радовалась ему всем сердцем — не могла не отметить. Наверно, она ждала, что и её день рождения станет для мужа важным днём, но этого не случилось. Он дарил цветы и конфеты, как на работе — дежурно, буднично. Ещё и удивлялся, если она не приготовила праздничного ужина — мол, могла бы и постараться, повод есть. А Ленка злилась: мог бы и в ресторан пригласить.

— Так ты ж сама сказала, что не отмечаешь!

— А чего тогда ты праздничного ужина ждёшь?

— На всякий случай. Вдруг ты меня ещё любишь, и хочешь побаловать...

— А ты меня балуешь? Или не любишь?

— Так-то я тебя уже поздравил, какие вопросы? Ещё ночью поздравлю, когда дети уснут.

— Ой, не разорись. Особенно, ночью.

Не смотря на равнодушие мужа к её празднику, она дарила ему то, чего бы он хотел. Заикнулся об удобном рюкзаке, на который денег жалко — купила именно его. Любит пострелять — заказала вечер в стрелковом клубе — ходили с маленьким Сашей, Алиска тогда ещё только на подходе была, пинала мать по диафрагме. Слушали короткую, но интересную лекцию, стреляли из луков, арбалетов, пистолетов и винтовок. Муж ещё ножи метал, а Санька дротики. Ох, сколько было восторгу у её мальчишек!.. Она даже про токсикоз забыла. Когда дети подросли, устраивала квесты,  выезды на природу, походы на тематические вечера... Дарила милому абонементы в спортклуб, на курсы по экстремальному вождению...
И всегда было море радости. Муж хвастался своими подарками всем, кто способен был слушать, а дети ждали его дня рождения, как своего...

А на Ленкин день — цветы, конфеты. По одно время дети дарили отрытки — рисунки, аппликации. Пластилиновых ёжиков и снеговиков. Теперь и этого нет. Правда, в прошлом году, Сашка подарил ей красивущую коробочку для всяких мелочей, с разными отделениями и ящичками, а дочь вложила в неё покупную открытку, подписав "Маме от нас".
Ладно, хоть "от нас", не "от детей", а то было бы уж совсем траурно.

Когда Ленка перестала дарить мужу хорошие подарки?
А в тот год и перестала, когда он велел ей не работать. Тогда его подарком была её доступность, хотя, по сути, какой же это подарок? Секс — это часть быта. Как уборка, готовка, совместный просмотр фильма — то же самое, только секс. Можно замести под коврик и скидать в шкаф, можно отварить макарон, закинув туда же дешёвые сосиски, можно уснуть под первые кадры кино, а можно заморочиться: протереть пыль и разобрать вещи, приготовить вкусно и красиво, заранее затариться поп-корном и чипсами... Так и секс. Можно по-быстрому, не раздеваясь, а можно с чувством, с толком... Невозможно сохранить брак на одних просмотрах фильмов, но и разрушить его, только из-за несовпадения вкусов в кинематографии, тоже нельзя. Это лишь часть быта. Пусть, может быть, базовая, но часть. А использовать базу, как подарок — глупо и жестоко. Можно подарить человеку бутылку воды или буханку хлеба, но если он будет рад такому подарку, то уж явно не от хорошей жизни. Ценить надо. А что ценить-то? Цветы с конфетами по акции? Спасибо, не надо. Массирование друг друга половыми органами? Лучше бы плечи руками помассировал, да не две минуты, а хоть полчасика... Как-то... Всё не то. Ей стало проще откупиться — кружкой, рубашкой, набором из магазина, типа пена и шампунь, и тогда она почувствовала, как легко, до сих пор, жилось её мужу — не напрягаясь. Ей теперь тоже стало легко. Легко, но грустно.

7

Алиса разболелась. Придя домой, Лена застала её с температурой. Сделала ей морс — благо клюква была свежекупленная, не замороженная. Забрала Блэка, и выйдя с ним на улицу, позвонила сыну. Саша встретил её на аллее.

— Я Лисе звонил... Ей "скорую" вызвать не надо?

— Нет, завтра сходим в поликлинику, ножками. Не два годика, не при смерти... С работы я уже отпросилась.

— Ты какая-то замученная.

— А ты такой взрослый... Я спросить хотела. Ты, в последнее время, как-то странно на меня смотришь, иногда. Не пойму, что ты думаешь.

— Странно, это как? Когда?

— Ну, вот, в суде... В клинике, когда Блэка забирали...

— А... Я понял, кажется. И что? Тебя это пугает?

— Меня не взгляд твой пугает, а тупость моя. Я же тебя знаю. Ну, если не всё, то уж основное то точно. И если я что-то узнаю, чего прежде не знала, то уж, конечно, пойму. Это для меня важно. А тут вижу, что-то новое, и не понимаю. Не понимаю! Собственного сына. Это пугает, да. И бесит. Что ты про меня думаешь?

— Да я не про тебя тогда думал, а про это всё — про волонтёрство, про бездомышей, приюты, клиники... Про сборы, 245ую статью и Федеральный закон...

— И что же ты об этом думал? Что твоя мать больная на голову, и блох собирать по подвалам дураков хватает?

— Нет, — Саша взглянул на неё без улыбки, — наоборот. Огромное это дело, оказывается. Я почитал, сколько петиций, судов, убитых собак и кошек, покусанных людей и животных предшествовало принятию 498 Федерального закона... И поразился. А сколько ещё предстоит, чтобы разогнать его в полную силу?... И я вот думаю, вот, про судебные ошибки. Я сначала думал, что тут ошибки быть не может. Тут же, выходит, презумпция невиновности у животного, да? Пострадала кошка — виноват человек. Не может же кошка довести по пьяни, или абьюзить несколько лет — не выкрутишь так, да? Вот. А потом думаю — выпала кошка из окна. Хозяин виноват, не углядел. А если это, вот, его мать привела гостя, а гость кошку выкинул? И говорит, не я. Вот. И хрен докажешь, да?

— Согласна. Всё не докажешь, но без доказательств никого на 5 лет не посадят, а значит, и риска для людей нет. Зато 245 статья приструнит тех сволочей, которые откровенно издеваются над живностью, видео жуткие снимают... Когда мы ещё доберёмся до сознательности граждан? А так волонтёры могут уже требовать, согласно 498 закону, штрафовать, изымать заморённых животных... Понимаешь — не нудеть, не просить, не пугать, а имеем право, — право! — требовать! У нас есть основания.

— Мам, да я понимаю. Я читал это всё. Я много инфы прошерстил.

— Я не знала, Саш, что ты так ответственно подошёл к вопросу.

— Я нечаянно, если честно. Но меня затянула эта тема. Я даже подумываю, не пойти ли мне на юридический. Мне понравилось изучать историю появления того или иного закона. Вот. 245 статья Уголовного Кодекса, например... Оказывается, в принципе, Уголовный Кодекс в нашей стране довольно юный, 1997 года принятия, а его предшественник, Уголовный Кодекс РСФСР кардинально отличался от него, вот. И в нём этой 245й статьи — о животных — не было вообще. И мне оказалась любопытной, так называемая, Особенная часть УК РФ, содержащая, вот, преступления против мира и безопасности человечества. Да и общую часть полистать интересно. В различиях этих кодексов прям видна идеология общества. Вот. Все, кто жаждет вернуть совковые времена, должны бы подробно изучить и сравнить уголовные кодексы — тогда, до 97 года, и теперь, после 97.

— Думаешь, их бы это переубедило?

— Да я даже не думаю кого-то переубеждать или убеждать, вот... Мне вообще по фигу, если честно. Просто, вот, спорят люди — о политике, о том, было ли искусственное занижение цен, о жестокости партий и добросердечии вождей, или наоборот... Вот. А тут читаешь, и конкретное представление складывается, понимаешь? Вот, конкретное. С плюсами, минусами, разницей менталитета... Вот, просто мышление даже разное, восприятие разное — всё не то! И если сегодня живёт человек, вот такой, который всё воспринимает и чувствует по тогдашнему кодексу, то, конечно, ему здесь и сейчас всё тяжело и несправедливо! А те, кто там жил, но мыслил и чувствовал по сегодняшнему, то тогда страдал, и поддерживал всякое реформаторство. Вот, как Ленин, который Ульянов. На хрена ему нужна была революция? Его семью царская власть не щучила. Вот. Но не мог он иначе — он ощущал, он думал, по-другому, не по царскому указу, а, вот, по кодексу уголовному, которого тогда ещё не было. Понимаешь?

— Не могу согласиться с твоими аргументами так, сходу — их надо осмыслить, но, в целом, понимаю суть твоих рассуждений. Это интересно.

— Вот! Я знал, что ты поймёшь! А ты читала уголовные кодексы?

— Ну... Постольку, поскольку... Не вдаваясь в подробности.

— Почитай. Увлекательно.

В поликлинику сходили быстро. Алисе прописали обильное питьё и ремантадин, поставив диагноз ОРВИ. Отправив дочь домой, Лена уехала на работу. Пока сидела в полупустом автобусе, полистала новости и сообщения.

Про сбитую собаку ей ответили — два безосколочных перелома. Прикрепили её к другой клинике, состояние хорошее — не слишком сложно, не слишком дорого. Сегодня выложили фото, ищут хозяев.

Полина сделала рассылку по своим волонтёрам — пришла жалоба на приют: собаки бегают беспризорные, худые, кошки рожают без конца, загадили всю округу. У Лены даже руки задрожали от обиды. Вот так: подбираешь за этими сволочами, которые выбрасывают, лечишь, стерилизуешь и кастрируешь за свои, кровнозаработанные, кормишь, убираешь за каждым хвостиком, а эти... Жалобы строчат. Бог знает, как они сочиняют эти гадости. Приходи, ведь, посмотри сначала — приют не выставка, но место не закрытое, не под семью замками. Посмотри своими глазами — как и что, своими руками погладь, прибери... Принеси, что не нужно — ветошь, тряпки, постельное старое, одеяло с антресоли, крупу... Бедная Поля... Она же сама, одна, организовала этот приют, сняла помещение на промзоне, чтобы не мешать никому, аренду платит, сама, на кредитную карту, ремонт делала, утепляла — своими руками, закупала в ломбарде плиту электрическую, клетки-вольеры, шкафчики, мебель... Нанимала только грузчиков, а делала всё сама — никто не знал, что она затеяла, а кто знал — крутили пальцем у виска, никто не помог.

Полька раньше кошек дома держала: одну соседи из окна выбросили, другая к подвалу прибилась, третью собака истрепала. Хозяйская, между прочим. Да только хозяева квартиру снимали, и сразу съехали после инцидента. Участковый данные записал, жалобу принял, и всё. А кошка осталась. Полина её забрала, выходила, вылечила... А ведь у неё отец с диабетом, из дома не выходит, в ванну сам залезть не может — только с ней. Она его кормит, уколы делает, массажи, разговаривает с ним. У него из радостей жизни только эти разговоры и есть, ну и радио — он ослеп совсем, лет пять назад. И работает Полина на заводе цепей, шлифовщицей. Ещё полы моет, чтобы кредитку оплачивать.

А волонтёры уж потом подтянулись, когда она группу в соцсетях создала, приют официально оформила, все разрешения получила, и переселила своих кошек сюда. Ей на следующий день уже подкинули собаку — старую, слепую на один глаз, беззубую почти. Ох, как она плакала... Жалко. Всех жалко. Но ещё жальче, что подкинуть животных сразу желающие находятся, жалобу написать тоже, а помочь... Первые волонтёры на постоянной основе появились только через год. Ленка была одной из них. Были и хорошие времена, когда в приюте круглосуточно дежурили люди, по трое, а бывает, как сейчас — хоть бы раз кто погулять пришёл. И снова жалоба. "От сознательных граждан"... В какой заднице их сознание? Сами не были, не видели, даже не пытались помочь, а туда же — "сознательные".

Днём позвонила Галина Ивановна, предложила отфотографировать кошачье семейство: они уже немного отъелись, обросли новой шёрсткой, и пора бы их переводить в приют. Лена пообещала приехать после работы.

Фотосессия прошла прекрасно. Котята чудные, кошка хромает, но ходит, и такая она оказалась красавица! Гладкошёрстная, с шикарным воротом и длинным пушистым хвостом, и с необычайно маленькими ушками. А глазищи! Зелёно-жёлтые, внимательные, а временами такие хищные, что становится не по себе. Фотки получились просто шикарные.

— Что ж, будем надеяться, найдутся для них добрые сердца, — вздохнула Галина Ивановна.

— А можно их ещё здесь оставить? — спросила Лена, — жалко в приют... Хоть на пару дней ещё, может, кого возьмут, успеют.

— Лен, сборы по нолям. Даже лечение кошки ещё не закрыли, а её уже стерилизовать пора. А прививки, обработка?... Нет денег, Лен.

— Я оплачу. Всё равно, кроме меня некому. Я частями закрою, Галина Ивановна.

— Ну, смотри. Хозяин — барин.

Саша с Блэком встретили её на остановке. Перекинулись парой фраз, и шли молча. Лена домой не стремилась, а сын её не торопил. Они вместе шли дворами, наблюдая, как Блэк шерстит носом сугробы.

— Ма, а Блэк чипирован?

— Нет, Сань, но паспорт у него номерной, и адресник, и все данные в донорской базе городской ветеринарной службы.

— Блэк донор?! Я это из внимания упустил.

— Донор, да. На его счету три спасённых жизни, чтоб ты знал.

— А он красавчик... Когда успевает?

— Я же его часто с собой в клинику таскаю, там и успевает.

— Таскаться с вами, что ли? Для общего развития.

— У тебя учёба. Если ты в юридический нацелился, то там конкурс — мама, не горюй. Тебе нужна уверенная средняя успеваемость, со склонностью к росту. Никак не меньше.

— Ладно. Понял. Как подтяну, так начну таскаться.

— Я буду рада твоему участию.

— Завтра суббота.

— И?

— Мы пойдём?

— Ах, Лёня... Саш, я про него забыла. Не идти не удобно, обещали, вроде как... А как Алиса?

— Да она нормально себя чувствует. Злая только, но оно и понятно... А я бы хотел его навестить, давно не общались.

— Хорошо. Тогда пойдём домой. Надо выспаться.

К Леониду пришли в обед. Он был искренне рад — улыбался до ушей, сыпал комплиментами, грел бургеры в микроволновке.

— Ребят, не готовил почти. Вчера вечером бургеров купил и тортик. Думаю, не зайдёте, сам съем. А вы пришли! Здорово как! Молодцы... Я вас толком-то сто лет не видел. Лисонька, ты же была в два раза ниже, а щёчки у тебя были в три раза толще. Серёжек не видно было, я помню — ты щёчки втягивала, чтобы серёжками похвастаться.

— Расту, дядь Лёнь. Щёчки в грудь перетекают.

— Алиса! — возмутилась Лена. Саша с Лёней весело заржали.

— Что — Алиса? — бесстрастно подняла бровь девочка, — я не хвастаюсь. Я констатирую. И стыдиться тут нечего.

— За стол пойдёшь, бесстыдница, — улыбнулся Леонид, — или на диване есть будешь?

— Бесстыдно на диване.

— Лёнь... Я её придушу, — горестно вздохнула Лена, глядя на друга смеющимися глазами.

— В очередь записывайся, — буркнул Саша, унося бургеры в комнату, — во главе списка её классуха, там же где-то батя болтается... А ты за мной будешь.

— Можете хоть все передушиться, но не в моём доме, друзья. Блэку я бургер греть не стал.

— Собакам фастфуд противопоказан.

— Людям тоже. С одной булки с ним ничего плохого не случится, —
Лёня вошёл в комнату, пропуская подругу вперёд, — Сань, а ты-то как вымахал! Был мне до плеча, если на цыпочках.

— Щёчки не втягивал?

— Нет, Сань. Пузо втягивал. Вот это, которое у тебя теперь плоское, как столешница. Только не уточняй, куда оно перетекло.

— Не буду.

— Ну, рассказывайте, красавцы, как дела? В каких сферах успеваете?

— В смысле? — не поняла Алиса, — типа, как учимся?

— Ну, если ты в учёбе успеваешь, то похвастайся, но кроме учёбы есть ещё что-то интересное?

— Я рисую по ткани. Пенал Сашке разрисовала, за шоколадку. Успех?

— А Саша доволен?

— Очень.

— Тогда успех. Так, ребятки, у меня ещё есть картошечка жареная, вместо фри, и салат из огурцов и помидор.

— С луком?

— С луком.

— Ладно.

— Ну, что там, по успехам? Чего притихли?

— Да я даже растерялся, — откликнулся Саша, — у меня, по ходу, успехов нет. Учёба не очень. Спорт я забросил. Самодеятельность поддерживаю только за пятёрки по литре. Знаешь, дядь Лёнь, я и не думал, что вообще ничем не занят, а получается так. Только... Куда время-то девается?

— А это два вечных вопроса: откуда берётся пыль и куда девается время.

— Так ведь "куда деваются деньги?" — поправила Алиса.

— Деньги — ясно, куда деваются, их посчитать можно. А вот время не посчитаешь. Целые годы проходят, девочка моя, а куда — не поймёшь. Не веришь, у мамы своей спроси.

— Мам?

— Да. Вот я, кажется, вчера колледж закончила, работу искала, с вашим отцом познакомилась... А по годам прикинешь — почти двадцать лет прошло. Представляешь? Двадцать лет! За двадцать лет можно целый город построить на целине, со всей инфраструктурой. Вырастить и похоронить собаку. Состариться.

— Вырастить сына до совершеннолетия, — подсказал Саша.

— Да-да, и это тоже. Только сын-то вырос и пошёл... Жить своей жизнью. У сына эти двадцать лет — базовые, а у меня? Вот вчера они и у меня были, мои базовые, а сегодня мне уже сорок, и что дальше? Куда делось время?

Лёня открыл вино, подал Лене бокал, она отпила и продолжила.

— Лёня прав. Куда девается время — вопрос насущный. Если за ним не следить, оно и уйдёт. Так что, Саш, ты вовремя спохватился. Запомни этот момент, и вспоминай почаще.

— А у меня много успехов, — уверенно заявила Алиса, — я учусь хорошо. Пою. Солирую в гимназическом хоре, хожу на вокал, лучшая в классе по сольфеджио. Рисую. Начала красками по ткани рисовать, и в фотошопе, и в "Наброске", осваиваю SAI, холсты соединяю...

— Что-то, какая-то латынь пошла, — хохотнул Лёня, — а что такое саи?

— Программа компьютерная. Называется Paint Tool SAI. В ней можно рисовать... всякое.

— А "Набросок"?

— Русский аналог. Там тоже рисуют. Я буду поступать на графического дизайнера. Прокачаю скилл, пока учусь в школе, поступлю с готовой базой — учиться будет легче, будет больше возможностей для изучения Blender, и всякого такого...

— Блендер? Это тоже программа?

— Да, по 3D моделированию, 3D графике... Там много всего. А ещё я в первый раз испекла кексы, и даже папа съел. Хотя он, вообще-то, не ест такое. Он фабричное ест — вафли там, печенье, пряники, а домашнее не очень. А тут съел. Так что, тоже успех.

— Согласен, — кивнул Леонид, — ты времени даром не теряешь, молодчина. Есть интерес к жизни.

— У мамы он тоже есть. Она спасла кошку с четырьмя котятами, им сейчас ищут дом. А до этого пристроила двух щенков, их она даже домой приносила. А ещё, она недавно приготовила лазанью — в сто раз вкуснее, чем в кафешке. И дошила рюкзак с пятью карманами.

— Вот! Есть ведь успехи-то, есть! — Лёня лучился радостью, результативно поддерживая в гостях энтузиазм.

Саша тоже напряг память:

— А ещё мы суд выиграли. По нашему иску на три года посадили живодёра.

— И нам компенсацию выплатили!

—Серьёзно? — Леонид взглянул на Лену, та кивнула, — это тот урод, который стёкла на собачьей площадке закопал?

— А ты откуда знаешь? У тебя же нет собаки.

— Я всё знаю, понаслышке. Ну, молодцы, ребята! Молодцы! Как Блэк? А? Блэк! Ты как, парень? Ну-ка, похвастайся брутальным шрамом!

Пёс подошёл на зов, и уткнулся носом в колени мужчины. Тот погладил собаку, осмотрел лапу, присвистнул.

— Как он?

— Доноры выручили. Два переливания, — сказала Лена, — он же сам донор, а тут, только сообщение кинули, что кровь нужна, сразу шестеро отозвались. Все его знают по клинике. Он герой.

— Вот, кто у нас самый успешный, — улыбнулся Саша.

— Это точно. Пока вы решаете, куда поступать, он умудрился выжить... Хороший пёс, хороший мальчик... Чего глядишь? Не веришь? Ты хороший пёс! Ты чудный пёс!

— А почему Вы собаку не заводите? — спросила Алиса, — Вы же любите собак.

— Куда мне? Я всё в разъездах.

— Можно маленькую. И с собой брать.

— С собой — это жить в машине. Даже в нашем городе — хорошем, развитом, современном — всего две гостиницы, где можно заселиться с животными. А чопорная область фыркает.

— Как фыркает? — удивилась Лена, — Наоборот же должно быть — в области попроще всё, и санэпидем так голову не клюёт... Нет?

— Нет, как ни странно. Они считают, что животным место на улице. Темнота. Им плевать, что иная собака, мало того, что дороже, чем вся их сраная гостиница, так ещё и умнее всего их персонала...

— Никогда бы не подумала.

— Я бы тоже. Если бы не сталкивался. Пускают только со служебными, по удостоверению.

— А у тебя какие успехи, Лёнь? — спросила Лена.

— У меня... Мне зарплату подняли. Я телефон новый купил, зарегистрировался в социальных сетях, нашёл сослуживца, договорились летом встретиться. А ещё я тут с мальчишками связался... Я частенько машину оставляю на стоянке "Свободное место", там ребята работают, студенты индустриального колледжа. Сторожат, шиномонтажат, территорию прибирают, торгуют запчастями, расходниками... Хорошие ребята. Я им пару раз помог, они мне два старых моих велосипеда уделали и  продали... Сейчас я им механику показываю, а они меня в сфере программного обеспечения просвящают. Говорят, машина раньше была — конструктор, а теперь — робототехника.

— И в чём успех? — фыркнула Алиса, — в двух проданных великах?

— Успех — в обмене знаниями! Знаешь, как интересно — узнавать что-то, рассказывать... Им, кстати, нужен человек, на постоянной основе. Сань, не хочешь попробовать? Ничего сверх сложного, рабочий день неполный. Зайди, познакомься. Скажешь, что от меня... Или давай вместе завтра сходим. Хоть будешь знать, куда деваешь время.

— А почему им нужен человек? Студенты кончились?

— Не всем студентам это нужно и интересно. А смены у ребят короткие, чтобы с учёбой совмещать, меняются часто. Ты в какую смену?

— В первую.

— Ну вот, значит, вечером свободен. Чем раньше освобождаешься, тем лучше. У них окно светиться где-то в обед, и до пяти. В это время народу много идёт на шиномонтаж. На обед едут — машины оставляют, туда-сюда катаются... Там же столовая примыкает. Нагрузка большая, а мальчишек всего двое-трое. Не хватает рук. Потом, после пяти, поток спадает, а вот с обеда — засада.

— Я только один день в обед могу, с 12 до 2х, по четвергам. У нас там тоже окно, а в остальные дни только с 2х. Зато, у меня школа рядом, на дорогу времени, считай, не потратится... Мне интересно, я не против попробовать. Хоть что-то новое.

— Я туда завтра в 11 поеду. Ты со мной?

— Да.

— В половине, у подъезда моего, встретимся?

— Хорошо.

— А у меня ещё одно достижение есть: я похудел на три килограмма.

— Как же, дядь Лёнь? — снасмешничала Алиса, — и не жалко с накопленным расставаться?

— Жалко. Да уж больно тяжело стало по лестнице подниматься. У меня лифта нет.

— И как худеешь — йога или огуречная диета?

— Лис, какая, зимой, огуречная диета? — укоризненно оговорила девочку мать, — уж тогда, кефирная.

— Ладно. И?

— Нет, девочки, не диета. Трёх разовое питание: три раза в неделю — понедельник, среда, пятница. Катаюсь от работы до стоянки, а поесть не успеваю!

Все смеются. Лена качает головой:

— Лёня, вредно не есть.

— Лена, жрать тоже вредно. Во всём нужна умеренность — и в еде, и в голоде.

— Ой, объясни-ка это Блэку — он всё сожрать готов, что гвоздём не приколочено. А приколоченное вокруг шляпки обгладывает.

— Ему можно, он много бегает.

8

Стоянка занимала внушительную территорию. Со стороны въезда-выезда располагались шиномонтажка, магазин запчастей и расходников, бытовка, где ребята могли переодеться и погреться, чаю попить, и хозпостройка, типа сарай. Справа и слева — забор и видеонаблюдение, а задняя сторона полностью примыкала к торговому центру, на первом этаже которого расположилась большая столовая, с домашней кухней и демократичными ценами на комплексные обеды. Всё, что мимо комплекса, было втридорога, но народ пёр — комфортные условия дороже денег. Просторный зал, маленькие столики, удобные стулья, негромкая музыка, зелень кругом... Гораздо приятнее поесть тут, чем щемиться по углам какой-нибудь тесной кулинарии, или давиться сухомяткой на рабочем месте, не покидая офиса.

Дядя Лёня познакомил Сашу с Жендосом — самым старшим из ребят. Знакомство получилось беглым — работы много. Леонид тут же припахал новичка менять колесо. Всё закрутилось — одна машина, вторая, третья... Масло поменять, фару заменить, колёса подкачать, лобовуху протереть... В магазине торговал какой-то парень, Саша его даже не видел.

— Ты машины-то запоминай, которые через тебя проходят, — поучал Леонид, — потом, мало ли, претензии будут, или что.

— Да какие машины, дядь Лёнь?! Я уже только домкрат и вижу! Он мне сегодня сниться будет!

— Да разогнись, дружок, — смеётся тот, — последняя тачка. Сейчас затишье будет... Да и смена уже подойти должна.

— Слава богу! А сколько времени?

— Полчетвёртого.

— Сколько?! Серьёзно?! — он вытащил телефон, посмотрел на время, и недоумевающе потёр лоб.

— Здорово, мужики! — подошёл к ним молодой, длинноволосый парень, с глазами, удивительного цвета — то ли жёлтые, то ли серые, то ли бесцветные какие-то. Смотря, как падает свет. Саша уставился на его странное красивое лицо, и не сразу заметил протянутую для приветствия руку, на запястье которой, из рукава, выползала плоская голова змеи. Красивая татуха, качественная.

— Вот и смена. Знакомься, Саша, это — Рептилоид.

— Очень приятно.

— Я рад.

Вечером Алиса осталась дома — у неё какой-то супер-мега-важный стрим, а Лена с Сашей пошли выгуливать Блэка.

— Не ожидала я, Сань...

— Чего именно?

— Что ты с Лёней пойдёшь. Я думала, ты домосед, интроверт.

— А говоришь, что меня знаешь, эх, мать... Я, не то, что интроверт... Я не против всей этой движухи, вот... Познакомиться, там, пообщаться. Просто я не умею начинать всё это. А так, мне нравится. Пацаны прикольные. Вот. Правда, я там самый мелкий, получается, но они, вроде, нормально относятся. Я там типа подсобного рабочего — принеси, подай, отвали, не мешай. Так я на большее и не способен пока. Вот. А так, поди, научусь чему.

— Я рада за тебя. Лишь бы нравилось — это главное.

— А ты правда считаешь потерянными последние двадцать лет?

Лена помолчала. Ей не хотелось об этом говорить, но она никогда не оставляла вопросы своих детей без честного ответа, а потому теперь подыскивала слова помягче.

— Саш, я не жалею о декретах, пелёнках и школьных собраниях, если ты об этом. Просто... Можно же было заниматься чем-то ещё. У сотен, тысяч женщин по двое детей, но они умудряются получать дипломы, открывать выставки, шить, строить бизнес... А я даже подруг всех растеряла — некогда. Бассейн забросила — времени нет. А чем я так сильно занята, что его нет?

— Волонтёрством.

— Да ему, волонтёрству, лет пять всего! Из них, три первых года я только дежурить ходила, по шесть часов в неделю, и всё. А мы говорим про двадцать лет... Мне обидно, что я за это время ничего не добилась путного, но винить мне в этом некого — только собственную лень и нерасторопность.

— Да какая нерасторопность, мам?! Ты и на работе, и в клинике, и в приюте, и дома, и с Блэком, и всё, вообще, ты! Вот. У тебя просто всегда слишком много обязанностей, вот тебя на всё и не хватает. Вон, у папы — одна работа, и то устал. А у него какие успехи? Повышение по службе? Но ведь и всё. Если уровни в компьютерных играх не считать. А это он на всём готовом сидит — есть еда, шмотки, дети над душой не стоят... У него постоишь, ага... Даже за продуктами не ходит, заказывает. И если ты поесть не приготовишь, он ведь тоже не готовит — заказывает. А ты когда заказывала, последний раз? Один раз за год в столовую сходили?

— Саш, так ведь это мелочи всё!

— Мам, так из мелочей жизнь состоит!

Лена вышла из ванной в тихую тёмную квартиру, где спали все, даже Блэк, развалившийся на спине, раскинув задние ноги, и скрестив на груди передние. Только на кухне горел свет. Женщина прошла туда, кутая голову полотенцем, и включила чайник. Ночь. Грязная посуда в раковине. Крошки на столе. Кухонное полотенце скомкано и брошено на стул. Открытая банка из-под огурцов стоит на подоконнике, с рассолом, а крышка от неё валяется на полу.

"Знает же, что у меня "слишком много обязанностей", так и прибрался бы на кухне!" — раздражённо подумала она.

Чаще всего Ленке казалось, что никто, попросту, не видит, что она делает в этом доме, но оказывается, нет — видят. Видят, что делает. Видят, что много делает. Видят, но не помогают. Почему? Потому что им это не надо... А ей надо? А кто, если не она? Оставить банку, пусть тухнет, пусть мокрое полотенце завоняет, пусть по крошкам забегают тараканы, а посуда покроется плесенью — пусть! Если им всем наплевать, то почему она одна должна за всех отдуваться?

Но ведь это и есть разруха. Сначала крошки, плесень, вонь, недовольство. Потом тараканы, мухи, злость. А что дальше? Скандалы, принуждение, ненависть, бегство? Ведь дело не в социальных службах, не в косых взглядах соседей, не в жалобах... Дело в том, что дом — место, куда хочется приходить, где безопасно и уютно — превращается в холодные стены, отвергающие этот уют. Превращается в место, где уютно только мухам и тараканам, а детям и супругам здесь плохо.

Разве не с пустой банку на окне, не с крышки на полу, не с сырого полотенца начинается разруха — отвратительная и безразличная? От неё можно убежать. Скрыться с головой в тоске, запоях, работе, друзьях... А можно её уничтожить — прибрать, помыть, освежить... Но, кажется, если Лена сейчас всё помоет, приберёт, почистит, выбросит, возьмёт кредит и купит новое — этого хватит лишь на несколько дней. Потому что, даже новое, полотенце будет скомкано и брошено на стул, а банка, очередная банка, будет стоять на подоконнике, и ждать кого-то ответственного, кто придёт, выльет рассол в унитаз, вымоет её, и отнесёт соседке под заготовки. Всё будет ждать кого-то ответственного, как сейчас.

Ответственного за что? За уют? За разруху? Почему это должна быть Лена, или это и есть — хранить семейный очаг, в том числе, от разрушения и равнодушия?

В тишине спящего дома, с чернотой слепых высоток за окном, Лене казалось, что она одна в этом мире. И тот факт, что за стеной, в комнатах тихой квартиры, спят живые люди с ежедневными потребностями, нуждающиеся в её неусыпном внимании, только усугублял это одиночество. Она думала, что бардак — её, никому не видимый, враг, но теперь она знала точно: видят все. И сын, жалеющий мать, воюющую с этим бардаком ежедневно, и муж-"мотиватор", орущий, когда не  прибрано, не вынесено, не мыто, и дочь, на которую только рявкни, и она сразу же делает то, что нужно, без инструкций. Значит, знает, что нужно сделать, и как. Все знают. И все ждут, пока Ленка придёт и сделает. Или прикажет. Или заревёт. В любом случае, всё начинается с неё — она горящий фаервол, между уютом и вниманием, за которые борется, и тупым равнодушием, но... Где же тогда начинается разруха? С её бездействия? И только?

Саша пропадал на стоянке всё свободное время. Жендос там присутствовал, казалось, круглосуточно, хотя успевал за день в сто разных мест. Он всё время уезжал, приезжал, или был на подходе. Гонял на пересобранной девятке, лихачил безбожно, тонировался каждую неделю, и почти каждую неделю получал штраф за тонировку, сдирая плёнку на месте, под пристальным вниманием уже знакомых гаишников. Гайцы откровенно веселились над его упрямством, поджидая его на перекрёстке у дома, особенно в конце месяца. Штрафы стали стабильной строкой расходов в его бюджете — за неосторожное вождение, проезд на красный, разворот в неположенном месте, проезд под запрещающий знак... Он сам удивлялся, что права до сих пор не отобрали, но, видимо, спасало то, что он всегда был трезв, пристёгнут и не повлёк за собой порчи имущества или серьёзного ДТП.

Жене 25 лет. Вот этот парень точно не терял времени даром. Школу и колледж закончил экстерном, работал, инвестировал, знакомил людей, и вообще имел связей в жизни больше, чем хороший медик по больницам. Познакомившись с кем-то однажды, он уже не терял человека из виду на совсем — то и дело писал, звонил, спрашивал совета, решал какие-то вопросы... Вот он — истинный экстраверт. В обществе людей, как и на любой дороге, он маневрировал, как рыба в воде. Жендос весело здоровался с бомжами, дежурящими возле бара за стоянкой, знал по именам всех местных жителей и сотрудников, от собачников до продавцов раздачи столовой. Мог поддержать разговор с депутатом, участковым, бабками на лавочках, или директрисой того самого бара. Привечал школьников и автолюбителей, знал в лицо почтальона и врачей со своего участка... Он был одинаково общительным в любом настроении. Ничто не выбивало его из калеи надолго — дольше, чем на несколько минут. Злой, больной, уставший — он всегда висел на телефоне и куда-то спешил. С самого утра — участок дворника, потом личные встречи, обед, ежедневная разгрузка мешков с комбикормом в железнодорожном тупике, участок — по необходимости, и всё это перемежалось постоянными "заездами" на стоянку, обслуживание которой он взял на себя два года назад, пристроив к рукам сразу несколько нестабильных мальчишек, по просьбе участкового. Вообще, в деньгах Женька не нуждался: богатый папа, щедрая мама, 4х-комнатная хата... Мог и не съезжать, и не работать, но снял однушку рядом со стоянкой, а в престижный район наведывался только повидать родителей. Из их обеспечения он не делал ни пафоса, ни трагедии — благодарил, ценил и не транжирил, но и сам не гнушался никакой работы, кроме офисной: она отнимает слишком много времени. Работая по сменам, не успеваешь жить, а канаву вырыл и свободен. Если что, лопату бросил, сгонял, куда надо, вернулся и докопал. Сдельщина — это честно, если платят, конечно. Но Жендосу платили, ещё и сверху накидывали за скорость и ответственность. Саша влюбился в этого парня с первой встречи. Не в том, гейском, смысле влюбился, а как фанат в своего кумира. Женя мог в двух словах объяснить ему любую сложность — от замены карбюратора до задачки по физике. Мог поговорить об отношениях, выпивке, запрещённых веществах — без нотаций, легко хвалил, выделяя главное, смешно критиковал, не обижая, и всегда безмерно поддерживал. Невольно, Саша перенимал его привычки, жесты, словечки, но не он один. Женина фраза "точно-точно" ушла в народ задолго до Саши.

Лена не могла не заметить перемены в своём сыне, но молчала. Пока не съехал на двойки окончательно, не стоит и начинать свои лекции о необходимости образования. Может, на него эта компания повлияет плохо, а может, и нет. Пока ничего не понятно — бегает парень, глаза горят, состав автомобильной аптечки выучил, в маслах разбираться начал... Пусть. Там видно будет. Теперь Лена прибегала с работы сразу — гулять с Блэком. Алису одну не отпустишь, собака крупная, девочка маленькая, темнает рано... Дочь всегда шла с матерью, с огромной неохотой покидая дом, но на улице неизменно веселела. Они гуляли, общались, Лена с удовольствием слушала многословные монологи девочки о комишках, стримерах, новой учительнице в гимназии... А потом шла, или домой — прибирать, стирать, готовить, или в приют, или в клинику. Котят рассадили в клетки попарно, чтобы им не было тесно, и выпускали порезвиться, вместе с хромой матерью, которая влёгкую раздавала детишкам лещей. Возвращалась Лена ночью. Сына почти не видела, с мужем почти не общалась — так было даже лучше, хоть и глодала её какая-то тоска.
Однако скоро случилось событие, надолго поднявшее ей настроение: забрали кошек из клиники. Всех!

Написал Лене молодой ветеран из местного госпиталя. Скуки ради, он листал ленту новостей, и наткнулся на пост о кошке с котятами. Увидев гипнотические глаза тощей кошки с шикарным воротом, он узнал в них что-то своё: какую-то выжившую силу, пережитую боль. Странно сказать, но что-то родное было в её хищном, но серьёзном взгляде.

Боец нарисал Лене, как куратору кошачьего семейства, указанному в посте, она ответила, завязалась активная переписка. Солдат расспрашивал — чем кормить, как содержать, надо ли выгуливать, как часто мыть, какой лоток... Он никогда прежде не держал животных, никаких, а теперь и подавно не планировал — он потерял ногу в бою. Да, он старался не падать духом, и никто не видел его слёз отчаяния — только стремление адаптироваться к новой жизни, но в список адаптивных мер питомцы не входили. Он боялся, что не сможет обеспечить хорошего ухода даже себе, не то, что ещё кому-то. Лена подробно объясняла ему все нюансы, как ребёнку — доброжелательно и просто. Упомянула, что, несмотря на операции, кошке не понадобится какой-то особый уход, и её хромота не помешает её свободному перемещению.

— Хромота? — переспросил солдат, — она хромает? Из-за операции?

— Да. Операций было несколько — по поводу травмы, воспаления живота и стерилизации, но сейчас уже всё хорошо. Задняя лапа остаётся частично атрофированной, сохраняется тугоподвижность, и она тоньше остальных, но на качестве дальнейшей жизни кошки это никак не скажется. Ушного клеща, блох, глистов, власоеда — вывели, от инфекций пролечили, стерилизацию провели, вакцинировали. Так же выходили её детей. Кошка молодая, года два или три, не больше...

Сообщения сыпались одно за другим.

— В "знакомствах" завис? — пошутили сослуживцы, они же — соседи по палате.

— Да нет. Вот.

Скоро образовался общий чат по обсуждению кошки и её потомства. Лена выложила туда все фото и видео материалы по ним, съездила в клинику наснимала новых. Даже на работе она, против обыкновения, не выпускала телефон из рук весь день. Спустя несколько дней, бойцы забрали кошек, оплатив все счета в клинике, связанные с ними.

Тем временем, в клинике появился новый пациент — взрослая бенгальская кошка. Хозяйка была чрезмерно хмурой, а бенгалка шипела из переноски, и поджимала переднюю лапу. Рентген показал перелом со смещением, нужна операция.

Хозяйка выложила на стойку банковскую карту:

— Посчитайте ещё, пожалуйста, стационар. Я за ней, с гипсом, ухаживать не смогу. Она привыкла скакать по окнам и двору, если я её запру в клетке, она будет орать и никому не даст покоя. Да и клетки у меня нет. Зато есть муж, собака и работа.

— Заводчику о травме сообщили? — стандарно спросила Галина Ивановна.

— Нет.

— А надо бы.

— Она приобретена не на развод, так что интерес заводчика к нам минимальный. Сообщу, успею.

— Паспорт кошки?

— Да, пожалуйста. Профилактика по плану, прививались четыре месяца назад.

Действительно, документы кошки были такими же холёными, как и сама.

— А почему пришли к нам, а не в свою клинику?

— У своих будет слишком много вопросов и комментариев.

— У нас тоже есть вопросы, — оживился Миша, — как кошка получила травму?

Хозяйка насупилась окончательно. Выдержав паузу, доктора переглянулись.

— Светлана Витальевна? — окликнула женщину Олеся. Та тяжело вздохнула.

— Сама, дура, виновата.

— Не удивительно, — кивнула Галина Ивановна, — бенгалки — они такие, с гонором.

— Именно! — хозяйка кошки обвела присутствующих страдальческим взглядом, ещё раз вздохнула, и начала рассказывать, — Муж приехал из командировки. Он обычно ездит на пару дней всего, все привыкли, а тут его не было больше недели. Он приехал, и весь вечер прообнимался на диване со своей собакой. Она же соскучилась, она только его признаёт... А когда он сел ужинать, вот эта стерва демонстративно ссыканула ему в тарелку. Прямо в суп. Запрыгнула на стол и... Пометила. Приревновала. Он её за шкирку взял и выбросил. Она улетела, да неудачно.

Галина Ивановна с Олесей хохотали, гдядя на незадачливую ревнивицу, а та в ответ таращила злобные глазищи.

— А собака какая?

— Доберман. Была бы собачка помельче, огребла бы собачка, а так, вот, мужу досталась... Вся её мстя.

— Да уж, характерец!

— А то. У меня её украсть пытались... Мы в частном секторе живём. К соседу внук приезжал, всё просил кошечку погладить, я отказала. Ну, по понятным причинам — не ласковая она у меня, тем более, к посторонним! А сосед говорит: "Да дай ты мальчику потискать!" Представляете?! Я говорю: "Проститутку ему сними, пускай тискает!"

— И что же?

— А что, попала она у нас. Она гуляет на приусадебном участке. Никогда за забор не выходит, всегда на своей территории. А тут нет её. Мы даже не искали — не могла она убежать, только соседей предупредили, если увидят у кого, чтоб дали знать. А потом смотрю, она на крыльце сидит. Буквально на следующий день. А вечером соседский внучок домой поехал, а ручки перебинтованы. И дедушка его провожать вышел, а рожа пластырем заклеена. Больше погладить не просят...

— Серьёзная девочка!

— Ребят, я всё оплачу, не затягивайте с операцией. Заберу сразу, как снимете гипс, а заезжать буду по мере возможности... Вы до скольки работаете?

— Каждый день до полуночи.

— Ну тогда точно заеду! У вас лучший график в городе!

Проводив Светлану взглядом, Миша обернулся к девочкам:

— Я не понял, а вы чего развеселились?! Мужик кошку об стену приложил, она лапу сломала — это жестокое обращение!

— Миш, какое жестокое?! Ты в паспорт заглянул бы — она за лучшей клиникой города закреплена! Профилактика два раза в год. Кошка ухоженная, здоровая, крепкая. Зубы чистят раз в полгода. В чём ты пытаешься их обвинить?!

— А что это по-вашему?

— Несчастный случай!

— В чём разница?!

— В том, что жестокое обращение ведёт к гибели животного и не предполагает ни ухода, ни медицинской помощи, понимаешь? Если кошку каждый день пинают, без нанесения тяжёлых увечий, то это уже жестокое обращение, потому что причиняет боль и страдания, и лишает здоровья, а если ухоженная кошка однажды сломала лапу — это несчастный случай!

9

В преддверии нового года Лене предложили добровольно-принудительные переработки — четыре дня из пяти работать до семи, а лучше до девяти вечера. И можно не четыре, а все пять, или семь. При том, работы в приюте тоже прибыло, в связи с морозами. А впереди фейерверки, а с ними и потеряшки... В гимназии у дочери — концерт, у сына в школе — спектакль. Кроме того, дети едут на каникулах на экскурсии: Алиса, с классом, в Питер на 4 дня, а Сашка — в Беларусь, с группой, собранной со старших классов, у них 4 дня только дорога. Отец согласился оплатить обе поездки, но сразу сказал, что на карман денег не даст. А как парень, в соседней стране, будет гулять без денег? Ни магнитика не купить, ни перекусить. И взаймы у ребят не взять — группа сборная, много ли там своих будет? Да и Алиса тоже. А приспичит девчонке в платный туалет? Или весь класс пройдёт за мороженым? Это же натуральная подстава — не дать детям денег. Лена приготовила свои сбережения. Жалко, конечно. Она сколько копила, а они за неделю промотают на всякую фигню. Жалко... Жалко, а что делать? Тоже надо. Но и денег надо. И время надо. И всё надо.... Как разорваться? Блэк ещё.

С четверга по воскресенье Лена стала работать по 12-14 часов, в понедельник, как обычно, а по вторникам и средам брала выходные. Вторник проводила в приюте, по средам обязательно посещала клинику, да и приют, по возможности. Количество волонтёров резко сократилось — у всех работа, и все хотят подзаработать к праздникам. У семейных, опять же, утренники, ёлки. У людей дети, а у кто-то и внуки... А у кого-то надоевшая кошка, которую некуда девать на праздничные выходные, а у кого — собака, злостно нагулявшая щенков, которых не утопили, чтобы избежать мастита, а теперь, за ненадобностью, выкинули на помойку... У кого-то беда в семье — болезнь, смерть, сокращение, преступление, травма... Не смотря на праздники, у каждого своя жизнь, со своими выкрутасами. И глупо тыкать носом одних в боль других, глупо меряться ценнностью жизни, которая тебе дорога. Чужая-то всегда дешевле собственной. Своя боль больнее, своя рубашка, как известно... Несправедливо? Так ведь и справедливость у каждого своя. Фемида, может, и слепая, а люди-то зрячие, и каждый видит мир в своё окошко.

И волонтёр и догхантер одинаково зоркие, только стоят по разные стороны одной баррикады. Кто прав? Зооошизик, готовый посадить на пресловутые три года любого, кто косо посмотрел на собаку или не привил вовремя кошку, или человек, потерявший близкого, по вине несчастного, отчаяшегося, а может, и больного, животного?

"Лена, не начинай!" — говорит муж. А она, начав однажды, никак не может остановиться. Она своими глазами видела, как мучительно умирал в больнице мальчик 12и лет. Собака в их семье содержалась на самовыгуле, прививок ей не делали, к ветеринару не обращались.

Набегавшись в очередной раз, пёс вернулся домой, как обычно. Взрослые не особо контактировали с питомцем — покормить, да иногда, может, погладить или отопнуть, тогда как мальчик активно играл с собакой, таская с ней игрушки, верёвку, палки, целуя её в морду, позволяя кусать себя, играя. Серьёзных травм пёс ни разу ребёнку не нанёс, но слюнявая пасть и элементарные ссадины, царапины, заусенцы, поцелуи — сделали своё дело. К тому времени, как собака начала вести себя странно, мальчишка уже был заражён бешенством, но никто об этом ещё не знал. Необычное поведение питомца взрослых обитателей семьи не смутило совершенно — мало ли, съела что-нибудь. А ведь в тот момент, ребёнка ещё можно было спасти прививкой — до появления у него первых симптомов, но родители обратились к врачу уже только когда у мальчика поднялась температура, появилась шаткость походки и светобоязнь. На вопрос — где собака? — родители пожали плечами: убежала, как всегда. На второй день после госпитализации, у мальчика началась гидрофобия. Сделать уже ничего было нельзя. Спазмы, боль, страх, и полное осознание неизбежности — долгих несколько дней. Пса нашли и пристрелили. Во избежание эпидемии выездные бригады курсировали по всему району, призывая прививаться всех, и людей, и животных. А мальчик впал в кому и, через четыре дня, умер.

Теперь его родители ненавидят собак. Начиная с того самого пса, и заканчивая всеми четвероногими — большими и маленькими, бродячими и домашними, и кошками, заодно. Своей вины в случившемся они не видят, хоть им и предъявили обвинение в халатности и неоказании своевременной медицинской помощи. Отделавшись штрафом, они всю злость направили на тех, кто ни при чём.

Всего-то надо было проявить ответственность с самого начала: исключить самовыгул, прививать ежегодно, наблюдать за состоянием здоровья... Относиться к собаке надо было по-человечески, и ребёнок был бы жив. Это так страшно, что легче ненавидеть весь мир, чем признать, что "шавку" завели, как живую игрушку для сына, а это недопустимо.

Недопустимо. А кто не допустит? Ведь это тоже разруха. С кого же она начинается? С того, кто допускает её, стоя на страже? Или с того, кто прорывает оборону? С того, кто плохо требует ответственности, или с того, у кого этой ответственности нет? С Лены, которая не забрала ретривера, или с наследников, от него отказавшихся? Или с властей, допускающих подобную возможность таким вот наследникам?
Кто стоит у истоков разрухи?

Хотелось бы свалить вину на президента с депутатами, но их не было, когда наследники выкидывали пса из унаследованной хаты. Их не было, когда родители дарили ребёнку ненужного им щенка. Их не было, когда они же выпускали этого щенка из подъезда каждый день — пусть бегает. Их не было, когда взрослый мужик нагрузил восьмилетку "колючкой" и повёл на собачью площадку.

Прав Преображенский Булгакова: разруха в головах, а не в клозетах. В каждой голове, отдельно взятой. И не всё ли равно этим головам, кто там — у власти? Им наплевать, на кого сваливать вину... Не с Ленки начинается разруха, когда она не моет банку из-под огурцов, а с того домочадца, который эту банку на окне оставил... Или с Ленки — ведь это её домочадцы, она позволяет такое... Но они-то? Разве сами они совсем не при чём?

Ладно, положим, детям ещё самим свою жизнь строить, они ещё многое упускают из виду по юности, по глупости... А муж? Почему мужики — такой народ: пока в ноги не бросишься, не пошевелятся? А возмутись — ты не просила, или не так просила, или недостаточно просила... Почему женщину просить не надо: она видит и делает? Странно. Вроде, глаза у всех одинаково расположены, и потребности одни, но мужикам вечно что-то обзор загораживает — то ли трусость, то ли важность, то ли тупость... Они только одинокие становятся зрячими — живут же как-то. А в семье их всегда надо просить. Уговаривать. Умолять. А послать-то ведь всегда легче... Невольно задумаешься.

Хорошо быть кисою, хорошо собакою... Мужиком быть тоже хорошо: одни ментальные переживания о том, чтобы кто-то пришёл и всё сделал... Какая-нибудь ответственная Ленка.

В выходной Сашка пришёл на стоянку раньше обычного.

— Не знаю, ребят, меня этот пацан вполне устраивает, — услышал он голос Рептилоида, заходя в бытовку.

— Ну и хорошо, — отозвался Жендос, — тебе его и отдадим. Точно-точно.

Подслушивать парень не стал, и вошёл в помещение, где сидело человек десять молодых ребят.

— А вот и Санёк. Привет, заходи. У нас сегодня день расчёта. Мы тут тебе насчитали, вот — получи, распишись. С сегодняшнего дня тебе назначается куратор — Рептилоид. Все вопросы будешь решать с ним, он же будет записывать время, которое ты здесь проводишь. Так что, отзванивайся, отписывайся — когда пришёл, во сколько ушёл: оплата у нас почасовая. Вопросики?

— Да нет вопросиков. Всё понятно, вроде.

— Вот и отлично. Давай, Рептилоид, забирай мальца, и идите снег огребать, пока машин мало. А я сейчас уеду, через час вернусь, помогу вам. И часы Саньку пиши, не забывай.

Парни вышли на улицу и двинулись в сарай за лопатами.

— Я так понял, что не всем тут по душе пришёлся? — спросил Саша. Рептилоид повёл плечом.

— А ты — сто баксов, чтоб всем нравиться? Забей.

— Ладно.

— А что Димасик нос воротит, так и хрен с ним. Он всё равно с тобой не пересекается, у него смена утренняя, с восьми часов. И он вообще парень нервный. Думаю, из-за роста комплексует, боится насмешек, поэтому новых людей не подпускает особо. На меня тоже раньше агрился... Он так-то нормальный.

— Да тут, вроде, все нормальные.

— Ты всех не знаешь, просто. Всякие есть. Фигня... На рожон не лезь и всё.

— Да я и не думал.

— Ну, ты, вроде, тихий.

— Надо будет, так и ответить могу, но не люблю конфликтов.

— Супер. Мне подходит. Давай, не отвлекаясь, разгребём левую сторону, от забора до бытовки, и чайку попьём. Погреемся. А потом попрём по правой.

— Как скажешь, босс.

Рептилоид усмехнулся:

— Погнали.

Саша огребал снег и думал про ребят. Конечно, он не всех знает. И с Димасом он, действительно, не пересекался, уж насолить-то ему точно не мог. "Нервный"... А росту в нём, как в пятикласснике. Сашка бы тоже комплексовал. Есть ещё Санчос. Его Саня уже тоже знает хорошо. Этакий ловелас-раздолбай-хулиган. В общем, вызывает доверие. С ним весело, хоть он и бесит иногда, и любит приврать. Рептилоид клёвый. Почти, как Жендос. Спокойный, с юмором. А Женька ещё и умный до жути. Он так рассуждает, так объясняет понятно — талантище просто. Целый день бы его слушал, на любую тему, вообще. Жалко он редко бывает, и занят всё время, даже, когда здесь. Вот бы с кем подружиться... Но таким, как он, друзья, особо, не нужны — ему знакомых до ушей хватает. Наверно, есть счастливчики, которые ему — близкие люди. Не может не быть. А Сашка мал для него. Сопляк. Хорошо, что у него, сопляка, есть возможность посидеть, послушать, понаблюдать... Спасибо Лёне, привёл. Может, когда-нибудь и Сашка будет, хоть вполовину, такой же умный, как Женька.

— Эй, мужики! — услышал он знакомый голос. У бытовки стоял Женя и махал тортом, — заруливайте на чай!

— Ок, ща! — отозвался Рептилоид за обоих, — Слышь, Санёк — Жендос за тебя проставляется. Значит, ты теперь свой.

— В смысле?

— Да хрен знает, так повелось. За кого он не проставился, те здесь уже не работают. Не то, чтобы их кто-то ущемлял, или выгнал, нет, он просто чует, по ходу, кто уйдёт, а кто останется. Ты, видимо, остаёшься. Хотя, решать, конечно, тебе.

В бытовке было тесно и весело. Женя нарезал торт и раздавал куски, Димас наливал чай по разномастным кружкам — пришлось два раза чайник кипятить.

— А разве не я должен проставляться с первой получки? — спросил Саша.

— У нас другая традиция, — ответил Женя, — велика ли у тебя та получка — месяц не полный, пока освоился... Если захочешь, можешь в любой момент купить торт, чай, кофе — точно-точно. А сегодня, я. И давайте обсудим новый год. С 25го числа в столовой корпоративы. У нас таксисты будут зависать — на улице парковка ночью запрещена, во дворах тесно. Начальство договорилось. Слева, вот, где вы огребали сейчас, два ряда выделяется под их тачки, с восьми вечера не занимать, ясно? Ночные дежурства усиливаем, больше народу будет кататься, да и мало ли чего, точно-точно. В магазине, у холодоса, я место освободил. Там будет сидеть местная бабка, она на "Козьем рынке" пирожками торгует. Во вторую смену будет таксистов кормить. Если кто спросит — вы ничего не знаете: шла мимо, попросилась погреться, пустили. Её Евдокия зовут — Дуся, Дуня, баба Дуся, тётя Дуся — она на всё отзывается. Хорошая бабка, не въедливая. А чебуреки у неё — с руками бы не сожрать! Точно-точно. Все, кто когда сможет, с 25 по 31 — все здесь, лишним никто не будет. Я вам тут график нарисовал — вписывайтесь. Через пару дней сверимся, чтобы окон нигде не было. Работы будет много, мало того — будут пьяные, конфликтные, раздражающие...

— Водилы пьяные? — удивился Саша.

— Обычно, пассажиры. Но если увидите, прям очевидно пьяного, водилу — гайцам звоните, в дежурку. Телефон на стене.

— Стучать, что ли?! — возмутился Пиня.

— Стучат на своих, а мы бережём порядок в городе. Узнаю, что пропустили — уши откручу, на столб повешу, точно-точно. Ладно... О чём я? О том, что по одному лучше не оставаться. Надо, чтобы всегда кто-то был на подхвате. Синоптики обещают обильные снегопады. Будем надеяться, врут, но уж лучше снег, чем оттепель.

— Оттепель хуже всего. Как влипнут эти твои таксисты в снежную чачу, так и попали мы все.

— Согласен, Артём. Короче, грядут усиленные смены, за них будут начислены премиальные, так что дерзайте. И на январь я вам тоже распечатал, записывайтесь. Кто из города свалит — впишите себя в красный столбик, чтобы все знали, что в эти числа вас нет.

— Мне себя сразу во все числа вписать в красный столбик?

— Про тебя, Ден, мы и так не забудем. Я уверен, что ты до 31 ударно отработаешь весь январь.

— Как всегда.

— Ты уезжаешь на праздники? — наивно спросил Саша черноволосого глазастого Дена.

— Ага. В отпуск. Отель "Синяя яма", слыхал?

Вероятно, лицо у Саши стало до того растерянным, что ребята дружно заржали, глядя на него. Он ещё не встречал таких юных запойных алкоголиков.

— Ладно, шутки в сторону, — смеясь, сказал Женя, — пацаны, я на вас рассчитываю. Заполняйте "январь". Чем быстрее заполните, тем спокойнее я буду себя чувствовать.

— Жендос, а ты когда в отпуск рванёшь?

— Весной, ближе к лету. В горы рвану, в Карачаево-Черкесию. Я там был однажды, но с родителями — никуда не залезешь, ничего подозрительного не сожрёшь, ни с кем никуда... Скучновато. Теперь поеду один — сам себе хозяин.

— Не потеряйся там, один-то. До хрена людей пропадает без вести, тем более, в горах.

— Там турфирма есть, местная. У них гиды, GPS-маячки, планы местности, карты маршрутов с кемпингом... Я им уже раз шесть звонил, застолбил себе гидшу — крутую бабу, лет пятидесяти, не меньше. Огонь! Держит питбулей, гоняет на мотоцикле по серпантину, действующая чемпионка по скалолазанию... С ней мне будет интересно, точно-точно.

— В отпуск надо брать тёлочек помоложе, — потянулся Санчос, подмигивая.

— Помоложе их, вон — пруд пруди. Что с ними в горах-то делать? Там ни бутиков, ни баров. Они путёвки в горы не приветствуют, им курорты подавай, комфортабельные, дорогие...

— Не там ты тёлочек ищешь, Жендос. Я за своих больше пары пива никогда не плачу.

— Санчос, мне не интересен обмен венерическими заболеваниями. Мне нужно нечто большее — общение, увлечение, мозги...

— Бабам нужны сиськи, а не мозги.

— Сиськи — это красиво, а красоты, мне лично, не достаточно. Я этой красоты нащупался — скучно.

— Странный ты, Жендос. Денег не меряно, а дворником шабашишь, девки за тобой косяками ходят, а ты нос воротишь, можеть жить на Майами, а трёшься тут, и в отпуск тащишься в горы... Со старой спортивной милфой и её питбулями.

— Так это и есть жизнь. Точно-точно.

— Точно-точно, Женька, точно-точно...

Ребята скоро разошлись. Женя действительно помог огрести снег, и как Саша не пытался, не мог нагнать его в работе. Взопрел и умаялся. Они с напарником собрали мусор и вернулись в бытовку.

— Почему тебя Рептилоидом зовут?

— Потому что я тоже Саня. А Сань здесь, как собак нерезанных, ты уж извини. И Пиля — Саня, и Санчос, и Ден...

— Ден — Саня?!

— Ну да. Денисов он, Александр, мать его, Александрович... И ты туда же. А Рептилоид я один, и вряд ли второй такой найдётся.

— Это точно. А глаза у тебя реально такие — жёлтые?

—  Линзы. Они у меня от природы светлые совсем, поэтому любые линзы хорошо видны. У меня жёлтые есть, и зелёные.

— Как и положено рептилии.

— Ну, у меня и зрение, как у рептилии — без линз вообще ни хрена не вижу.

10

— Мам, а что ты будешь готовить на новый год? — спросила за ужином Алиса.
Лена поперхнулась.

— Я работаю 31. Приду только вечером, так что готовить будете сами.

— Почему? Ты же выходная была!

— Твой концерт в среду, я выходная. А у Сашки спектакль в пятницу, мне пришлось подмениться.

— Я не могу: я на стоянку записался. Столовая закроется на спецобслуживание в три часа, стоянка закрывается в пять... Я часов в шесть вернусь, может, в семь.

— Ну, вот, Алиса. Твой вопрос переадресовывается к вам с папой — готовить будете вы.

— Пап, мы?! — обрадовалась девочка, — мы правда будем готовить?! Вместе?!

— А что, мы салат с тобой не настрогаем? — пожал плечами отец, — Запросто.

— Ура! Мы будем готовить! Для всей семьи, в новый год! Пап, а давай пирог испечём? С мясом!

— Запросто, — повторил папа, — Лучше картофельную запеканку. Ты её с детства любишь.

— Да, давай!

— Вот и отлично! — выдохнула Лена.

В очередной вторник Лена прибежала в приют в обед — хотела подольше погулять с собаками, но с утра заболталась со знакомой — она хочет постельное бельё отдать для приюта, задавала вопросы разные, рассказывала про сына, недавно женившегося и съехавшего на новую квартиру... Собственно, его бельё она и решила утилизировать на благотворительность.

На крыльце приюта стояла занесённая снегом коробка, заклеенная скотчем. Она оказалась довольно тяжёлой. Распечатав свою находку на столе, Лена обнаружила внутри шестерых щенков, промокших от спёртого воздуха коробки, простоявшей на морозе, как минимум, несколько часов. Они лежали неподвижно, все, кроме одного. Лена принесла большой пластиковый таз, застелила дно пелёнками, и обтерев активного кроху ветошью, переложила туда. Скоро стало ясно, что жив ещё один. Остальным малышам волонтёрша помочь уже не могла. Завернув кутят в одеяло, она сложила тела в хозяйственную сумку, и бросилась на улицу, ловить такси.

Вернулась в приют уже ближе к вечеру. В клинике умер ещё один щенок, а последний держался на капельнице и кислороде. Лена выгуляла псов, их теперь четыре тройки, по часу на каждую, покормила всех хвостиков, перемыв, предварительно, полсотни мисок. Конечно, прибралась в каждой клетке.
 
Раньше животных выгуливали дольше, с ними разговаривали, гладили, регулярно выпуская из клеток, соблюдая очерёдность, а теперь... Больно смотреть на эти нахохлившиеся тельца, ждущие, что ты сейчас уйдёшь — эти кошки уже не верят. Больно прятать глаза от тоскливых собачьих взоров — эти собаки бесконечно надеются. Всё больнее приходить в этот приют, в принципе, но ещё больнее знать, что если не придёшь ты, не придёт никто. Лена очень хотела остаться — погладить каждую спинку, посмотреть в каждую мордочку, почесать за ушами... "Приют, тёплая передержка", — люди думают, что здесь рай для брошенных животных, но это место лишь пауза, позволяющая животному страдать чуть меньше, надеясь на чудо — найдутся и для него добрые сердца. Приют — способ выиграть время, забрав животное с беспощадной улицы, в поисках нового дома. Передержка — временная мера, но, как известно, нет ничего более постоянного.

Раньше здесь активничали студенты сельхозакадемии — будущие ветеринары. О них снимали репортажи, они учились стерилизовать животных на бездомышах, вели блоги, делали красивые посты, выкладывали яркие фотографии. За те три года многие постояльцы приюта нашли свой дом... Некоторые, правда, впоследствии, вернулись... А потом эти студенты получили дипломы и растворились в потоке абитуриентов, ищущих работу. Им стало некогда, как и прочим взрослым, занятым, людям. А приют остался. И кошки с собаками не плодятся в этом приюте — их приносят люди. Взрослые и занятые. А Полина, тоже, к слову, взрослая и занятая, покупает крупы, субпродукты, замороженных цыплят — плитами, и гасит кредитную карту, и дежурит, когда больше некому...

— Я приду к вам завтра, — пообещала Лена вслух, взглянув на время: два часа ночи. Только одна собака ободряюще постучала хвостом по полу вольера, коротко и неуверенно.

Дома Лену ждал скандал: мужу пришлось самому идти гулять с Блэком. Как она посмела не прийти вовремя?! Ему пришлось одеваться, переться на мороз, и почти час таскаться за этим псом, подбирая его дерьмо в пакетики!

Лена слушала молча, вспоминая загаженные клетки в приюте. Ей нечего было сказать: она всех подвела, да ещё и в свой выходной. Мёртвые щенки, один под капельницей... Брошенные-подобранные кошки и собаки, прямо сейчас теряющие веру в человека — их создателя, их попечителя, вершителя их судьбы. Разгневанный муж... Виноватый Блэк... Где-то в фоне — сосредоточенный сын и расстроенная дочь, сейчас они, надо полагать, спят... А муж, вот, не спит. Ждал, чтобы высказать всё, что накипело. Ждал, мучился, не спал... Зато сейчас уснёт, как младенец. А Ленка уснёт? А эти... которые коробку оставили — спят? Почему они не стерилизовали свою собаку? Жалко? Природа? А мёртвые щенки в коробке — это природа? Естественный отбор? Что ж этот отбор на людей-то не действует? Цивилизация? А брошенные домашние животные — это отбор или издержки цивилизации? А отсутствие жалости, морали — это что?

С утра Ленка выгуляла Блэка очень рано, и сразу поехала в приют. Когда она, выходя из дома, закрывала за собой дверь, у мужа в комнате зазвонил будильник.

В приюте Лена пошла гулять с собаками. Прибралась, насыпала им сухого корма, выпустила из клеток нескольких кошек, гладила их, разговаривала... Через два часа заперла их, и выпустила новую партию. Хлопнула дверь. Пришла Мария Алексеевна — сегодня её дежурство. Женщину, конечно, сопровождает любимица — дворняжка Чопа. Чопа — это частное охранное предприятие, и было данное предприятие маленьким — ниже колена, и трусливым до обмороков. Истинным проклятием Чопы и её хозяйки стали новогодние праздники, и Лена сразу вспомнила об этом, увидев знакомую парочку. После дежурных приветствий, она спросила:

— Ну, что, Мария Алексеевна, начался сезон петардастов и нервных потрясений?

— Ой, Лен, и не говори! Ладно хоть Чопа маленькая, и я могу её на руках унести, если что. И ношу, часто таскать приходится... Что сделаешь, если она такая припадочная? Каждому дурачку с пукалкой не объяснишь. И ладно — таскать, своя ноша не тянет, но ведь каждый такой припадок сокращает её жизнь, изнашивает её сердце... Да и моё сердце тоже изнашивает. Сейчас ещё ничего, ещё по ночам спокойно. Мы сейчас всё впотьмах гуляем — утром пораньше, вечером попозже... А со дня на день фейерверки начнутся, совсем засада будет.

— Опять в деревню уедете?

— Придётся.

— Как Вы справляетесь? Снег, дрова, глушь...

— Зато тишина какая!... А глушь... Да что, глушь — электричество есть, телевизор есть — речь президента я и там послушаю. Хоть выспимся.

— И когда в путь?

— Да как первый залп услышу, так и рвану. Полину я уже предупредила, она сама будет дежурить, в мои дни.

— Ей уж впору тут жить. Совсем волонтёров не осталось.

— Совсем. Ни молодёжи, ни пенсионеров.

Пока Мария Алексеевна гуляла с собаками, Чопа сидела в углу, с ужасом наблюдая за кошками, разминающими лапы на свободе.

— Чоп, ты только в обморок не падай, ладно? — попросила Лена, — я не Машка, я твои припадки купировать не умею.

Чопа дробно постучала по полу тоненьким хвостиком, и нервно зевнула.

Из кошек лишь одна отказалась покидать свою клетку, её Лена достала, как игрушку, и носила на руках весь день. Мария Алексеевна перемыла чашки, накормила кашей подопечных, рассадив их всех по клеткам. Чопа сразу повеселела. Втроём с Леной, они вышли на улицу, вместе дошли до площади, хотя могли уехать с ближайшей остановки в разные стороны, но не хотелось расставаться. Для них прошёл ещё один, такой очередной, день, а для питомцев приюта этот день — особенный: возвращающий желание жить в этих мохнатых и лохматых зверей. Ведь только люди способны, как отнять это желание, так и вернуть его. Дикому животному нужна среда обитания — кому лес, кому поле, кому берег у воды. А домашнему животному, в любой среде, нужен человек — иначе пропадёт.

Вернувшись домой, Лена прямым разворотом пошла гулять с Блэком, из домочадцев даже не видела никого. Ходила допоздна. Уже даже Блэк начал поскуливать, заглядывая в лицо задумчивой хозяйки, когда Лена, наконец, повернула домой. Спать легла в гостиной, не расправляя дивана. Утром вывела протестующую собаку, и ушла ещё до звонка будильника.

Настроение? Да нет его. Вообще никакого. Усталость. Безнадёжность. Тоска. А так подумать — где напряглась-то, что так устала? Все так живут: дом, работа, школа, хобби... Ну, или волонтёрство. Или выпивка, друзьяшки-подружайки, спорт или комп... Кто больно спит-то по восемь часов в день?
Безнадёжность? Да где ж она — безнадёжность, если пристроили кошку с котятами? Если концерт у дочки на ура прошёл — солировала в трёх номерах, вся гимназия хлопала? Завтра спектакль у сына. Деньги есть, муж здоров, работа — всё в порядке.
Тоска? Зажралась. Вот: умом всё понимает, а настроения всё равно нет.

Все вокруг готовятся к новому году, город весь в гирляндах и снегу, в магазинах очереди, на дорогах пробки. Ещё один год. Сидя в автобусе, Лена достала телефон и начала пролистывать фотографии. Кадры, один за другим, возвращали её в каждый прошлый месяц, из двенадцати прошедших. Четыре, пристроенные в добрые руки, собаки, и восемь кошек, считая пятерых, отданных солдатам. Дети — и с грамотами, и на сцене, и на эстафете в день здоровья, и на прощальной майской линейке... Муж с шашлыками: единственный выход с семьёй за целый год. И то она настояла. Три скандала, неделю не разговаривали, потом сутки провели на базе, как нормальная счастливая семья, позанимались сексом на природе, когда дети уснули под утро, а на следующий день муж подарил Лене цветы. Всё. Снова недовольные лица, скучные споры, равнодушие и раздражение. Снова Лена, просидев пару вечеров дома, в одиночестве на диване, бежала к своим кошкам. Хороший, в целом, год. Плодотворный. Ссоры забудутся, а светлые моменты — вот они, в телефоне.

Моменты светлые, а настроения всё равно нет.

— Мам, а чего папа на спектакль не пришёл? — спросила Алиса, уже сидя в актовом зале, — или мы его ещё ждём?

— Нет, Лисик, не ждём.

— А почему?

— Он на твой концерт не попал, из-за работы, как же он теперь на спектакль пойдёт — ты же обидишься.

— Чегооо?!

— Он так сказал. Или к обоим, или ни к кому.

— Он что, совсем...?

Дочь не договорила, но Лене эта концовка и не нужна: итак всё понятно. И она согласна, хоть и молчит.

Домой шли пешком. Погода чудесная — потеплело, ветра нет.

— Сань, — Алиса втискивается между матерью и братом, и берёт Сашу за руку. Он охотно пожимает её узкую холодную ладошку, — а знаешь что?

— Что, мышонок?

— Ты такой красивый! Я сегодня увидела.

— Правда? А как же ты это увидела? В чём?

— В выражении лица. Оно у тебя такое разное... но всегда умное. Вот этот, лысый там был... Он всегда злой. А рыжий — такой глупый! Ну ни одной же мысли! А текст читает, как первоклассник — старательно, но без всякого выражения. Понял?

— Понял. Спасибо, мне приятно это слышать. На счёт лысого не знаю, не уверен, но про рыжего ты всё верно сказала. Детектив!

— Я умная, Саш?

— Да, Алиска, очень. Ты — гордость нашей семьи. Мам, подтверди.

— Подтверждаю. Ты и умная, и красивая, и стройная, и талантливая, и глазастая, и весёлая... И будешь самой счастливой!

— А ты, мам? Ты счастливая?

— Была. И буду. И сегодня счастлива, конечно. Тут просто такие несколько дней получились... сложные. Но ваши мероприятия, ребята, спасли эту тоскливую неделю! Спасибо вам. Вы такие классные! Папа много потерял, не увидев вас на сцене.

— Он, вообще, много потерял, — хмуро откликнулся Саша. Алиса сильнее сжала его руку, и он спрятал их рукопожатие в свой карман куртки — пальцы стынут.

— А с Блэком гулять пойдём? — спросила девочка.

— Я-то точно пойду. А вы — как хотите. Может быть, вам лучше отдохнуть?

— Я с тобой.

— Я тоже.

— Не нагулялись?

— Погода клёвая. Давно такой не было — и не морозно, и не сыро.

11

До конца года осталось совсем немного, меньше недели. Лена не спит. Она лежит на диване в гостиной и листает последние фото в телефоне. Щенок открыл один глаз. Фотографии хорошие получились, фотогеничный малыш. Надо бы выложить в соцсетях... Или рано? А чего, собственно, рано? Щен пошёл на поправку, жить будет. Может, кто заинтересуется. Правда, пока неясно, что из него вырастет — хоть бы мать его увидеть. Лена набрала текст:

"Скоро новый год. Праздничные выходные — время веселья, отдыха, радости, но не всем они достанутся. Много среди нас одиноких — как людей, так и животных. В приюте нет свободных мест. В клинике растут счета за стационар. А в маленькой клетке, на мягкой пелёнке, лежит малыш, который потерял всё, но обрёл надежду на жизнь. Добрые люди кормят его по часам, не смотря на работу, семью и собственные нужды. И в праздники его будут кормить, не смотря на окружающее веселье. И эта обязанность у кого-то отнимет отдых, а кому-то разнообразит его. А кто-то, может быть, захочет помочь. Новый год — время чудес. Давайте, если не создадим чудо, то хотя бы пожелаем его этому малышу."

Прикрепив несколько фотографий щенка к посту, она опубликовала его на своей странице. Смотрела в экран, а видела пять безжизненных маленьких тел, и одно, под капельницей, в крошечной кислородной маске. Природа, да...
Природа ли? А человек — её венец?

Утром Лена ушла на работу с тяжёлой головой. Спать надо по ночам, спать, а не думы думать! Зараза...

У стола застала только Костю. Он кивнул на монитор:

— Привет. Опять этого мудака висеть оставили.

— Да, никто его брать не хочет... Давай, я его заберу, мне не привыкать.

— Да ладно, я сам. Я уже неделю с утра работаю, почти привык к нему... Он мне бабулю мою напоминает, с деменцией.

Лена не удержалась от улыбки:

— Да, только бабулю с маразмом он и может напоминать, истеричка с комплексами.

— Где будешь новый год справлять?

— Дома. А ты?

— И я. У меня родня приезжает из деревни, по деду родственники. Седьмая вода на киселе, я их и не знаю толком, но родители велели гостей развлечь, город показать.

— Веселый праздник намечается, — с сомнением в голосе отметила Лена. Костя отозвался с нарочитой бодростью:

— Да, веселее некуда. Говорят, как встретишь, так и проведёшь — не дай бог!

Посмеявшись, коллеги разошлись по торговому залу. Народу — не протолкнуться. И сборщики заказов все в наличии, тоже очереди по отделам создают. Но с ними же лучше — они в отделах ориентируются, как дома, и бегают с чётким списком, в отличии от блуждающих по залу покупателей. Да и касса сборщикам не нужна, так что очередей, на выходе, меньше. Гул и заезженная реклама из громкоговорителя магазина утомляла, но Лена давно привыкла её не замечать. Только голова тяжелела всё больше. К вечеру она замёрзла. Температуру померяла — 37,8. Ох, как мерзко, как невовремя... Осталось-то... А дел-то... Ну что ж за скотство-то!

Домой Ленка приехала уже шмыгая носом, и чихая редкими, но долгими чередами. Блэк на её чихание подпрыгивал, начинал суетиться, и в конце концов, лаял. Лена перед прогулкой выпила какой-то противопростудный порошок, со вкусом лимонной кислоты, а после прогулки хлопнула водки с перцем, и завалилась спать.

Просыпалась от звонка будильника так, словно продиралась сквозь сырую вату на зов предков. Ни порошок, ни водка не помогли. Муж укоризненно качал головой:

— Ну куда ты, куда?! Ты же глаза продрать не можешь, на ногах не стоишь!

— Расхожусь! Сейчас умоюсь, глаза откроются. А ноги расходятся... Нормально всё.

— Температуру смеряй.

— Нормальная у меня температура!

— Лен!

— Да что?! Мне ещё в клинику сегодня! А завтра в приют — я дежурю! А сейчас меня Блэк ждёт!

— Ну давай я хоть с ним схожу, собирайся спокойно!

— Давай! Только не три минуты, подольше. Хорошо?

— Могла бы гордо отказаться.

— Уж извини, я не упущу шанс почувствовать твою заботу.

— Дёрнуло же за язык... — Муж поплёлся одеваться, недовольно бурча, а Лена включила чайник.

Ещё день... Ещё два... Чего она ждёт? Нового года? И что изменится? Волшебник с бородой не придёт, и не вышибет из неё хворь своим посохом... Да, первого января у неё выходной, но второго-то уже на смену по графику. Уйти на больничный? Заявок много, и так все бегают в три ноги. Нет... Ещё два дня... Ещё денёчек... Она справится. И всё будет хорошо.

На работе Лена бродила сомнамбулой, рассасывая леденцы от горла, насморка, простуды и гриппа — все, по очереди.

— Лен, — окликнула её коллега, — уделишь мне две минуты на консультацию?

— Да, — проснулась Ленка, — по поводу?

— Ты же волонтёрша, посоветуй. Ребёнок просит питомца, хочу купить кого-нибудь на новый год. Кого посоветуешь завести? Я хочу кошку, муж — собаку, ребёнку, в принципе, всё равно... Может, рыбок?

— Рыбки требуют бюджета и пристального внимания.

— Ой, да какое внимание! Один раз в день корм насыпать — не больно какое внимание.

— А подбор корма? Температурная среда? Чистота аквариума? Озонирование? Совместимость? Болезни?

— Болезни?! А что, рыбки тоже болеют?

— Все болеют, — швыркнула носом консультант, — и болеют, и стрессы, и депрессия, и отказ от еды... Как и у попугаев. Не такие уж они и неприхотливые.

— А кого тогда? Померанского шпица? Чихуа? А что? — маленький, как кошка, а вроде и собака. Нормальный вариант, всех удовлетворит.

— Наташ, купи хомяка.

— Почему?

— Надоест — сдохнет. Они мало живут. А собака надоест, и куда её? На улицу? В хорошие руки? Не смеши меня — я волонтёр... А хомяка вам всем хватит, чтобы умилиться, интерактивно пообщаться, поскандалить — кто кормить будет, чья очередь говно из клетки выметать, кто выпустил невовремя... Поволноваться, когда съел что-нибудь не то, подавился, потерялся... Познакомиться с прайсом ветклиники, когда зубы искривятся из-за неправильно подобранного рациона. Поплакать, когда помрёт, и перекреститься левым локтем, когда придёт осознание, что вся эта канитель, наконец, закончилась... Я реально, от всей души, советую — купи хомяка.

— Да мне что-то жалко его уже, хомяка-то.

— А собака, кошка, попугай — это то же самое, только, минимум, лет на 10-20. Те же волнения, лотки, болячки, понос и зубы, плюс ещё прививки и прогулки... Ты не хомяка жалей, Наташ. Ты себя жалей. Потому что вывозить это всё, в конце концов, придётся именно тебе.

— Это ещё почему?

— Да потому что больше это никому не надо, в итоге.

31 декабря Ленка приволоклась домой, едва переставляя ноги, распахнув пуховик — то ли жарко, то ли душно, то ли дурно, — а там муж у компа, пакеты на кухонном столе, и рыдания дочери, включившиеся, кажется, как только женщина вошла и хлопнула дверью.

— Что случилось?! — всполошилась она.

— Да, вон, истерит опять, на ровном месте, — встал на пороге комнаты глава семейства, — и чего вам, бабам, не хватает? С детских лет такая тупая требовательность, а чего требуете — сами не понимаете. У вас это врождённое или наследственное?

— Не обобщай.

— А что, не так?! Разбирайтесь сами. Я в ваших шоу участвовать не хочу.

— Алиса, что случилось? — гладя Блэка, прибежавшего на шум, позвала Лена. Девочка стояла за дверью своей комнаты, и в коридоре возникла сразу, едва отец скрылся у себя.

— Он обещал! — бросилась она к матери, — он при всех обещал!

Дочь безутешно плакала, уткнувшись в мать лицом. Лена прикрыла её полами своего пуховика, пряча от окружающего мира, машинально покачиваясь из стороны в сторону. Блэк совал морду к ним под пуховик, стараясь добраться до лица плачущей маленькой хозяйки, но та не обращала на него внимания.

Глядя на пакеты из магазина, Лена начала понимать причину слёз. Единственное, что папа обещал при всех, в последние дни — это приготовить праздничный стол сегодня. А заказал готовое.

— Хоть бы пакеты разобрал! — окликнула она мужа.

— Будешь на стол накрывать, и разберёшь заодно! — отозвался тот, — там же только выложить!

— Так и выложил бы, раз это так просто!

— Я заработал, я купил — чего ещё от меня надо? Алису заставил прибраться. Ну? Чего ещё?!

— Человечности! Семейности и вовлечённости! Мог бы не портить девочке праздник своим длинным языком!

Муж снова вышел в коридор:

— Я порчу праздник? Это она, своими истериками, портит всем настроение!

— Ты обещал испечь пирог! — упрекнула Лена.

— Запеканку, — поправила её Алиса, не показываясь из глубин пуховика.

— Неважно!

— Да зачем возиться, когда можно заказать?!

— А ты и не собирался напрягаться, да? Ты же сразу знал, что ничего делать не будешь! Зачем же ты, трепливая баба, пообещал ребёнку готовить вместе?!

— Да какая разница?! — разозлился мужчина, — купил я эту сраную запеканку. И три вида салатов, и ещё там...

— Да большая разница! Тебе лишь бы не делать ничего! Дочь хотела провести с тобой время — вместе готовить, вместе посуду мыть, вместе ждать, как мы с Сашей придём, как обрадуемся, как хвалить будем, пробовать... Это — предвкушение, это общность, это — командная работа, в конце концов! Это старание, приложенное, чтобы порадовать семью!

— Так пробуйте и радуйтесь, кто мешает-то?! Это бабье дело — стараться на кухне, чтобы порадовать семью! Так что, идите обе, раскладывайте, накрывайте и старайтесь! А я достаточно расстарался уже — тебе чек показать, во что мне этот стол обошёлся?!

— Чеки, милый, предъявляют кредиторам! Кредиторам, а не детям! А ты — идиот! Лживый, ленивый идиот! С праздником, дорогой! И спасибо, что не оставил с голоду помирать — это истинный подарок от такого барина!

Муж психанул и ушёл в комнату, хлопнув дверью. Алиса так внимательно слушала перепалку родителей, что успокоилась. Блэк, наконец, добрался до неё, вылизывая заплаканное лицо девочки, и теперь они толкались у Лены под пуховиком, прижимая её к стене. Не стена — упала бы.

— Лисонька, я пойду... Слышишь? Я Блэка выведу, а ты, пока, умойся. Вернусь, будем стол накрывать...

— Стараться по-бабьи? Спасибо, не надо.

— Алиса, ну давай всё бросим, пусть скисает.

— И пусть.

— Алис...

— Мне уже ничего не надо!

Девочка убежала к себе и тоже хлопнула дверью. Лена потрогала свой лоб — хрен его разберёт... Ладно, хоть голова не раскалывается. Из подъезда они с Блэком вышли под залпы фейерверков. Пёс уставился на салют с живым интересом, и женщина не стала его торопить, он такое любит. Его пугает только запах пороха, слишком резкий для собачьего носа, поэтому приходится следить, чтобы ветер был не в их сторону, или стоять подальше. Когда залпы кончились, они пошли гулять привычным маршрутом — до аллеи проспекта и обратно. Пока гуляли, посмотрели ещё два фейерверка. Красиво... А как дорого! И почему Блэка завораживают эти искры? Кто-то боится, большинство собак равнодушны, а он весь обращается во внимание — с места не сдвинешь. А ведь Блэк — не самый смелый пёс: он боится мешков с мусором и детей на санках и ледянках. Мешки — понятно: думает, притаился у дороги кто-то большой, и ладно, если у дороги — не так жутко, а вот где-нибудь в парке, после субботника, пока мусор ещё не вывезли, но уже собрали — вот настоящий триллер. Наверно, Блэку в таких мешках мерещится, как минимум, медведь, ждущий в кустах беспечную собаку. Или хозяйку беспечной собаки... А вот детишки на ватрушках — не такой очевидный страх. Вероятно, Блэк не понимает, что ребёнок сидит на ледянке — он воспринимает эту конструкцию, как единое целое. Маленького роста существо, с тарелкой вместо ног, вызывает у пса эффект зловещей долины... Когда, при нём, какой-то малыш соскочил со своей ледянки и побежал, бедную собаку едва не хватил инфаркт.

Вернувшись домой, Лена накормила Блэка, налила себе кофе, выпила какую-то таблетку, и тут пришёл сын. Алиса караулила его буквально в коридоре, и увлекла брата в комнату, не дав ни раздеться, ни поздороваться с матерью. Скоро оттуда послышались её рыдания: жалуясь на отца, девочка не могла сдержать эмоций. Спустя двадцать минут они вышли из комнаты. Алиса бросилась одеваться, а Саша ждал её в коридоре.

— Саш, а вы куда? — спросила Лена.

— Подальше.

— Саш, вы несовершеннолетние, вы не можете где-то, ночью, шастать одни!

— Значит, будем сидеть под присмотром полиции.

— Саш!

— Ну, пойдём с нами.

Из своей комнаты медленно вышел отец.

— Куда собрались?

— Праздновать.

— Кто тебе разрешил уводить сестру из дома в такое время?!

— А надо её с тобой оставить, да? Пусть рыдает?

— Бабьи слёзы — божья благодать! Раздевайся и помоги матери накрыть на стол!

— Сам заработал, сам заказал — сам и накроешь.

— Ты что, пьяный, щенок?!

— А ты трезвый, папаша?

Отец замахнулся, но Лена встала между ними, и удар мужчины пришёлся вскользь, ей по уху и по плечу. Саша оттолкнул мать и встал перед отцом:

— Давай, бей! Бей, придурок! Куранты в ментовке встретим! Ты же при деньгах — штраф заплатишь, какие проблемы!

Алиса бросилась закрывать брата собой:

— Папа, не смей! Не смей!

"Мы же были нормальной семьёй," — подумала Ленка, и силой развернула детей к выходу.

— Алиса, одевайся!

— Куда?! — заорал глава семейства.

— На Кудыкину гору! — огрызнулась женщина, застёгивая пуховик, — С новым годом!

Она раздражённо вытолкала детей в подъезд, свистнула Блэка, и захлопнула дверь.

— Пауэр-банк есть с собой? — спросила она на улице.

— Есть, — хором откликнулись дети.

Какая прелесть... Раньше, давно, дети, выскакивая из дома, хватали кусок хлеба со стола, а теперь — телефон и запасной аккумулятор. Вот он — современный источник жизни. Говорят, раньше люди больше общались друг с другом, а теперь интернет разобщает их, но так ли это? Раньше, убегая, человек оставался один, потому и брал запас, хоть какой-то, еды, воды, да, денег, конечно, если есть. А теперь, если у тебя есть телефон, интернет и зарядка, то ты найдёшь себе и ночлег, и перекус, и даже работу. Лена позвонила Леониду.

— С новым годом, Леночка! — радостно откликнулся тот.

— Да, с праздником... Лёнь, ты в городе?

— Да, я дома. Мы тут с ребятами пытались плов приготовить, но какой-то у нас рис неправильный... Теперь пытаемся курицу запечь.

— Уже печёте?

— Нет, ещё только маринуем.

— Давай, помогу. Мы с детьми зайдём?

— Лен, что-то случилось?

— Да, Лёнь. Случился мой брак двадцать лет назад. Приютишь?

— Конечно! Блэк с вами?

— Да.

— Отлично, жду!

В квартире Леонида было накурено, хоть топор вешай, он распахнул балконную дверь, и его гости — группа молодых ребят — сидели в куртках и тапочках. Мужчина предствил им новоприбывшую компанию:

— Моя подруга Лена, с детьми. Саша — он тут некоторым уже знаком, и Алиса. Про Блэка я уже сказал: ничего ему не давать, особенно костей. А то, с дури, засорите парню желудок, и испортите Ленке новый год... Ребят мне тут не обижайте! Они итак редко заходят, а вы отвадите — прибью.

Из присутствующих Саша сразу узнал Рептилоида и Санчоса, они позвали его на диван, знакомя с пацанами. Алису увлекли на кресло две девочки, подростки, восхищённые её длинными соломенными волосами.

— Давай, мы тебе причёску сделаем, как у Амелии Лейхтенбергской?

— Если это не налысо...

Лена привычно зашуршала на кухне, а через полчаса она руководила тремя парнями и Леонидом, спасая плов и шаманя над курицей. Все три девочки, накрутив Алисе бигуди, месили тесто, чтобы выпекать коржи на сковородке. Тесто пришлось готовить порционно, так как больших кастрюль не осталось.

Лёня не спрашивал, что случилось, и Лена была ему благодарна за это. Звон пивных бутылок и дым коромыслом — не лучшая обстановка для праздника, но сегодня её это не волновало. Она довела до готовности плов в духовке, и теперь собиралась запекать курицу с картошкой. Мальчики начистили картофель и лук, нарезали это всё, и теперь тёрли сыр. Леонид налил Ленке водки, она выпила, не глядя, не поперхнувшись. Он крякнул и занюхнул луком, словно выпил сам. Саня с Рептилоидом пошли куда-то, предупредив, что скоро вернутся. Алиса даже головы не повернула, хотя обычно, в таких случаях, просится с братом. Сейчас они с какой-то девочкой взбивали крем: она — сливочный, а девочка — шоколадный. Ещё одна допекала последние коржи.

— Девчонки, напомните, как вас зовут?

— Яна.

— Фая.

— Я запомню, честно. Я предлагаю половину коржей промазать светлым кремом, половину тёмным. Сверху залить остатками крема, вперемешку, чтобы разводами были... Ну и крошкой украсить.

— Отличная идея, тёть Лен. Только мы сбегаем на балкон покурить, ладно?

— А я? — подала голос Алиска.

— А тебе курить рано, в тебе ещё нет росту сто шестьдесят сантиметров. Так что будешь караулить крем от парней, а то они его в чистом виде сожрут.

— Если что, бей половником по башке, не стесняйся.

— Ладно.

— Тебе нравятся эти девочки? — спросила Лена.

— А у меня есть выбор?

Тортов получилось два одинаковых, так как и столов два — в обеих комнатах. В одной бы все не поместились. Дальнюю комнату заняли взрослые и некурящие — Алиса и три мальчика. Ребята постарше, девочки и Саша — застолбили проходную комнату, с балконом.

— Что они там делать будут? — с тревогой в голосе спросила Лена.

— А я буду бегать на балкон, курить, и ненавязчиво контролировать, — пообещал Лёня.

Саша вернулся к накрытию столов, и парни взялись активно помогать. С ним и Рептилоидом пришёл и Женя. Лена слышала, как Саша сказал кому-то:

— Он только услышал, что Файка тут, сразу примчался...

Все трое принесли пакеты, довольно тяжёлые, сгрузили их в коридоре и не велели трогать.

В половине двенадцатого все собрались в дальней комнате. Взрослые и дети заняли свои места за столом, остальные стояли, со стаканами в руках. В стаканах пузырилось игристое, молодёжь была обмотана мишурой, девочки доделали Алисе высокую причёску с локонами, а себе прикололи дождик в волосы. Алису накрасили, и она сидела между мамой и каким-то мальчиком, чуть помладше Саши, хлопая тяжёлыми ресницами. Леонид соскочил со своего места, уступая его девочкам:

— Садитесь пока! Давайте, сделаем фото на память! У меня есть камера, но я могу сфоткать и на ваши телефоны.

— Лёня, а ты? — возмутилась Лена, — это же компромат: я с малолетками и бухлом! Раздели со мной эту ответственность!

— Мы не малолетки, мы — несовершеннолетние. Малолеток тут... Почти нет.

— Слабое оправдание, товарищ Санчос!

Ребята смеялись и переглядывались.

— Давайте я сфоткаю! — вызвался Женька, — Мы и сами пофоткаемся, на память хватит. А всех вместе, на камеру, я вас сниму. Давай, Лёнь.

Вся компания сгрудилась вокруг стола, и Женя сделал несколько снимков — на камеру, на Ленкин телефон, и на телефоны кого-то из ребят.

— Теперь дарим подарки! — объявил Жендос, и Саша с Рептилоидом принесли пакеты из коридора.

— Какие подарки?! На что?! А мы — с пустыми руками... — всполошилась Лена, но Лёня, обняв её за плечи, прикрыл ей рот ладонью.

— Леночка, не мешай молодёжи жить свою жизнь. Наслаждайся тем, что они принимают тебя в свои ряды, и не причитай, как родная. Они этого не любят.

Кто-то из мальчишек захихикал, кто-то из девчонок дал ему подзатыльник. То и дело слышался смех и шутки. Саня и Рептилоид, по очереди, вынимали подарки, а Женя распределял, вручая:

— Мы смели всё, что нашли в магазине, в последний рабочий день года, за десять минут до закрытия, так что, ребят, без обид — не всё в масть... Колпаки новогодние — всем желающим. Нежелающим — сам лично натяну.

Потянулись руки, замигали огоньки на новогодних шапках, раздался смех...

— Алиса, тебе колпак не нужен. У тебя такая чудесная причёска, что её жалко под колпаком прятать.

— А наши, значит, не жалко? — фыркнула Фая.

— Ваши — нет. Меньше стричь будете. Для Алисы у нас другой подарок, подожди. Он найдётся ещё, а пока, вот, пацаны — это вам. Всем по брелку-зажигалке.

— Брелоку.

— Неважно. Зато, с символом наступающего года — это важно. Девочки, а это вам — брелки-пушистики.

— Брелоки.

— Санчос, сам ты брелока! Точно-точно.

— Тётя Лена, дядя Лёня — вам бутылка текилы.

— И лимон! — встрял Рептилоид.

— Да, точно. Два лимона. Чтобы вы помнили: кислая мина — повод не для слёз... Так. Вот, ещё — дядя Лёня, тебе мы взяли грейпфрут. В моём окружении, ты единственный человек, кто любит эту гадость. А для тёти Лены Санёк выбрал конфеты — клялся и божился, что Вы любите именно их. Девочки, вам тоже конфеты. Ребята, хором!

Передавая девочкам три коробки одинаковых конфет, почти все присутствующие дружно пропели строчки из рекламы:

"Мерси, благодарю тебя,
Мерси, спасибо, что ты есть!"

При этом Саша протиснулся между стеной и стульями, и добравшись до сестры, обнял её. У Лены на глазах навернулись слёзы, она смахнула их украдкой, и понюхала лимон, который так и держала в одной руке. В другой руке она держала конфеты. Самые любимые, хоть и не самые дорогие. Ей никто ни разу таких не дарил. Однажды, гуляя с детьми, со своей первой, после перерыва на домохозяйство, зарплаты, она сама себе их купила. А Саша запомнил... Господи, как же он не похож на отца!... Слава богу!

— Так, хватит ржать! Продолжаем...

— Погоди, — оборвала Женю Яна, — Ладно, он сестре радуется, а нам-то за что "мерси"?

— За то, что вы, такие красивые и хозяйственные, сегодня с нами... Девочки, в женщинах зарождается жизнь, и женщинами она сохраняется. Если бы не вы — мы бы до сих пор жрали мамонтов, если б дожили до этих лет цивилизации, точно-точно. Так что, честь вам и хвала!

— Сказочник!

— А вы — прекрасные феи, о которых эти сказки складывать — одно удовольствие! Вот, прям, до следующего года. То есть, вот, целых пятнадцать минут ещё. Так, ладно, что там у нас? Подарок для Алисы — держи. Набор для приготовления слайма. Я сам выбирал. Набор маркеров для скетча — Саня выбирал. И декоративные наклейки на ногти и лицо.

— Я тоже хочу наклейки! — возмутилась Фая.

— Тут много, я поделюсь, — примирительно сказала Алиса, распечатывая упаковку.

— Тут ещё девочкам и тёте Лене наборы прихваток с полотенцами, а для мальчиков полотенца банные. И тоже, конечно, всё с символикой наступающего года. Там, в пакетах, осталось кое-что для нас, к столу. Рептилоид, уноси. Давайте, я вас ещё раз всех сфоткаю, с подарками... А чего не пьём? Так, дружно, за уходящий год! Стакан мне дайте, где он... Саша Рептилоид, давай к нам, к столу, в кадр... Санчос, наливай за год наступающий... Сейчас сфоткаемся, и будем ждать курантов. У кого пульт? Яна, будь готова врубить звук.

— Может, сейчас врубить? Там президент говорит.

— Тебе что, одного сказочника мало? Так, все со стаканами? Господи, да скоро ли уже?! А то я от ваших ароматных окорочков с пловами скоро в обморок упаду.

— У нас ещё тортики в холодильнике настаиваются.

— Тортики на утро. В три часа в Лопуховском овраге пацаны свой салют запустят. Пойдём?

— Им разрешили?

— Да, вроде... А, может, нет... Но они сегодня днём сказали, что запуск в три. Не хуже городского бахнет. Пойдём?

— Пойдём, конечно!

— Жека, забыли один подарок, — Саша сбегал в комнату, и вернулся.

— Блэк! Блэк, с новым годом! — пёс, лежавший в углу у дверей, поднял уши и голову, — иди сюда! А нет, не иди, я сам к тебе подойду. На, держи.

Женька распечатал большущую жевательную кость из бычьих жил. Блэк долго тщательно обнюхивал её, и наконец, притянул к себе, прижал передней лапой, устроился поудобнее, и начал облизывать.

Яна врубила звук — забили куранты.

— Ура, товарищи! — объявил Женя, и выключил свет, — С новым годом!

— С новым годом!

В свете мигающих шапок и сияющей гирлянды, все чокались, поздравляли друг друга, и смеялись. Наклейки оказались со светящимся эффектом, и лица всех трёх девочек мерцали в темноте. Оставшиеся наклейки Фая расклеила на всех присутствующих, попутно чмокнув Женю в щёку. Он смотрел на неё так, словно она не наклейку клеит ему на висок, а орден вешает на грудь.

Гурьбой ребята ушли в соседнюю комнату, где Санчос раскладывал по тарелкам плов — рассыпчатый и ароматный, а Рептилоид открывал напитки. Саша поцеловал сестру и мать, погладил Блэка, упоённо жующего кость, и тоже ушёл в соседнюю комнату.

— Тебя Алёша зовут? — спросила Алиса мальчика, сидевшего рядом.

— Лёха, да. А ты Алиса.

— Курицу хочешь, или салат?

— Я всё хочу.

— Я тоже, — подал голос второй мальчик, — давай, я вам всем положу чего-нибудь. Я достану. Меня Серый зовут, а это — Витёк. У него погоняло Слон.

— Слышь, ты...

— Дети, давайте я вам положу! — засуетилась Лена, но дочь её осекла:

— Мы сами. А вы, с дядей Лёней, пейте свою текилу.

Лёня нарезал пол-лимона на тонкие ломтики и поставил рядом соль.

— За наших детей, Ленка.

— А твой где?

— В рейсе. С женой. Она с ним поехала, чтобы новый год вместе встретить.

— Внуков не ждёшь ещё?

— Пока бог не даёт, но я надеюсь.

— Что ж, давай за детей. С новым годом!

— С новым годом!

За незашторенными окнами сияли фейерверки, залпы которых тонули в звуках голосов и телешоу. В маленькой комнате по телевизору шёл концерт, а в проходную комнату мальчики принесли колонки и ноутбук, там тоже играла музыка. Блэк, оставив кость, смотрел на разноцветные искры в тёмном небе. Где-то в глухой деревне, Мария Алексеевна смотрела тот же концерт по телевизору, подкладывая селёдку с луком к запечёной в печи картошке. Чопа спала, свернувшись клубком возле хозяйки, на диване. Миша в клинике наводил смесь для щенка. Его девушка гладила кутёнка по пузику и смеялась, а тот махал лапами и пытался схватить её за пальцы. Глядя на подругу, слушая залпы и крики весёлых людей на улице, Миша принял решение жениться. Вот она — Жена. Женщина, которая и глазом не моргнула, не спросила:

"А как же Милана, она же обидится, если мы не придём..."

Нет. Улыбнулась. Обняла. Сказала:

— Я всё равно надену то платье. А салаты мы возьмём с собой.

Мы. А ведь он её даже не звал, он просто сказал, что в кафе с Миланой пойти не сможет, потому что дежурство в клинике никак нельзя пропустить — там маленький щенок. А она — "мы"... И теперь на струящемся подоле её элегантного платья лежала впитывающая пелёнка, на которой махал лапами карапуз, изменивший их планы не только на новый год, но и на новую жизнь — долгую, совместную, счастливую.

Лена с Блэком и Алисой вернулись домой вечером следующего года, то есть дня — у Лены ещё путались мысли после бессонной ночи. Они с Лёней распили текилу, наелись вкусностей, сходили к Лопуховскому оврагу посмотреть на салют, потом гуляли, по-стариковски улыбаясь на дикую молодёжь. Ребята бегали, валяли друг друга в снегу, играли с Блэком, одуревшим от восторга — столько внимания и полная безнаказанность! Он гонялся за парнями, хватая их за ноги и роняя в сугробы, напрыгивал на людей, лаял, а потом, учуяв что-то, исчезал в кустах или убегал по козьим тропам. А когда возвращался, кто-нибудь из ребят звал его, и дур, который не доводит до добра, начинался снова. К утру, когда вся компания возвращалась домой к Леониду, Блэк-таки приложил одного из мальчишек головой об ледяную дорожку. Взрослые испугались и засуетились, а все остальные покатились со смеху. В итоге, оказалось ничего страшного — спасла шапка двойной вязки и толстая куртка, однако собаку Лена взяла на поводок, не смотря на всеобщий протест. Потом доедали курицу и салаты, ели торты и пили чай, перемежая его алкогольными напитками, соками и пивом. В обед компания начала расходиться, обещая встретиться вечером. Саша ушёл с Жендосом, а Лена с Алисой ещё посидели — Лена мыла посуду, дочь помогала ей убирать со столов, Лёня, уговаривая их перестать, и собирал мусор. Ладно хоть мальчишки собрали и прихватили с собой пустую тару от застолья.

Наконец, домой пошли и они. Квартира встретила их тишиной и прохладой. Алиса пошла в душ и спать, Блэк развалился на родной лежанке, всем своим видом транслируя нагулянность на сутки вперёд. В холодильнике женщина нашла квас и присосалась к бутылке, с огромным наслаждением. Заодно отметила, что покупки-таки разложены по полочкам, а на кухне царит идеальный порядок.

По коридору прошлёпала тапками свежевымытая Алиса, Блэк всхрапнул, дверь прикрылась негромко, но знакомо, и снова наступила тишина. У соседки загудел телефон на вибрации, кажется, этажом выше. Погудел и затих. Лена стояла и слушала. Вроде, звякнула бутылка. Вскоре заскрипел диван. Ясно, муж в гостиной. Пьёт. Игнорировать его, как бы не хотелось, не получится. Вздохнув, Лена ещё раз отхлебнула кваса, и пошла в комнату.

— Привет.

Мужчина лежал на диване с телефоном. Он поднял опухшее лицо и расплылся в улыбке.

— О... Привет, дорогая... — глаза его слезились, язык заплетался, — как отметили? Всё хорошо?

— Да, нормально. Я познакомилась с Сашиными друзьями. Хоть знать, с кем он на своей стоянке пропадает...

— И как?

— Хорошие современные ребята. Мат, алкоголь, деловая хватка и могучая работоспособность.

— Хорошо... Выпей со мной. За новый год. Или брезгуешь?

— А что ты пьёшь?

— Беленькую. Но у меня и пиво есть.

— Давай пиво.

— А я, вот, тут лежу, смотрю новости в ленте. Все салютики выкладывают... Пишут, что всё подорожало, особенно бензин. А сколько собачек потерялось!... Мать честная... Я думал, ты до пятого не придёшь — ловить будешь.

— Мне бы до пятого самой не потеряться — второй день пью.

Помолчали. Мужчина включил радио на телефоне, Лена убавила звук, объяснив:

— Алиса, спать ушла.

Молчали долго. Мужчина лежал, глядя перед собой. Лена достала свой телефон, нашарила на полу провод зарядки, подключилась к нему, и открыла соцсеть: десятки непрочитанных сообщений.

— Я вот, всю ночь лежу и думаю: за что ты мне досталась? Ты же эгоистка — тебе никто не нужен.

— Разве? — открывая диалоги, один за другим, спросила Лена.

— Ну да! Ты тратишь жизнь на бездомных животных и работу, а работаешь, чтобы кормить бездомных животных. А я не вписываюсь в систему, потому что не бездомный, наверно, или на пса не очень похож... — оратор устал от столь длинной тирады, хлебнул водки из бутылки, поморщился, и потерял мысль, — Дети, конечно, хорошо, дети выросли... Вот уже и хамят вовсю. А ты потррр.. Ворст... Потворствуешь.

Помимо дежурных поздравлений, пришли сообщения от солдат. Лена листала фотографии кошки и её котят, из разных диалогов, и тихо радовалась этим снимкам.

— Знаешь, Ленка... Ты нарцисссс.

— Да?

— Точно. Ты — самовлюблённый нарцисс, — брызгая слюной на двойной "с", повторил муж, — ты всё делаешь только для себя, только, как тебе надо.

— Это я посуду мою для себя? Или мусор выношу, как мне надо? Или, может, готовлю фаршированные перцы?

— Да при чём тут перцы?!

— При том, что я их обожаю, а вы их не жрёте! Мне приходится их в столовой покупать, время от времени.

— Так уж много ты готовишь... Два раза в неделю...

— А что ж ты тогда шесть дней в неделю ешь то, что я приготовила?

— Неправда! Я заказываю!

— Я по посуде в мойке вижу, что ты ел. Ты же не моешь за собой, мне оставляешь, чтобы я помыла, как мне надо. И к детям в школы тебя на аркане не затащишь. И погулять с детьми ты не можешь, это я для себя делаю. Я для себя им костюмы шью, делаю поделки, помогаю с проектами. Для себя латаю твои джинсы, потому что "чё новые покупать, эти ещё ничё"... Для себя я сантехника вызывала, чтобы он, для меня, подключил водонагреватель...

— Который я купил!

— Да, купил. Не отрывая жопы от дивана. Курьер доставил, грузчик принёс, сантехник подключил, а ты — молодец, добытчик.

— А что бы ты делала без моих денег?

— Снимала бы однушку на окраине. Вот, что бы дети делали без твоих денег — не знаю... но ты же не попрекнёшь меня нашими детьми?

— Не, ну что ты... Ладно... Ты для детей, я для детей...

— А что бы ты делал без своих денег?

— Что?

— Вот, не будь у меня твоих денег, я бы меньше кормила и лечила бездомышей, но брала бы их на передержку. Я была бы по-прежнему доступна для детей, и не пропускала бы их мероприятия. Я бы одевалась в социальном магазине... Хотя, я уже там одеваюсь, не первый год. Короче, я бы так и осталась собой. А ты? Вот, нет у тебя твоих денег, а есть зарплата грузчика. И что?

— Я бы меньше бухал...

— Это вряд ли.

— А что ты хочешь услышать?

— А что ты можешь сказать? Квартиру мы покупали вместе. Всё остальное — ты, не спорю, но у тебя же, кроме денег, и нет ничего! Дети от тебя шарахаются, ты их совсем не знаешь. Увлечения? Одни донаты в игры. Чем ты занят? Что ты любишь? Кто ты, вообще?

— Я твой муж. И люблю я секс. А ты не даёшь.

— Ты меня слышишь, вообще?

— Вообще, вообще... Вообще, слышу. Я потратил жизнь, чтобы иметь эти деньги, и тратить их на семью!

— А сейчас-то ты жизнь на что тратишь? Где она, жизнь? Семья где?

— Семья хамит и кошек ловит...

— Надо бы ещё что-то предложить, кроме денег, понимаешь?

— Я и предлагаю. А ты не берёшь. И не берёшь, и не даёшь...

— Детям то же предложишь?

— Фу, Ленка, не пошлячь.

— Так я тебе о семье говорю, а не о нас с тобой! Хотя и о нас, в том числе.

— Да что я должен предложить? Я обеспечиваю!

— Деньгами! И всё! А надо бы комфортом, эмоциональной близостью, своей заинтересованностью...

— Пироги печь, с дочкой?

— Да!

— На хрена, когда заказать можно?!

— Когда ты стал таким глупым?

— Когда женился.

Лена забрала свой телефон, бутылку, и вернулась на кухню. Допивая пиво, она смотрела в окно и думала — чего она не предложила мужу вовремя? Где она свернула не туда? Почему их совместная жизнь перестала быть совместной? Секс? Секса мало, но он есть, а вот его вовлечённости в её дела, в дела их детей — нет совсем. А её вовлечённость в его дела? А в какие? Работа? Он не говорит о работе. Раньше рассказывал, и она слушала, и всех его коллег знала по именам и должностям. Потом перестал. Может, любовницу там завёл, и боялся проболтаться, может, она — Ленка — что-то не то сказала, но он начал отмахиваться. Отшучивался сперва:

— Не суй нос в мир больших денег, он не для тебя!

А потом стал огрызаться:

— Чего ты к работе прицепилась?! Я дома! Не надо мне тут о работе!

А какие ещё у него дела? Компьютерные игры? Он её к ним не допускает. Когда-то, давно, ещё Сашка был маленьким, муж играл — она смотрела. Болела за него. Хвалила за пройденные уровни. Было весело. А потом Алиса родилась, и Ленке стало некогда сидеть перед монитором — двое детей требуют времени... А когда Алиска подросла и вошла в режим, он уже не пустил:

— У нас тут свой чат, свои разговоры... Должен же я где-то с мужиками общаться? Без баб!

Так и всё. С тех пор, наверно, и пошло такое разделение — Лена с детьми, а муж с компьютером. Куда вовлекаться-то? Нет, её вины нет в его равнодушии. Даже, если бы она требовала, чтобы он водил Алису в детский сад... А, кстати, да... Она ведь требовала. И он водил. Точно, это было до переезда в эту квартиру. У Сашки школа в одной стороне, а Алискин садик в другой, и Ленка заявила, что ей нужна его помощь. Да, и он водил, и водил, и забирал. Где-то с год, наверно. А потом они переехали, и здесь детский сад прямо относился к гимназии, а за гимназией, через дом, школа по прописке. Школа оказалась хорошей, с развитой самодеятельностью, с художественным и театральным классами, а у гимназии свой хор, и своя музыкальная школа. Хорошо устроились.

А ведь это муж выбирал, и район, и квартиру. И оформлял всё он, и рулил ремонтом, переездом... Лена только собрала детей и привела на новый адрес. Да, тогда ещё было счастливое время. Тогда ещё были пикники, настолки по выходным, кафе по праздникам... Они даже гуляли все вместе, по вечерам. Часто ходили в парк, катались с горки зимой. А потом муж отказался. Заявил, что слишком стар, чтобы носить Алису на плечах, и таскать ледянки в гору, что он лучше пива попьёт, чем вот это всё. Какое-то время они ещё ходили в кафе, играли в настольные игры, и муж это поддерживал, но недолго. От настолок отказались дети, от кафе — добытчик, признав их расточительством. А от пикников, через год, отказались все. Обидно. Нечего предложить, некуда сводить, да и поговорить уже не о чём. Муж стал сам по себе, потому что он сам так захотел... И кто тут нарцисс?

12

Оксана всё смотрела и смотрела на фотографию толстопузого щенка, открытую во весь монитор. Она уже, кажется, наизусть выучила пост под фото, про новогоднее чудо... Вот раньше бы она б рыдала над трогательными фотками, но теперь, опытная, уже знающая миллион историй о брошенных животных, она трезво рассчитывала свои силы. С далматинцем всё было иначе.

Она тогда увидела пост, и написала куратору. Ей предложили познакомиться с собакой. Назначили день, место — недалеко от её дома, но всё пошло не по плану. Проливной дождь, звонок в дверь, за час до назначенного времени. Оксана открыла, а там — они. Куратор объяснила, что время встречи пришлось перенести из-за дождя, они уже были на улице, когда хлынул ливень, но позвонить и предупредить она не успела: телефон промок и заглючил.

Промокший длинноногий молодой далматинец выглядел совсем несчастным. Волонтёрша, хлебая горячий чай, рассказывала, что девушке Оксаниной комплекции, будет сложно взаимодействовать с такой большой и сильной собакой; что пёс боится людей, и новую хозяйку ждут все прелести собачьей агрессии; что ей обязательно нужно записаться на занятия к кинологу, а это — далеко и дорого; что за собакой придётся убирать продукты жизнедеятельности, а значит, наклоняться по три раза за прогулку; что пёс непослушный — будет тянуть поводок, убегать, грызть тапки... Девушка слушала, глядя на собаку, и вспоминала — где-то она видела объявление о продаже клетки-вольера... Почему-то ей сейчас это казалось важнее всех кинологов на свете: ему нужен свой угол. Пёс настолько напуган, что это просто очевидно. А эта кураторша, кажется, совсем не добавляет ему уверенности в безопасности.

Волонтёрша с собакой ушла, а Оксана ещё раз перечитала статью о шуганных собаках: им нужна своя территория, на которую никто не будет заходить. Никто. Даже хозяин. Она нашла объявление и заказала клетку.

Первое время далматинец проводил там всё свободное время, а Оксана часто сидела рядом, навалившись на прутья спиной: работала за ноутом или смотрела фильмы. Потом пёс начал трогать её лапой, и она смеялась, гладила эту лапу, подкладывая под неё вкусняшки и игрушки. Наконец, где-то через неделю, пёс решился и положил на лапу свою голову. Оксана гладила его по этой голове, разговаривая с ним, нахваливая, увещевая... Теперь он спит в клетке, когда остаётся дома один, но это редко случается. За всё время их совместной жизни, она ни разу не посягнула на его территорию: в клетку залезала только с уборкой, предупредив об этом пса, и под его пристальным наблюдением. А далмат, каждый раз, залезал в домик после уборки, шумно обнюхивая все углы, и комкая подстилку лапами, на своё усмотрение. Надо сказать, что и он, в свою очередь, уважал границы своей хозяйки — не лез ни на стол, ни на кровать, только на большое кресло, но это уж она сама — позвала однажды, теперь не отучишь.

То ли сам он такой воспитанный, то ли у них действительно установилась какая-то связь, но кинологи не понадобились. Далмат итак смотрит хозяйке в рот, предугадывая команды, и без конца оглядывается, боясь потерять её из виду. Агрессии в нём тоже не наблюдалось: всех мелких животных он явно опасался, а со всеми большими вёл себя, как равнодушный хозяин перед гостями.

Теперь всё было иначе. Оксана знала, что щенок займёт всё её время, потребует тщательной заботы, дрессировки, неусыпного контроля, и ещё неизвестно какие эмоции он вызовет у далмата — далматинец хоть и молодой ещё, но уже взрослый, а этот ребёнок — совсем младенец, и эмоциональных, ментальных усилий на него потребуется в разы больше... И всё же, она написала незнакомой волонтёрше, чей пост ей попался в ленте, благодаря лайку Марии Алексеевны:

"Здравствуйте. Пристройство щенка ещё актуально?"

Лена ответила почти сразу. Она всё так же сидела на кухне, размышляя о жизни, слушая дружный храп мужа и собаки из разных углов квартиры, и просматривая новости в ленте.

Списавшись с девушкой, она назначила ей встречу в клинике, на завтра, вечером, после работы.

— А можно я приду с собакой? — спросила та.

— Да, конечно. Лучше всем познакомиться заранее, — ответила волонтёрша.

Пролистав диалоги ещё раз — не пропустила ли чего, она написала сыну: "Тебя ждать?"

Тот ответил быстро: "Нет. Я на вечеринку иду, освобожусь ночью"
"Будь осторожен"
"Ок"
Очень хотелось позвонить ему, спросить — что за вечеринка? Где? С кем? Как он доберётся оттуда?... Но она не стала. Следующий год выпускной, впереди — полная самостоятельность, пора привыкать. Скоро он и на сообщение-то не ответит, а если мать придумает названивать, то и вовсе отключит телефон.

Жили же раньше, без отчётов до и во время — только постфактум. Самый частый вопрос родителя был не так, как сейчас — "Ты поел?", "Ты сменку не забыл?" Нет, самый частый вопрос был, в самых разных вариациях: "ГДЕ ТЫ БЫЛ?!"
С тех пор, дети хуже не стали, наоборот: сейчас у них телефоны есть, могут, если что, позвонить, написать. Надо уметь доверять. Надо.

Лена открыла профиль девушки, которая придёт завтра в клинику. Фотографии располагают: позитивная владелица смышлёного пса. Значит, опыт есть, есть и ответственность. Это хорошо.

Позвонила Галине Ивановне, поздравила, спросила, как дела.

— Хорошо. Кутька наш глазки распахнул. Видать, Мишкину кралю вчера увидел, вот глазки-то и открылись.

— Что, такая краля? — засмеялась Лена.

— Сногсшибательная! Фигурка, волосы, глазищи — всё при ней! Они ведь с Мишкой всю новогоднюю ночь дежурили. А тут инцидент: сначала привезли шпица с ожогами — фейерверк упал, и залп вылетел в сторону и попал в собаку; а под утро привезли кота с дождиком. Ну, пса, он говорит, дольше брил, чем обрабатывал. Хотя в двух местах очень глубокое поражение — третья степень. Шерсть густая, окалины попали и горят. Собаку в снегу валяют, а снег не попадает из-за шерсти, оно горит и горит. Собака крупная, так что, считай, обошлось. Был бы карликовый, помер бы, наверно, от одного только шока... А тут, всё бы ничего, а вот в двух местах — уж очень. Они сегодня у меня на перевязке были, вот, только ушли — ужас, конечно, но площадь поражения не большая... А кот у нас. Мишка мне под утро позвонил, что операцию начинает, я и помчалась пораньше. Штопали вместе: все кишки изрезал бедный кот... Хозяева не спохватились, пока у него из ануса кровь не закапала. Донора ищем, но пока никто не отозвался, а кровопотеря большая. Запас был, влили, только потому ещё и жив. Если за завтра никого не найдём, боюсь, не выберется котик.

— Породистый?

— Нет, подвальный Барсик, но хозяева до того любящие, переживающие... Сегодня всей семьёй приходили рыдать. Стационар оплатили сразу, операцию — ну, всё, понимаешь? И деньги есть, и любовь, и забота — не хватило совсем чуть-чуть — внимания, опыта...

— Как жалко... Я им очень сочувствую.

— А как?! Конечно! Не все с базы данных на телефон ответили, сейчас ещё буду перезванивать. Может, успеем... А! Я ведь о чём?! Девица-то его... Я уже забыла, как её зовут... Я приехала, а она-то, девка миленькая, в халате, в перчатках, ассистирует ему, Мишке-то, помогает... Я спрашиваю: врач или медсестра? А она бледная-бледная, глаза огромные, руки дрожат: "Администратор детского кафе..." Аж заикается, девчоночка... Мишка её, красивую, под руку увёл, она, бедняжка, еле ножки переставляла. И ведь воля у девчонки, да?! Надо — значит, надо. Даже в обморок не грохнулась. Если Мишка на ней не женится — он идиот!

— Только ему об этом не говорите.

— На скажу. Пока. Понаблюдаю. Сейчас Олеся приедет, ей смену передам. Завтра утром опять Миша выходит, к нему в смену придёт стажёр. Мне надо будет их проведать. Какой-то мужик, лет сорока, приезжий. Якобы, хирург с опытом. Дай-то бог, дай-то бог...

— А мы завтра придём со щенком знакомиться. Девушка хочет взять его.

— Вот и отлично! Если стажёра застанешь, глянь на него — мне будет любопытно узнать твоё впечатление.

Подумав, Лена написала в рабочий чат:
"Завтра на работу не приду, прошу отгул"
Начальница моментально ответила: "Причина?"
"Бухаю", — написала Лена, поражаясь собственной наглости.
"Принято", — ответили ей. Лена не поверила своим глазам, и засмеялась. Как всё просто, оказывается... Выпить, что ли, для поддержания легенды? Посомневавшись, женщина решила лечь спать.

— Не усну ведь, — бормотала она, заворачиваясь в одеяло, — какой тут сон, когда ребёнка дома нет?

Но выключилась моментально, едва коснувшись головой подушки. Проснулась на рассвете. Долго лежала, вспоминая первый день нового года, слушая тишину и потягиваясь. Сын ещё не пришёл. На телефоне сообщение: "Ма, ночую у Жендоса, не теряй". Отправлено в три часа утра. Дай бог, к обеду явится. А ведь, смотри ты — написал, предупредил... Молодец, какой.

Лена встала, вывела Блэка, и поехала в приют. Сегодня её дежурство. Отгуляла с тройками по два часа, выпустила кошек, пофотографировала всех, чтобы обновить посты в группе. Вечером созвонилась с Оксаной и поехала в клинику. Девушка с далматинцем ждала у входа. Сердечно поздоровавшись и с ней, и с собакой, Лена проводила их внутрь, на знакомство с сироткой.

Это — любовь с первого взгляда: далмат лёг, при виде щенка, Оксана опустилась перед ним на колени, и пёс протянул голову, уткнувшись носом в кутёнка, который тут же начал радостно кусать пятнистую морду. Далматинец таращил глаза, шумно сопел носом, но морду не отстранял, и резких движений не делал. Ушли они втроём. Вешать на девушку счёт за стационар Лена не стала: новый год — время чудес, а деньги — всего лишь деньги. Лена закроет сама, лишь бы щенок был в хороших руках.

У дома её встретил сын с собакой. Уставший, под глазами тёмные круги, но взгляд такой ясный... Одухотворённый, что ли... Лена забрала из его рук поводок, и они пошли на проспект. Миновав шумные перекрёстки, Саша заговорил:

— Ты не сердишься?

— За что?

— Меня так долго не было...

— Но, всё же хорошо, да?

— Да, всё отлично.

— Ну и о чём тогда мне сердиться? Расскажешь, где был?

— Долгая история, в прошлом году началась, — пошутил сын, — мы вам текилу в баре покупали, потому что в магазине уже не продавали алкоголь. А там официант, Жора, он Жендосу бутылку вынес, по знакомству. Вот. И пригласил нас на вечеринку. Я думал, там будет что-то... типичное. Вот, типа, девочки, выпивка... Познакомиться, поболтать. Вот. А Жендос мне сразу сказал, что вечеринка закрытая, типа, не распространяться об этом. Очково было немного, но я Жендосу верю. Пришли мы туда, а там, типа, рокеров, байкеров — ну, такие люди сидят. А на сцене рок-музыкант. Не очень, вроде, знаменитый, но я посмотрел, у него на странице больше миллиона фанов. Вот. И говорят, раньше так было, это, типа, квартирниками называлось, вот, и тут такой же квартирник. Он пел, рассказывал что-то, на вопросы отвечал, приглашал на сцену друзей спеть... И ты знаешь, мы, вот, пришли туда в семь вечера, в восемь, наверно, началось... А ушли в три часа. А время пролетело махом. Так интересно. По-мужски так, по-настоящему. И я понял, почему молчать надо было: Санчос там, Димасик — они бы не поняли, они бы испортили всё. А тут такие люди собрались, что всё... Я не знаю, как объяснить. Я устал говорить.

— Единомышленники?

— Ну да, наверно. Мы вышли оттуда, как родные все — и рокеры эти, и байкеры... У них движение своё, в защиту бездомных животных, представляешь? И Жендос, и Рептилоид, и я, и Жора...

— А о чём говорили?

— Ой, обо всём. Вот он, например, говорил про ожидания. Про инерцию в мышлении. Вот, знаешь — если врач, то с уколами, да? Если магазин фирменный, то там дорого всё. А если женщина с ребёнком, то обязательно добрая, поможет. А ведь всё это не так может быть. И про отношения тоже. Вот, он говорил, что, например, уговорил я напарника прикрыть меня от начальства, и он согласился. Вот, и я уже думаю, что он всегда будет меня прикрывать. Или я сводил девушку в ресторан, и она думает, что я её всегда буду по ресторанам водить, да? А я, может, полгода копил на этот ресторан... Вот. Или, наоборот, я уговорил девушку на свидание, и думаю, что она, раз согласилась, то так и всё уже, она снова пойдёт, если я позову. Согласилась же. Вот. Очевидно, но не видно. Девушка, может, это свидание вспоминает с содроганием, и напарник — раз прикрыл, а сто раз пожалел, и в фирменном магазине могут быть скидки 90%... Мы что-то делаем, и автоматически, чего-то ждём. И от нас чего-то ждут. И эти ожидания, чаще всего, остаются неоправданными. И мы думаем — мир жестокий, плохой, несправедливый, а на самом деле, мы не видим этот мир из-за своих инерционных иллюзий. Вот.

— Это интересно. Я тоже думала, что мой муж никогда не изменится, всё будет так: он весёлый, играет с детьми, ездит на пикники, рассказывает о работе... А видишь, как получается: в работу не лезь, настроения нет, дети выросли, а на пикниках комарьё...

— Но нельзя же думать, что и это навсегда. Может, он изменится снова?

— Хорошо бы, если так. У него, наверно, тоже есть вагон неоправданных ожиданий. Я тоже чему-то не соответствую.

— А я?

— К вам ожидания есть у отца, и я, если честно, не знаю, какие у него ожидания. А у меня их нет. Не вижу я тебя инженером или Алиску — художницей... Вы можете быть кем угодно, были бы людьми... Добрыми, сострадательными — понимаешь?

— Понимаю. Спасибо. Наверно, поэтому с тобой проще, чем с папой. Ему, что ни скажи, он начинает нотации читать, требовать чего-то. Я только сейчас и понял, что он требует, в соответствии со своими представлениями какими-то, вот. Значит, он не совсем придурок, да?

— Не совсем. Но он не понимает, что картинка в его голове не соответствует действительности.

— Наоборот, понимает! Понимает! Вот. Но картинку переделывать не хочет, и пытается переделывать нас!

Лена помолчала.

— Значит, всё-таки, совсем. Его-то голова — в его власти.

— Нет, он считает, что это мы — в его власти, а картинка, она, как голова — присутствует.

Помолчали ещё. Повернули в сторону дома — далеко ушли за разговорами, вот уж и сквер показался.

— А ещё он говорил, ну, рокер этот, что люди по инерции всякие глупости делают. Например, закончил человек школу, колледж, институт, а сам ещё в колледже понял, что ему эта специальность даром не нужна. И бросил бы, так как — поступил же. Спрашивается, вот, зачем в универ-то попёрся, по той же специальности? А, вот, по инерции. И на службу так поступают, и работают годами — по инерции: что, зря поступал? Что, зря диплом получал? И женятся так, и детей заводят, и в ненавистном месте живут годами... Вот не подходит климат человеку — так уедь! Нет, сидят и жалуются. В пример приводил Сорина, Игоря из "Иванушек". Он же потрясающие стихи писал, был Поэтом с большой буквы, до глубины души. Артистом был, играл, танцевал... Вот. Только не хватило ему драматических ролей. Он попал в группу — гастроли, софиты, визжащие фанатки, а ему чуждо это всё. Он задыхался. Ему бы Пушкина играть, или, там, Раскольникова... Писать стихи. А он катился и катился, по инерции. Раз уж попал, так что? Он же эту "Малину на губах" ненавидел просто, а на каждом концерте пел — просят... Вот и докатился, что с балкона вышел. А свернул бы вовремя, и было бы всё иначе.

— Да, наверно, вовремя развестись так же важно, как вовремя выйти замуж... Но, Саш, всё же очень индивидуально.

— В том-то и дело. Поэтому каждый сам, и только сам, несёт ответственность за повороты и инерцию. Ни на кого не свалишь.

— Обидное замечание.

— Не, ма, жизнеутверждающее.

— Ну, конечно. Ты молодой ещё, для тебя — жизнеутверждающее. А для меня, знаешь, уже не очень.

— Мам, так жизнь только сегодня начинается. А сегодня — каждый день.

13

Оксана кормила щенка по расписанию, носила гулять под курточкой, и захлёбываясь словами от восторга, рассказывала  каждому встречному-поперечному об удивительной дружбе беспородного щенка и молодого далматинца.

Далмат ходил за малышом по пятам, по всей квартире, терпеливо снося все его нападки. Уносил его в свою клетку, укладывая спать, выскакивая, порой, оттуда, в приступе паники, когда щенок, раздуревшись, уж слишком нападал на его длинные ноги, вгрызаясь в них, как в сахарную кость. Молочные зубы щенка были очень острыми, так что пса можно было понять. Оксана угощала далматинца смесями и кашами младшего товарища, а тот, в свою осередь, регулярно совал морду в миску старшего, с ревизией. Вся эта собачья суета несла в себе такое уютное волнение и тихую радость, что Оксана ощущала в ней полноту жизни и счастье. Иногда она посылала Ленке умилительные фото своих будней, и та отвечала простыми смайликами, но в душе очень радовалась за собакенов и их хозяйку.

Дети разъехались. Муж в тот же вечер заказал роллы и цветы, но Лена забрала Блэка и гуляла с ним до полуночи — слишком уж предсказуемые цветочки, аж челюсти сводит от отвращения и обиды. Не просто же так он проявил внимание — ясно, чего хочет. И ждёт ведь, словно она ему обязана. Но близость — не обязанность, не приговор, не повинность: нельзя её так нагло требовать! Мог бы порадовать жену простым вниманием, хоть бы раз, хоть раз — просто так!
Муж обиделся и больше не подходил: решил наказать её молчанием. Слава богу! Пусть бы так и молчал, чем дольше, тем лучше. Всё равно им не о чём говорить.

Позвонила Мария Алексеевна — её замело, автобусы не ходят. Никакой паники: продукты есть, дрова и электричество тоже. Так что, приедет через пару дней, когда разгребут дорогу. Позвонил Леонид: Фая с Яной принесли котят. Домашние, ухоженные, на вид — совершенно здоровы. Их подкинули в коробке на стоянку. Лёня готов, пока, держать детёнышей у себя, но надо их пристраивать. Лена, после работы, поехала к нему.

Котята пушистые, как облачка, все дымчатые, бусо-полосатые. Фотосессия прошла отлично, Лена создала объявления и поставила их на таймер. Девочки, Яна и Фаина, приходили к Лёне каждый день, когда вместе, а когда по очереди — поиграть с котятами, покормить, да и так помочь, если что надо. Лена тоже стала заходить чаще, ей понравились эти девчонки. Разговорившись с ними, она узнала, что Яна — ровесница Саши, а учится в одной гимназии с Алисой. А Фая старше. Она закончила 9 классов, и пошла работать. Сначала устроилась продавцом-консультантом в магазин обуви, но быстро ушла — надоело. Нашла вакансию сортировщицы в прачечной, и теперь трудится там — сортирует бельё после стирки, перед утюжкой. К ним привозят постельное бельё из нескольких отелей и гостиниц, с каких-то пассажирских вагонов, из одной больницы и из единственного хосписа. Говорит, работа тяжёлая — шевелиться надо быстро, отвлекаться нельзя, бельё, чаще всего, очень плотное, много весит, и стирает кожу на руках. Много нерусских работает. Фая зовёт мужчин арабами, а женщин замотанками, хотя арабов там нет — таджики, узбеки, татары... Слово за слово, Лена рассказала о приюте, девочки проявили интерес, и она взяла их с собой на дежурство. Перегладили всех кошек, погуляли с собаками, набрались впечатлений.

При следующей встрече у Леонида с котятами, Фаина выразила желание дежурить в приюте на постоянной основе, Яна вызвалась ей помогать, и Лена легко согласилась на предложение девочек. Вечером она позвонила Полине — владелице приюта, и предупредила о новеньких. Поля знала, что это значит: в назначенные девочкам дни, нужно проверять — были ли, всё ли сделали, что нужно, пока доверие к новичкам не появится. Или, пока они не перестанут приходить. Это происходит очень часто — люди загораются энтузиазмом, но после двух-трёх визитов у них появляются неотложные дела, заботы, дополнительные смены на работе, и они по-прежнему хотят, но уже никак не успевают. А потом и вовсе забывают о своём жгучем желании. Так бывает не только с благотворительностью, но и с работой, учёбой, различными увлечениями, посещением спортзала или бассейна, как это было и у самой Лены, когда-то... Да даже с прочтением умной книжки. Так что, дополнительный контроль новеньких — нормальная практика, никакой предвзятости.

Гуляя с приютскими псами, Фаина рассказывала всякие байки о своей работе. Лена смеялась над её рассказами, удивляясь порой, но не сомневаясь в их правдивости — она тоже встречала в жизни нечто подобное, и не раз. Яна уже, конечно, слышала многие из этих историй, но не прочь была послушать снова. На очередной прогулке, Фая делилась новостями:

— Пришла к нам, на утюжку, женщина, наверно, как Вы, по возрасту. И такая она интересная... У нас машина с бельём опаздывает, и мы сидим ждём — нет работы. Приходит эта Настя, и спрашивает:

— А на утюжку белья нет?

Мы такие:

— Даже на стирку белья нет.

А она, такая — "ладно", типа — и ушла.
Минут через десять — реально десять минут! — заходит, смотрит, что мы все так же сидим, осматривается, хихикает, и уходит. Ещё минут через десять заходит, смотрит на нас — ну, у нас-то ничего не поменялось, мы сидим, — и раздражённая такая уходит. Мы как давай ржать. А она опять возвращается, и спрашивает:

— А стирать-то вы когда будете?

— Так нечего стирать, белья нет!

— Совсем нет?

Пипец просто. А потом же машина пришла. Ну, мы все, кто есть, рванули разбирать, мешки ворочать, чтобы быстрее стираться поставить — времени-то много потеряли. И эта барышня оказалась, в итоге, со мной, за одной тележкой. Я и спрашиваю:

— Настя, а у тебя образование есть?
Ну интересно мне стало, где таких глупых выпускают. А она в ответ спрашивает: какое? Я тут в осадок и выпала. Ладно, думаю, не поняла вопроса, бывает. Уточняю:

— Ты училась где-то?

— Да, — говорит, — я закончила 13ое училище.

— Ну, мне это, — отвечаю, — ни о чём не говорит.

 А она такая:

— Так мне тоже.

Офигеть! Продолжаю задавать наводящие вопросы:

— Так ты кем стала-то, после этого училища? Какая профессия у тебя, кем ты работать можешь теперь?

— Кинологом. Только такой профессии теперь не существует.

Лена недоумевает:

— Как — не существует?!

— Вот и я про то! Но, думаю, в этом училище, если оно и есть, на кинологов не учат... Это ладно, дальше ещё интереснее. Я её спрашиваю: ты с мужем живёшь или с родителями? Она говорит:

— С мужем я развелась. А родители на небесах.

Ну, я такая думаю: "Упс, неловко...", но уже, что теперь... Ладно, уточняю опять:

— А давно родители умерли?

Она спрашивает: которые?

— В смысле?! — уже хохочет Лена.

— Ага, я ей так же: в смысле, которые? Она заявляет:

— Так родителей много: кто родил, кто крестил, кто воспитал...

Ладно, опять уточнение:

— И которые родители у тебя на небесах, крёстные или родные?

— А это одни и те же люди.

— И они умерли?

— Нет, живы.

— Так, а живёшь-то ты с ними?

— Нет, у них.

Яна с Леной хохочут, потеряв способность к передвижению. Фая ждёт, пока они отдышатся, и продолжает:

— А потом я спросила, есть ли у неё дети...

Алиса вернулась из поездки довольная, повзрослевшая. Лену всегда поражала подобная перемена в детях — будь то загородный лагерь или такая вот экскурсия, или поездка к бабушке, на несколько дней — дети всегда возвращаются немного другими. Неуловимо меняются черты лица, разговор, рост, и некоторые привычки. Вот и сейчас серьёзные глаза её стройняшки смотрели иначе, она иначе забирала волосы, и поднимала другие вопросы — не те, что прежде.

— Мам, а как ты папу выбрала? У тебя, вообще, выбор был?

— Был. Ухаживал за мной один спортсмен... Да я их всех глупыми считала, спортсменов-то. У него на уме одни сборы были, противники, хуки, кроссы, апперкоты... У них же  все мозги отбитые. Я и не стала с ним встречаться. Он сейчас тренер в Москве. Скольки-то кратный чемпион, женат, четверо детей. Старшая дочка — золотая медалистка, про неё в прошлом году сюжет показывали в новостях. Жена бизнес развивает... Вот... Художник один по мне вздыхал. Робкий такой. Он и не ухаживал толком, так только — ходил по пятам, глядел глазами мученика. Один раз ромашки подарил — весь двор смеялся. И я смеялась. А он покраснел до слёз и убежал. Сейчас в Европе, знаменитый художник. Я его морду в каталоге современных художников видела, когда с Сашкой доклад писала по Мировой Художественной Культуре, в прошлом году.

— Мам, ты лошара, да?

Лена почувствовала, что злится и краснеет, но сдержалась.

— Лошара — не лошара, но ведь сердцу не прикажешь, — яростно разделывая курицу, ответила она, — Этого художника, например, жена продвигает, она какой-то там агент по выставкам. Вот она его, такого робкого, к рукам и прибрала. А я бы с ним что делала? Со мной он был бы тихим дворником, и малевал бы цветочки на досуге. И не был бы знаменитым, и в Европу бы не уехал. А спортсмен... С ним, может, всё не так очевидно, но тоже не факт, что вместе мы были бы успешнее, чем порознь. А твой папа был заботливым. Приставучим немного, но... Молодой же ещё совсем, ретивый. Провожал меня, родителям моим всегда вызывался помочь, подарки милые дарил... Пустячковые, но заботливые: маме моей цветочки, или скатёрку, мне кружечку или колечко простенькое. Он такой был хороший. Наивный. Простой. Я влюбилась. Родители были счастливы — такая пара... У него не было больших перспектив, так и у нас с ним не было наполеоновских планов: жить, поживать, добра наживать, детишек рожать, жизни радоваться... Вот и радуемся. Всё, как мечтали.

— Надо, значит, сразу мечтать о чём-то большем?

Лена замерла, подумала. Медленно сложила курицу в кастрюлю. Повернулась к дочери:

— Да, наверно... А разве ж в свои 18 лет думаешь об этом? Кажется, вся жизнь впереди, всё успеется... А не успелось.

— Так ведь жизнь ещё не кончилась, мам. Так говоришь, будто тебя уже на кладбище несут.

— Ну, начну я сейчас мечтать о большем, а реализовывать свои мечты — за счёт чего? — берясь за мытьё посуды, вздохнула Лена.

— А в 18 лет их за счёт чего реализовывать? Вот я хочу стать дизайнером, и я рисую, и какая разница, сколько мне лет, 18 или 48?

— Так ты и поступать будешь на дизайнера. У тебя учёба впереди.

— Учись тоже.

— Когда?!

— Ну, брось своих кошек. Работу брось. Папа же давно говорит, что ты можешь не работать. И тогда у тебя времени на личные дела будет целый вагон.

— А учёбу мне тоже папа оплатит? Не потянет. Так что работу мне не бросить. А бросать кошек, Алиса, я не стану. Нет у меня, пока, такой мечты, ради которой я бы бросила тех, кто мне доверяет! — Лена разгорячилась, — Моё личное, может, и достаточно ценное, чтобы плюнуть на всех и вся, но... Что есть "моё личное"?! Это вы с Сашкой, это наш дом, это кошки и собаки... Это и есть — моё личное дело!

— Вот поэтому ты так и живёшь, что у тебя других целей нету.

— А какие у меня должны быть цели?! Стать художницей? Бизнесменом? Многодетной мамашей? — Лена ощутила уверенность в своих словах, и вроде, начала успокаиваться, — Я делаю то, что считаю правильным. И стараюсь это делать хорошо. Уж извини, что я не Клара Цеткин и не Анна Ахматова... У тебя есть выбор, и есть несколько лет, чтобы с этим выбором определиться. А я свой выбор уже сделала.

— Рано ты на себе крест ставишь.

— Рано. Хорошо. Ладно. Я подумаю.

Девочка пожала плечами и ушла, забрав со стола яблоко. Лена сразу почувствовала облегчение. Вот прицепилась! Заноза мелкая... Цели ей подавай, кошек брось, мужу на шею сядь... "Лошара"... Ну и лошара! Ну и пусть лошара! Зато счастливая, со своими кошками! А вот дорастёт эта пигалица самоуверенная до её лет, и тогда послушаем, как она будет о целях рассуждать... Ой, господи, да лишь бы счастлива была... В любые годы, с любыми целями.

На работе объявили конкурс, с целью сокращения неэффективных сотрудников. Видимо, под новый год народу набрали, пока заявок было много, а теперь спрос упал — приспичило людей сократить.

Что ж, руководству виднее, но впереди и День Влюблённых, и Мужской Февраль, и Женский Март, а там и сезон садистов-огородников с шашлыками начнётся... Надо ли избавляться от кадров?... А кадры, как с цепи сорвались, доказывая свою эффективность. Заявки расхватывают, как халявные конфеты, а собрать вовремя не успевают. Эффективность даже самых эффективных упала до нуля: ретивые дурачки заявок нахватают, и бегают по залу с ними, на части разрываются, а остальным в работу брать нечего. Сроки горят, несоответствия растут — в торопях путают, то вес, то сорт, то вообще что-то забывают положить. Лену настолько стала раздражать эта бестолковая гонка идиотов, что захотелось уйти самой, не дожидаясь сокращения. Ну бред же! Координировать должны работу руководители среднего звена! Их никто не сокращает, а простых смертных, как на потеху, стравили в эти крысиные гонки...

В очередной раз, придя на работу вовремя, Лена не нашла свободных заявок, смеряла взглядом очередь психующих сборщиков, ратующих за свою эффективность, и ушла на больничный.

Приехала в поликлинику, отсидела небольшую очередь — повезло! — пожаловалась на головную боль, упадок сил и бессонницу. Взяла направление на анализы, и с чистой совестью, поехала в приют. Сегодня дежурит Фая — чего бы и не заглянуть к девчонкам.

В приюте было шумно. Мария Алексеевна с Полиной тоже решили проведать новеньких, а Фая пришла с утра, да не одна, а с группой поддержки. Яна и ещё две, незнакомые Ленке, девочки, вычёсывали выгулянных собак. Фая и Жендос гуляли с четырьмя псами, Полина варила кашу, Мария Алексеевна перемывала миски, а Ленка теперь растерянно стояла у дверей. Давно она не видела здесь такого оживления...

— Лен, милая, у меня там Чопочка жива ещё? Я её нигде не вижу...

Лена осмотрелась, прошлась до входных дверей и обратно, и наконец, обнаружила поджатый рыжий зад, между стеной и вешалкой, в коридоре.

— Живая. Тут она. Прячется.

— Лен, будь подружкой, поговори с ней. Я сейчас, через минуточку освобожусь.

— Ну, что, Чопа? Заныкалась? — Лена села на пол возле вешалки, и стала гладить дрожащую спину. Собака вывернула морду из своего укрытия, нервно зевнув, как обычно, — Что, много народу? Шумно? Собаки всякие тут, мимо шастают... Не грусти, Чопа. Сейчас твоя мать освободится, и возьмёт тебя на ручки... А хочешь, я тебя на ручки возьму? А? Пойдёшь ко мне? Чопа? Давай, иди ко мне!

Собачонка вылезла из-за вешалки и прижалась к участливой Ленке. Женщина взяла её на руки и прошла в основное помещение:

— Маш, мне куда с ней?

— Посиди где-нибудь.

Лена с Чопой забились в угол дивана.

Вычесанных собак девочки рассадили по клеткам, собрали шерсть в чёрный мешок, и стояли, ожидая последнюю четвёрку с прогулки. Фая пришла через минуту, привела первую пару.

"Как всё рассчитано," — восхитилась Лена, не зная, что девочки "сидят на телефонах". Новоявленные грумеры вцепились в собак, пришедших с улицы. Те начали рычать и скалиться, но девочек это не смутило. Даже на угрожающее клацанье зубов, они перешучивались и трепали суровых псов, как родных. Очень скоро собаки смирились, изредка огрызаясь, а девочки быстро и ловко орудовали пуходёрками. Мария Алексеевна расставила миски по клеткам, и забилась к Ленке на диван.

— Не дети — звери, — шёпотом заявила она, — ни черта не боятся. Аж завидно, немножко.

Причёсанных и распушившихся псов рассадили по клеткам, но шерсть собрать не успели — вернулся Жендос с последними двумя собаками. Сдав собак на "обдираловку", он окликнул Фаю:

— Я поехал. Ты со мной?

— С ума сошёл? Тут ещё куча дел!

— Тогда на телефоне. Освободишься, звони, заберу.

— Сама доберусь, великодушный кучер!

— Всё равно, до вечера.

— Пока.

Лену они, кажется, даже не заметили. Мария Алексеевна толкнула её в бок:

— Может, пойдём? Чего мешаться? Наша инспекция тут явно лишняя.

— Да, пойдём.

Выбравшись на улицу, женщины шумно обсуждали молодёжь:

— Какие резвые! — поражалась Мария Алексеевна, — палец в рот не клади!

— Это точно. Дерзкие ребята!

— Да, бесстрашные. Молодцы!

— А как они ловко всё делают, а? Как будто, давно настрополились!

— Это, конечно, так, только матерятся они... Хуже взрослых.

— Да лишь бы делом были заняты. У нас кошки не из полиции нравов. Сама же говоришь — резвые зато.

— Так-то оно так, но ведь молоденькие девчонки, а во рту — помойка поганая.

— Знаете, Мария Алексеевна, я им в рот не заглядываю. Меня больше пугает помойка в головах, особенно — взрослых людей, особенно — допущенных к власти. А матюги — это мелочи, ерундовая погрешность, при добром сердце, да с желанием помогать.

Мария надула губы и замолчала. В её понимании, мат — это отсутствие воспитания, а именно невоспитанный человек способен на жестокость и несправедливость. Лена это понимала, и тоже молчала, удивляясь про себя — как можно дожить до таких преклонных лет, и остаться такой наивной дурочкой?

Словно не встречала эта женщина благовоспитанной жестокости и надменного хамства, завёрнутого в культурную речь? Будто не при ней подкидывала котят — трижды за год! — вежливая учительница, которой "некогда возиться"... А сколько раз помогали им бомжи и грузчики, матом говорящие? А кондукторша собаку из-под колёс иномарки спасла — как материлась? А ведь собрала деньги со всего троллейбусного парка, и закрыла счёт в клинике, и с пристройством собаки помогла... Да мат — он, как очки — вообще никак не определяет личность человека. Где его сейчас нет, мата? Да и наплевать на него.

Женщины разошлись разными дорогами. Лена, подумав, повернула в сторону клиники. А что — ещё полдня впереди.

В клинике Лену встретили хохотом. Здесь тоже было людно и шумно: Олеся, стажёр — новый сотрудник, владельцы бывшеподвального Барсика и Галина Ивановна — дружно веселились над какими-то байками стажёра. Лена вошла в помещение, невольно улыбаясь до ушей. Познакомилась с новым сотрудником, поздоровалась с Барсиком, готовым к выписке, и его владельцами, которые клялись и божились, что утилизировали всё — и ёлку, и украшения, и прочую атрибутику — от греха подальше. Кот мурчал в голос, сидя на руках хозяйки, при этом лапой цеплял девочку, стоявшую рядом, а мордой, то и дело, тыкался в лицо мужчины — главы семейства. Весь извертелся, наскучавшийся кот, весь изъюлился... Спасли его доноры, успели, не смотря на праздники.

Вспомнили, как-то к слову, про строптивую бенгалку с лапой, посмеялись над незадачливым соседом и его внучком... Проводили Барсика. Помолчали, в резко наступившей тишине.

— А Мишка-то наш женится! — сообщила Олеся.

— Да ты что? На той самоотверженной крале? — с улыбкой спросила Лена.

— На ней. Чудесная девушка.

— Везёт мне на чудесных девушек— познакомилась в новый год с девчонками, они сейчас в приюте дежурят...

Лена поделилась новостями, чем очень обрадовала всю компанию.

— Как же здорово! — воскликнула Галина Ивановна, — дай бог, чтобы девочки походили, хоть сколько-нибудь! Хоть живность вся маленько оживёт!... Лен, надо будет новую фотосессию сделать.

— Надо. Обязательно.

На следующий день, Лена получила результаты анализов, терапевт утвердила анемию, прописала железо.

Скоро вернулся Саша. Тоже повзрослел — статный такой, отстранённый. Лена засматривалась на него, пытаясь понять, что же в нём изменилось на этот раз, но не могла.

14

Свои последние, перед школой, выходные Саша проводил на стоянке, узнавая новости и делясь впечатлениями о поездке. Раньше бы с матерью делился... Она, не то, чтобы ревновала, но... Ревновала. Да. Чего уж тут.

Лена провалялась целый день, отвечая на сообщения в группе. На этот день, кроме визита к врачу, ничего запланировано не было. Завтра дежурство в приюте. Можно бы и сегодня туда сходить, но сегодня Мария Алексеевна там, а с ней пересекаться не хотелось. Можно было бы что-то приготовить, пользуясь случаем, но ведь есть еда? Есть, какая-то. Ну и хватит. Лишний раз напрягаться тоже не хотелось. Как-то надоело всё, с этого года.

В ленте мелькнул пост о потерявшемся йорке. Сердце дрогнуло: зимой, такой маленький... У него нет шансов выжить на улице зимой — не та порода. Вообще, ни у какой породы шансов нет, это вопрос времени, но количество времени, зачастую, определяется величиной собаки, то есть, у йорка его почти нет.

Как он смог сбежать? Почему? Лена зашла в группу местных потеряшек — может, там информации больше. Две хаски висят в потеряшках уже неделю — надо надеяться, найдутся. Уж эти-то найдутся. Своенравная порода, свободолюбивая. Был случай, такую северную красотку два года искали, и нашли. Конечно, может, её кто-то где-то удерживал, кто знает... По крайней мере, у этих северян шансов больше, чем у декоративной игрушки. У них поиск подножного корма в крови, хоть зимой это и затруднительно, они выносливы и приспособлены к морозам... А йорки — нет. И лабрадоры — нет. Вот, потерялся на прогулке, ещё 1января, днём. Шоколадный парень, раздетый... Йорк-то, интересно, хоть в комбезе? Ничего об этом не сказано. Ладно, не мороз, под сорок, но и не оттепель.

Вот, ещё один, рыжий дворянин — вообще 30 декабря убежал, днём. Ох, уж эти фейерверки! Каждый год волна потеряшек — то собака испугалась, то хозяин её где-то забыл. В прошлом году забрали в полицию двух пьяных мужиков, за дебош и драку, а эти горе-мужики даже не спохватились, что с собаками гуляли. Говорят, когда их забирали, собак рядом уже не было. Одна сама домой пришла, дня через два, а второго пса неделю искали, нашли где-то в пригороде, на помойке турбазы...

Лена вышла из группы и обновила новости. Алгоритмы социальной сети услужливо начали предлагать ей всех потерянных и найденных — собак, кошек, людей, детей... И даже электросамокаты. Она вздохнула: "Всё, шабаш. Ни салютиков тебе, ни кулинарных шедевров..." Лена машинально пролистнула пару постов, и хотела отложить телефон, но один заголовок привлёк её внимание: "Поиск! Район! Возможно, стая!"

Район соседний — от сквера до набережной, шоколадный лабрадор, как раз, оттуда. Да и стай она давно не видела. Не удержавшись, Ленка открыла пост.

Некто Толян сообщал о потерявшейся молодой метиске — течной суке, писал, что её видели: у кинотеатра одну, у рынка — в сопровождении двух или нескольких собак. Показания свидетелей расходятся, а фотографий нет. Однако, он упоминает коричневого пса с ошейником. Толян приглашал к активному поиску всех желающих, в том числе, информационно.

Лена нашла объявление о лабрадоре, и переслала Толяну. Тот ответил быстро, спросил, есть ли ещё объявления, от местных. Лена переслала ему пост о рыжем кобеле, и, подумав, вдогонку отправила скрин про йорка, хоть он и из другого района, но потерялся здесь. Толя в ответ прислал скрин карты, где синим цветом были отмечены места пропажи всех собак, а красным — место, откуда убежала метиска, и её возможный маршрут по городу. Кобели вписывались в этот маршрут, но, судя по отметкам, их было больше. Толя объяснил, что собирает всю информацию, и кого-то, наверно, приплёл зря, однако, лучше перебдеть.

Риск образования стаи реально велик — собачьи свадьбы такие... А потом — несанкционированный приплод, ДТП, нападения на запах съестного или резкое движение, похожее на угрозу: сбившись в стаю вокруг вожделенной самки, псы, в принципе, агрессивнее обычного. Взвинчены гормоны, нервы на пределе, стресс — на стандартные раздражители реакция сильнее обычного, а раздражителей много — конкуренция за еду, агрессивное поведение сородичей, яркая доминация, автомобильное движение, посторонние люди, отсутствие знакомых, привычных запахов и мест... Когда течка завершится, собаки разбредутся по городу, по одиночке, или по двое. Агрессия уступит место страху, растерянности и усталости. От голодных и несчастных, опасности от них будет меньше, но выследить и поймать их будет сложнее. Кто-то успеет получить травму, заразиться чем-то, заболеть, погибнуть... Могут и люди пострадать.

— Когда следующий сбор? — спросила Лена.

— Ночь патрулируется стандартно, — ответил Толян. Лена не поняла, но не переспросила, — а день стартуем на углу проспекта и Ромашковой. Дальше, одна группа — по Ромашке в сторону Набережной, основным составом, а вторая на проспекте разделится. Ориентировочно, так.

— Я подойду.

— Хорошо. Волонтёр?

— Да, со стажем.

— Значит, своих узнаете.

Толян скинул ей ссылку на чат добровольцев, участвующих в поиске. Лена с интересом листала диалог. 36 участников — ни фига себе! С кем-то даже есть общие друзья по соцсети, очень неожиданные знакомства. Родители одноклассников детей, например. Коллеги. А у Толяна в друзьях обнаружилась Яна — подружка Фаи. Как тесен мир, даже в интернете!

Погуляв с Блэком с утра, Лена помчалась на место сбора. Своего пса она с собой не взяла, не хватало ещё его потерять. Да и одна, она мобильнее. Добираться решила на троллейбусе, не вылезая из телефона.

В чате появилось сообщение, что дети видели нескольких собак во дворе, на углу Ромашки, за детским садом. Бабули-собачницы, при опросе, подтвердили. Если сверять по карте, стая перемещается в сторону Набережной. Координатор скинул новый скрин, где отметил все злачные места по пути, где есть запахи еды, открытые контейнеры, отходы.

— А мы можем узнать, сообщал ли кто-то об этих собаках в отлов? — спросила Лена в чате.

Некто, с ником Мирослав, ответил сразу:

— Можем. Не сообщали.

Ник Жора написал:

— Иду по проспекту, опрашиваю всех. Дед-бегун-спортсмен видел стаю вчера, на пересечении с Майской, у закусочной.

— Ты свободен? — уточнил Толя, — Далеко пойдёшь?

— Да. До конца, до завода.

— Отлично. Берём периферию.

Группу людей, возле одного из домов на Ромашковой, Лена приметила сразу. Подошла, поздоровалась.

— Я там, кажется, Жору видела, из окна троллейбуса. У него немецкий дог?

Какая-то женщина кивнула:

— Да, отличная учёная собака.

— Жора нелюдим, интроверт. Не удивительно, что один по проспекту пошёл, он с людьми не очень... — дополнила вторая. Какой-то мужик хмыкнул:

— Так он официантом работает, ему там людей хватает, до ушей...

— Все, или ещё кого-то ждём? — раздалось со стороны.

— А Толян где?

— У завода. Он пойдёт оттуда, навстречу восточной группе, параллельно Речной, в сторону Набережной.

— Народ! На первый-второй рассчитайсь!

— Давайте, давайте... Построились! Первый, шаг вперёд!

— Так, Мирослав, забирай первых, и по восточной стороне, рассредоточьтесь. Главное, обойти все глухие дворы, злачные места, стоянки, и всё, что на карте указано. Остальные со мной. На ту сторону. Мы пойдём по западной стороне, нам достаётся сквер, парк, и все дворы с закусками, до промзоны. Потом мы двинем напрямик, перпендикулярно проспекту, прямо на Набережную. Вам навстречу пойдёт Толян, по кольцу, вы идёте навстречу ему, а мы выйдем наперерез вам всем, получается. Жора на проспекте. Всё, двигаем.

Лена осмотрелась. На дороге стояли байкеры и пара велосипедистов. Пешие — человек двадцать, совершенно разных людей, стояли одной толпой, поделённой на две группы, уткнувшись в свои телефоны. Все они следят за чатом. Все они собрались здесь, чтобы предотвратить возможную беду, по инициативе одного координатора, активиста Толи.

И у всех этих людей — работа, заботы, проблемы, долги, у многих — семьи. Большинство не знакомы друг с другом в реале, но у всех сейчас одна цель — найти стаю, отловить, вернуть хозяевам, пока эта стая не одичала с голоду и не натворила бед.

А ведь не все присутствующие даже собачники. И уж точно никто не напишет о них в интернете или газетах, и не снимет репортаж. Вот, жалобы на несуществующих беременных собак, загадивших все дворы вокруг приюта — пишут. А о найденных и пойманных потеряшках, в лучшем случае, сам владелец выложит пост, и то не факт. Лишний раз "спасибо" никто не скажет.

Зачем же все эти люди участвуют в подобных мероприятиях? Своих животных не держат, а на чужих тратят редкие выходные, собственные силы, нервы, деньги. Потому что им самим кто-то когда-то помог? Ради людей, оказавшихся в зоне риска? Ради собак и кошек?

Откуда вообще берётся это неравнодушие? Откуда столько сил у этих людей? Вот, Толян, например. Лена заходила на его страницу: он работает на кондитерском комбинате, технологом. У него семья — жена, дочка, сын маленький. Из домашних питомцев, похоже, только попугайчик. По крайней мере, ни одной фотографии с другими животными за последние несколько месяцев, не нашлось. Вот и зачем ему это надо: организовывать чаты, людей, поиск, отлов? Что им движет? Какой невероятный гуманизм?

Или это, как раз то, о чём Саша говорил? Толя и люди, ему подобные, чувствуют и думают иначе? По тому законодательству, которого ещё нет, как не было ни Уголовного Кодекса, когда-то, как не было 245 статьи... А теперь есть. Благодаря таким людям и есть.

Как же это странно — Толя ведь тоже мужик. Вот сравнить с её, Ленкиным, мужем — это же существа с разных планет... Может, и Алиса права — лошара Ленка, и выбрала не того, и полжизни зря профукала? Как хотелось бы свою жизнь, свою ответственную жизнь — посвятить такому же ответственному человеку, чтобы прожитое было не зря, но как узнать в человеке безответственного, чтобы убежать от него сразу? Прожив с ним двадцать лет, конечно, можно понять и разочароваться, а раньше как?

Вот мужу с Ленкой повезло, а он так не считает. Разруха в головах, но головы-то не подписаны. А может, её стремление помогать, муж видит, как разруху? Но что, тогда, для него порядок? Комп, пиво и курьеры? И чтобы кто-то всё делал, приносил, прибирал... А он бы, как хомячок — жрал, срал, и спал... Это порядок?... Порядок, да. Какого-то казённого учреждения. Казённой жизни, но не свободной, а ведь свобода — бесценна.

От размышлений Лену отвлекло сообщение в чате:

— Стаю видели уходящей от проспекта по Ромашке на восток. Она может вернуться, так что иду дальше.

— Поглядывайте там, может, увидите йорка. Вчера убежал, — не удержалась Лена.

— Йорка? Это маленький такой, серенький?

— Да. Вот фото.

— А я его, наверно, видел.

— Где, когда? — спросил Толя.

— Я думал, кошка. Собака среагировала, а я отозвал. Не смотрел, кто там.

— Возвращайся, ищи, — велел координатор, — Мир, Платон, выделите двоих на проспект, до завода.

— Принято.

— Пошёл обратно.

Жора взял дога на поводок, и пошёл по проспекту в противоположную сторону. Мороз щипал лицо, руки стыли, а раздетый йорк колел где-то в снегу... Дог поглядывал на хозяина, угадывая его настроение. Через квартал они уже бежали. Добравшись до нужного перекрёстка, парень спустил пса с поводка:

— Ищи. Ищи, мой хороший! Я запретил, я знаю... Я передумал. Ищи, давай!

Жора осматривал следы своей собаки на снегу, оставленные здесь полчаса назад. Дог, справа налево, и обратно, пересекал двор мелкой трусцой. Наконец, закружил на месте за сугробом, начал раскапывать снег. Жора полез к нему, проваливаясь по колено. Припорошенное серое тельце лежало без движения.

"Шевелился же! Полчаса назад был живой!" — бормотал Жора, осторожно отлепляя йорка от ледяной корки. На длинной шерсти пёсика висели комочки снега. Жора, зачем-то, сунул ему палец в рот, и почувствовал слабое трепетание языка. Жив! На вид не скажешь...

Парень засунул заиндевевшее тельце под одежду, к самому животу, и поддерживая его рукой, написал в чат: "Нашёл. Куда везти?" Что делать дальше, он не знал. Пока выбирался из сугроба, Лена вставила в сообщение адрес клиники Галины Ивановны. Он сохранён у неё в буфере обмена, на всякий случай. Тут же ответил Толян:

— До ресторана "Столичного" добежишь? Там тебя подберут, я сейчас ребятам наберу.

— Бегу.

И Жора побежал. Он забыл взять дога на поводок, но тот и так следовал за хозяином в полушаге, периодически принюхиваясь к нему. Страх, острая боль, от стекающего по голому животу, тающего снега, холод безжизненного тела на своей коже, мысль, что мог помочь, мог, но не обратил внимания — подстёгивали парня. Заиндивевший йорк обмяк под курткой. До "Столичного" оставалось два квартала.

Лена отзвонилась в клинику. Галина Ивановна с Мишей бросились готовить отдельный бокс, с капельницей и термоодеялом. Каждая минута на счету.

Добровольцы разделились на группы и пошли по улицам, заглядывая во дворы. Погода портилась, поднялся ветер. Лена оказалась в немногочисленной компании двух парней её возраста, лет сорока, они представились сразу, у дома на Ромашковой, и Лена уже забыла, как их зовут, и крепкой женщины постарше, Тамары. Она одна была в валенках — очень предусмотрительно, и вообще, вид имела суровый и неприветливый.

Один из парней командовал:

— Девочки направо, мальчики налево — дворы проходные, встречаемся через двор.

Так они и шли, нарезая круги, осматривая следы на снегу, опрашивая случайных прохожих. Тамара свои вопросы задавала, как руководитель следственного комитета, и прохожие стремились завершить диалог с ней, как можно скорее. Лена их понимала, её тоже напрягала эта тётка. Квартал за кварталом, чат пополнялся короткими отчётами ото всей группы, с разных сторон района:

"Ромашковая пусто"
"Свободы пусто"
"Свидетели в сквере видели стаю два часа назад"
"Странно. Вроде, не в ту сторону пошла."
"Может, ещё одна стая?"
"Может, свидетели ошиблись?"
"Ищите дальше"

В это время, по проспекту катил мотоцикл с коляской, в сопровождении лёгкого байка. В коляске сидел Жора, удерживая поводок, а перед ним, вытянувшись по струнке, в разноцветном шлеме, сидел его пёс. Парня потряхивало на холодном ветру от промокшей одежды, а рукой он закрывал свой "беременный" живот, прижимаясь им к спине своего дога. Жизни в этом животе не ощущалось.

Толян отписался в чат:

— Полчаса назад видели. Сходимся к пересечению Александровской и Товарной, за мечетью. Западная группа, бросайте маршрут, двигайте сюда.

Компания Лены ускорилась, но во дворы, всё-таки, заглядывали, и помойки проверяли. В одном из дворов, где ветер свистел, как в турбине, они увидели выходящую из подъезда девушку с папийоном. Дунул ветер, сгрёб снег с сугроба, и махом перемёл тропинку, от подъезда через двор. Девушка ахнула, а поисковики захихикали — нет собаки. Как смыло. Разом. Вжух, и всё. Девушка бросилась раскапывать снежный холм, а добровольцы пошли дальше. Надо же, как бывает — как в кино.

Байкеры доставили Жору в клинику, и повернули обратно, к поисковикам. Один из них предложил купить обрези, чтобы приманивать собак. Они же голодные бегают, а судя по чату, их скоро найдут. А на приманку-то ловить легче будет. Опыта по отлову у них не было, идея показалась им блестящей, и парни заехали в мясной магазин.

Мирослав, и с ним две женщины, вынырнули из переулка, столкнувшись с Леной и Тамарой.

— О, свои люди! — весело воскликнул Мирослав, — объединяем силы!

Скоро к ним присоединились ребята с проспекта: двое мужчин — молодой Андрей и пожилой Вася с женой Люсей.

Теперь три группы двигались с разных сторон к Набережной, и вдогонку третьей группе мчались молодые байкеры с мясом.

Первыми стаю увидели Мирослав с Платоном. Они остановили группу и отписались в чат. Толян ответил:

— Наблюдайте. Сколько собак?

Пересчитав собак дважды, парни отписались:

— Семь.

— Не делайте резких движений, ждите всех.

В арке дома показалась вторая группа поисковиков. Помахав друг другу, группы осторожно рассредоточились по периметру. Не спешили — ждали группу Толяна, со стороны въезда, но её обогнали байкеры. Один притормозил возле Толи, рассказывая, как классно они придумали с мясом, а второй уже въехал во двор, и резко затормозил: он не видел стаю из-за снежного бруствера. А когда увидел, было поздно: собаки вскочили на лапы, настороженно глядя на мотоциклиста. Парень испугался, что они сейчас разбегутся, и бросил им шматок обрези из пакета, который лежал перед ним, у руля.

Оголодавшая свора бросилась друг на друга, озверев от запаха еды. Парень откровенно растерялся, и начал пятиться. Два сцепившихся кобеля, рыча, как свирепые волки, налетели на переднее колесо мотоцикла. Подбежал Толян, за долю секунды оценил обстановку, и заорал:

— Бросай уже! Всё бросай! Всё бросай, и вали отсюда!

Байкер рявкнул мотором, вывалил содержимое пакета в снег, и дал заднюю. С трёх сторон добровольцы бросились к дерущимся собакам, хватая робких и убегающих, растаскивая наглых и остервенелых, всех сажая на поводки и петли-сачки. Тамара и ещё двое, из разных групп, стояли на стрёме, с ксилозином, готовые в любой момент применить летающие шприцы.

Ленка схватила за шиворот шоколадного лабрадора, растерянного и жалкого. Он явно не был готов к битве за кусок мяса, его напугала собачья свара, и он потрусил, с оглядкой, прочь со двора. Тут волонтёрша его и сцапала. Лабрик был с ошейником, что сильно облегчало задачу, ей оставалось лишь зацепить его на карабин своего поводка. Кобель глядел на неё грустно, даже со страхом, а она во все глаза смотрела, как ловко и быстро люди расхватали собак, не боясь укусов, не отвлекаясь друг на друга. Мастера!

Шприцы не понадобились. На семь псов всего три укушенных человека, при чём, серьёзный укус всего один: та самая метиска — причина всех злоключений — цапанула за ногу Андрея, который по молодости и неопытности, был в одних джинсах. Как не околел до сих пор, не понятно, видимо, горячий парнишка. Остальные участники поисков были защищены многослойной одеждой, и от мороза, и от зубов, так что отделались синяками.

Пока Толя читал байкерам лекцию о вреде самодеятельности, подъехали добровольцы-автолюбители. Тамара объявила, что мест на всех собак не хватит — вопрос: кто согласен добираться пешком?

— Я! — сразу вызвалась Ленка, — я в клинику пойду, к Галине Ивановне. Узнаю, как йорк, сдам лабрика на осмотр, свяжусь с владельцами.

— Отлично. Двигай.

— С богом!

Лена потянула поводок, и пёс послушно поплёлся рядом. Вид у него был потрёпанный, покусанный, подавленный и удручённый.

— Не грусти, — сказала ему волонтёрша, — мы напрямик пойдём, быстро дворами доберёмся. Хозяев вызовем. Они тебя домой заберут... Хочешь домой, гуляка?

Лабрик взглянул на неё и вяло помахал хвостом.

В клинике Миша обрабатывал раны и укусы лабрадора, а в соседнем помещении Жора с Леной пили чай. Дог лежал под столом, как куча собачьих запчастей — весь вперемешку. Галина Ивановна качала головой, обсуждая состояние йорка.

— Клеймо есть, заводчик наш, говорит, кобель не племенной. А если не племенной, так что ж не кастрировали? Мальчику пять лет уже, зачем ему такие стрессы? Чего над собакой издеваться? Конечно, его манит вся эта гормональная буря, а на кой она ему? Ещё бы полчаса, может, даже меньше, и не спасла бы его ни тёплая клизма, ни кислородная маска... Да и сейчас почки под угрозой...

— Владельцы что?

— А ты знаешь, жесть какая-то. Я заводчице позвонила — она тысячу вопросов задала, всплакнула даже, готова забрать, если надо, лечение оплатить... А хозяину набрала — буркнул: приедем, — и всё. И никаких вопросов и комментариев. А почему йорик раздетый? Гуляли так, зимой, или его собаки раздели? Как он, вообще, убежал? А ведь хорошо ещё, что кислород есть — вот, две недели назад у нас его не было. Я уж как просила, как звонила, перед самыми праздниками привезли...

— Выживет он?

— Не знаю, Жора, не знаю... Шансы есть. Ты сделал всё, что мог, спасибо тебе за это. Ты своим теплом его спас.

— Боюсь, ему моего тепла не хватило...

Хлопнула дверь — на пороге возник мужчина, лет 35и.

— Здравствуйте. Я за Гавриком.

Миша ахнуть не успел, как лабрадор, терпеливо сносящий все манипуляции ветеринара, сорвался с места, и бросился на голос.

Как он преобразился! Сияющая морда, счастливые глаза, хвост пропеллером...

— Ты где был?! — спросил его хозяин, и лабрик неуверенно присел перед ним, опустил голову, поглядывая исподлобья виновато, но не увидев раздражения у своего человека, заскакал снова, — Скотина ты, бурая! Ах, ты скотина ты, скотина... Сволота!

Мужчина потрепал собаку по загривку и за ушами, бегло осматривая её, оценивая состояние, как вполне удовлетворительное. Могло быть хуже. Обращаясь к Галине Ивановне, он спросил:

— Извините, а можно его — это... Сразу обчекрыжить? К чёртовой матери...

— Нет, сразу нельзя, — понимающе улыбнулась женщина, — его сейчас на карантин надо. Привить и наблюдать. А если здоровье будет в порядке, то через месяц, два, приходите. Обчекрыжим, без проблем.

— А операция сложная? Долго это? Опасно?

— Нет, не опасно. И быстро, минут пятнадцать. Дольше от наркоза отходить будет.

— А рана после операции большая будет? Уход сложный?

— Нет, совсем нет. С кобелями это проще... Вот, брошюрку возьмите — мы тут распечатали: схематичные изображения предстоящей операции, подготовка к ней, уход после... Всё кратко, но основательно. Изучайте.

— Спасибо. А вот ещё вопрос: на характере кастрация как-то скажется?

— Нет, это миф. Конечно, в комплексной работе с зооагрессией, мы настоятельно рекомендуем кастрацию и стерилизацию, но больше для того, чтобы снизить количество раздражающих факторов, не более.

— То есть, если ротвейлера или питбуля кастрировать, они добрее не станут?

У стола рассмеялся Жора:

— Да ни один ротвейлер от кастрации мопсом не стал! Следующий вопрос будет по ожирение?

— Ну да. Говорят же, что они толстеют сильно.

— Вон, скелет под столом рассыпался, видишь? В год кастрировали. Сейчас ему шесть. Бегать надо, гулять — тогда никакого ожирения не будет.

— Да, — согласилась Галина Ивановна, — ожирение — это, в первую очередь, питание и движение, а не стерильность. Кроме того, Вы же должны понимать, что собака, влекомая инстинктом, подвержена стрессу, а это — и гормоны, и нарушение питания, сна, поведения... Попадая в собачью свадьбу, собака рискует уже не здоровьем, а жизнью: укусы, инфекции, голод, холод, автомобили... А когда течка прекращается, все собаки теряют интерес друг к другу, не понимают, где находятся, не могут вернуться домой, не могут добыть еду и воду. Дезориентированные, истощённые, напуганные, они разбегаются по городу, в полной растерянности. Попадают под машины, в руки живодёров и мошенников, болеют и умирают... Поверьте, операция — это не прихоть, и не спор с природой, это необходимость, сохраняющая животным жизнь и здоровье.

— Спасибо. Мы, наверно, придём через пару месяцев. Сколько с меня — за осмотр, за обработку?...

— Ты на машине?

— Нет, пешком. Нам не далеко.

— Давай, мы вас с Гавриком проводим. Я расскажу, как у нас всё прошло.

— Давай. У тебя прекрасный дог, очень красивая собака.

Мужчины с собаками ушли, а Лена с Мишей тут же обсудили их, порадовавшись благополучному завершению истории шоколадного Гаврика. Лене позвонила Полина, попросила поменяться с Фаей дежурствами — Фая выйдет завтра, а Ленка послезавтра. Конечно, женщина согласилась. Сидя на больничном, вообще, легко согласиться на что угодно.

Какой длинный день. Времени обед, а кажется, Ленка ушла из дома три дня назад. Столько людей, собак, событий, разговоров... Она устала. Галина Ивановна проверила йорка — Бедного Йорика, как она его звала. Ещё бы немного, и он был бы полный "Бедный Йорик"...

Температура тела собаки, наконец, начала расти. По прибытии в клинику, она была угрожающе низкой, а в течение часа снизилась до критических 33х градусов. Это нормально: согреваясь, организм тратит силы на кровоснабжение отмороженных конечностей и кожных покровов, но в общем и целом температура продолжает снижаться. Этот момент является самым опасным — замёрзший мог не выдержать такого испытания, но теперь опасность миновала.

Галина Ивановна убрала кислород и капельницу, оставив только грелку и термоодеяло. Теперь нужно только время. Узнав, что йорк будет жить, Лена с чистой совестью, пошла домой. По пути завернула в магазин за мукой, сахаром и кефиром — решила испечь кексы. Пакет получился тяжёлым, но настроение было хорошее. Дочь прислала смс: "Перезвони". Лена зашла в ближайший магазин, виноводочный, и перезвонила.

— Мам, ты где?

— Зашла в магазин. На улице мороз... Что случилось?

— Ничего. Соскучилась. Ты далеко?

— В районе Универмага на Морозовской.

— Я тебя встречу?

— Давай. Только одевайся теплее. Я по проспекту пойду.

— Хорошо.

Алиса пришла с Блэком, замотавшись шарфом по самые глаза. Лена силилась понять по этим глазами, что же, всё-таки, случилось: дома скандал, или личное горе, но угадать не получалось. Серьёзные такие глаза, в обрамлении покрытых инеем ресниц.

— Пойдём, по проспекту прогуляемся, — предложила дочь.

— Пойдём, — легко согласилась окоченевшая мать, радуясь, что ветер стих, пока она сидела в клинике. Пакетик только тяжеловат, Лена переложила его из руки в руку.

— Как дела, дочь?

— Нормально.

— Соскучилась по школе за каникулы?

— Нет.

Шагали молча, уходя от дома всё дальше. "Значит, так надо, — думала Лена, заглушая тревогу в своей душе, — погуляем, помолчим. День, конечно, она выбрала не очень удачный, но что уж теперь..." Пальцы, пережатые тяжестью пакета, мёрзли в перчатках, и женщина часто меняла руки, едва поспевая за дочкой, бодро идущей впереди.

Блэк расписывался в собачьих чатах на сугробах, и тоже мёрз, поджимая её четыре лапы, по очереди. Вот и сквер. К ним бежит знакомиться овчарка, и Лена чувствует напряжение, ищет глазами хозяев собаки. Алиса с Блэком замерли на месте.

— Можно с вами познакомиться? — слышат они все, и немец останавливается, обернувшись на голос. Алиса оглядывается на мать, а мать, наконец, замечает парня, сидевшего на лавке. Парень поднялся, приветственно кивнув, Лена кивнула в ответ:

— Мы не агрессивные.

— Мы тоже.

Овчар подошёл ближе, и лёг, а Блэк, в свою очередь, сделал несколько шагов ему навстречу. Оба помедлили, помахав хвостами, а потом Блэк сказал: "Гав!", и немец подскочил, и бросился к новому приятелю, игриво вскидывая ноги.

— Мам, можно я его отпущу?

Лена осмотрелась — прохожих нет. Все нормальные люди или дома — мороз на дворе, или на работе — рано ещё.

— Отпусти, пока, — соглашается она.

Псы начали скакать по сугробам, ловко уворачиваясь друг от друга.

— Андрей, — представился парень.

— Лена. А это — моя дочь, Алиса. Не холодно сидеть на лавке?

— Холодно. Стоять устал. А я Вас видел сегодня. Как лабрадор? Вы же с ним ушли?

— С ним. Он уже дома, — машинально ответила Лена, всматриваясь в лицо парня. Он улыбнулся её короткой памяти, и она узнала эту улыбку — он был среди добровольцев, это его метиска укусила.

— Как нога? — Лена невольно взглянула на его широкие плотные болоньевые штаны.

— Так из-за неё и сижу. Отекла и болит. Прививку сделали, два шва наложили — ничего серьёзного, так-то. Заживёт, как на собаке.

— А ты бесстрашный. В самую бучу полез...

— Я раньше в питомнике работал, с этими, — Андрей кивнул на немца, — не долго, год всего. Там всякое бывало... Я привык не бояться собак.

— Да, ты знаешь, я давно думаю, что бесстрашие и привычка не бояться — вещи очень разные.

— Почему?

— Бесстрашие — это, своего рода, безрассудство. А привычка не бояться приходит с опытом. Бесстрашный, зачастую, не осознаёт последствий, которые могут его напугать, на самом деле. А потому, он непредсказуем, ненадёжен. А привычка, основанная на опыте, вечная. Ты уже знаешь, что будет, и тебе эти последствия привычны. Значит, не убежишь, не струсишь.

— Да, наверно, Вы правы. А Вам сегодня не было страшно?

— Было. Когда этот парень с мотоцикла кусок мяса собакам бросил... Как всё мигом завертелось! Зубы, лапы, рык, скулёж, кровь на снегу... Ведь только что сидели... Стояли, лежали — везде, по двору, а тут — за секунду! — в один клубок!

— Да, хорошо, Толян вовремя подоспел...

Поговорив ещё немного, засобирались по домам. Алиса, всё это время, молчала, стоя рядом, слушала, но не проявляла никакого интереса. Взяв собак на поводки, владельцы попрощались, и Андрей ушёл, хромая.

— Про что вы говорили? — спросила девочка.

— Сегодня отлавливали собачью свадьбу. Выслеживали и ловили.

— Всех поймали?

— Всех.

— Всё хорошо?

— Да. Вот, Андрея только укусила собака, и йорк замёрз, но ничего, жить будут оба.

— Пойдём домой.

— Пойдём.

Ленка вошла в сухое тепло квартиры с таким наслаждением!... И с таким же наслаждением она оставила за дверью мороз и все тревожные переживания.

В это время, в клинику прибыла молодая пара — девушка и парень — владельцы йорка.

— Где собака? — грозно спросил молодой человек, — мы его забираем.

— Боюсь, сейчас это невозможно, — поднялась им навстречу Галина Ивановна, отметив про себя: "Ни здрасьте, ни здоровья... Больно дерзкий мужчинка, дурачок, наверно", — Ваша собака в тяжёлом состоянии, и нуждается в наблюдении специалистов.

— Это твоих, что ли?! А потом вы мне счёт выкатите, как за бентли, специалисты?! Сами понаблюдаем. Где он?

Миша встрял в разговор, стараясь сохранять спокойствие:

— Скажите, пожалуйста , как получилось, что Ваш питомец оказался раздетый, один, на улице в мороз?

— За какой-то сучкой убежал, что не понятного? Мы на машине, поэтому, не одевали. Пописать выпустили, с этой, вон, растяпой... Он и убежал.

— Он раньше никогда так не делал! — защищалась девушка, — Масик, скажи им! Он всегда был рядом!

— Мы связались с заводчиком — ваш йорк не племенной. Почему он не кастрирован? — напирал Михаил.

— Слышь, пацан?! Если тебе так надо яица пощипать, начни с себя, да?! А нашего мужика не трогай, понял?!

— Ваш мужик едва не погиб! — возмутилась Галина Ивановна, — Его чудом спасли неравнодушные граждане!

— Я последний раз спрашиваю, где собака?! Вы мне тут зачехляете, что он при смерти, а он, может, как конь скачет!

— Пойдёмте, я покажу.

Втроём они прошли к боксу, но за стеклянную дверь врач парочку не пустила.

— Я не позволю вам сейчас его тревожить, — твёрдо заявила она.

— Я пришлю своего ветеринара, поняла?! И он узнает, чем вы накачали пса, что он невменяемый лежит! И не дай бог, с ним что-то случится — Вы лично мне ответите за это!

— Мася, не надо...

— Заткнись, дура! Ты его упустила!

Возвращаясь на ресепшен, молодые люди ругались, а заведующая клиникой пыталась сосчитать от ста до одного, чтобы сдержать свои эмоции.

— Документы на собаку покажите, — потребовал Миша.

— А тебе мало слов заводчика?!

— Что йорк — выходец их питомника, я и по клейму вижу. А кто Вы такой, и что собака Ваша — тут уж документы покажите, пожалуйста. И свой паспорт, и собачий.

— На, собачий паспорт, на! Доволен?!

Миша открыл тонкую книжецу, и поднял бровь:

— Последняя прививка четыре года назад? — он посмотрел на "масю", на его спутницу, и потребовал ответа, — Не прививаете собаку, не обрабатываете от паразитов, не кастрируете — тем самым лишая питомца медицинской помощи? Вы сознательно подвергаете собаку опасности?

— Какой опасности, придурок? Он живёт на руках, откуда у него паразиты?! У него одни паразиты — вы, со своими клиниками по выкачиванию денег!

Парень снова двинулся в сторону бокса, девица бросилась за ним: "Мася, не надо!", Галина Ивановна ринулась вслед — защищать от вторжения тупоголового посетителя аквариум бокса, где медленно воскресал маленький, серо-коричневый пёс. Ему сейчас силы нужны на дыхание и работу внутренних органов, а не на суету перед горе-хозяевами.

Миша, пока, отксерокопировал паспорт йорка, сфотографировав его первую страницу ещё и на свой телефон, для верности. Заведующая мужественно держала оборону бокса, и ветеринар пошёл её выручать. Выйдя к ним в тесный коридор, Миша громко объявил, перекрывая крики Маси:

— Я вызываю охрану! Вы понесёте ответственность за дебош и угрозу жизни и здоровью собаки!

Парень выхватил паспорт из его руки, и толкнул свою девушку к выходу. Проходя мимо Миши, он процедил ему в лицо:

— Я приду с экспертом и прокуратурой, понял? И отвечать тут будешь ты!

Галина Ивановна стояла, застыв, как изваяние, пока не захлопнулась дверь за посетителями, пока не взревел, удаляясь, мотор их машины... Услышав, наконец, тишину, она как-то обмякла, развернулась к прозрачной двери бокса, и заплакала, глядя на безучастного йорка. Миша растерянно топтался рядом.

— Да если бы мы это делали для людей, разве бы мы это делали?! — воскликнула женщина.

— Нет, конечно! — слишком поспешно согласился Миша, даже не поняв смысла сказанного. Ему было важно сейчас с ней соглашаться, чтобы выразить свою поддержку, чтобы она успокоилась.

Однако, он вспомнит это восклицание, и не раз. Именно эта фраза будет заставлять его оставаться в профессии вообще, и в благотворительности, особенно. Оставаться снова и снова, сталкиваясь с человеческими понтами и жестокостью, надменностью и глупостью.

Снова и снова он будет бороться, вместо того, чтобы опустить руки, потому что от его борьбы зависит благополучие бессловесных, бесправных животных.

15

— Сань, а ты через год поступать будешь? — спросила как-то Яна, — в десятый пойдёшь или на юридический?

— Не знаю. Я немного запутался. Мне нравится идеология, вшитая в законотворчество, нравится отслеживать её развитие во времени... Мне, наверно, больше историческое направление подойдёт, но куда я с ним потом? Я ещё не придумал.

— Иди в педагоги, Саш. Будешь историю законодательства преподавать. Ты очень интересно рассказываешь, студенты тебя полюбят.

— Думаешь?

— У тебя талант. Я одноклассникам пересказывала про это... Средневековое правосознание. Знаешь, как слушали?

— Это про свинью-убийцу, которую повесили на площади в 1386 году?

— Да-да, и про кошку, казнённую за пособничество людям в колдовстве... Интересно же представить, какие люди жили в том тёмном времени, по таким законам. Это интереснее, чем в музее. И в Европе с Америкой встречаются странные законы — тоже отражение менталитета.

— Педагоги получают мало.

— Дворником можно подрабатывать.

— Ну да, если скакать на пяти работах, то можно нормально получать, а хотелось бы на одной работать, и жить по-человечески.

— Сделаешь карьеру и заживёшь.

— А ты куда, через год?

— В десятый, наверно. Хотела идти к Файке работать, но она сказала, что голову мне оторвёт.

— Почему?

— Говорит, я умная, и мне надо достичь большего. К тому же, у неё родители пьют, и она должна сама себя обеспечивать, а я живу на всём готовом — чего не учиться? В общем, я тоже не решила ещё.

— Пойдём вместе поступать на педагогов?

Яна посмотрела Саше в глаза с живым интересом. Он покраснел немного, но взгляда не отвёл.

— Давай подумаем об этом, — улыбнулась девушка.

В сквере появилось новое лицо: девушка Анжела с йорком вернулась к родителям, расставшись с парнем. Первое время она гуляла одна, редко-редко отпуская своего пёсика побегать на тонком блестящем поводке. Оксана приметила её, понаблюдала пару дней, но подойти не решалась. Случай представился сам.

Девушка отпустила йорка, а женщина, гулявшая в стороне, тут же отпустила своего пикенеса. Анжела запаниковала:

— Уберите собаку!

— А что такого? Чего ты орёшь-то?

— Уберите собаку! — пытаясь подобрать йорка с земли, повторила его хозяйка в отчаянии. Пикенес запутался в их тонком поводке, и всё тянулся к новому приятелю, который радостно скакал, согласный на любые игры.

Хозяйка пекинца подошла ближе, но никаких попыток забрать или отозвать своего пса не предпринимала. Она продолжала увещевать "нервную" девушку:

— Да успокойтесь! Они же просто поиграют!

Девушка, наконец, распутала пекинеса и схватила на руки свою собаку. Развернувшись к непрошенной собеседнице, она, дрожащим голосом закричала на неё:

— Он покусан! Покусан и привит! Он может быть заразен! Ты тупая совсем?!

Женщина бросилась ловить своего питомца, но тот, раздуревшись, никак не хотел идти к ней в руки, всё скакал вокруг девушки с йорком, а женщина скакала за ним, согнувшись вдвое, и со стороны это было так смешно, что Оксана начала хихикать, а её далматин залаял.

Поймав, наконец, своего непоседу, женщина прижала его к груди и заорала на девушку:

— Сиди дома, со своей больной шавкой!

— Я сказала, уберите собаку!

— Мало ли, чего ты там сказала!

Оксана подошла ближе и вступилась за девушку:

— Женщина, чего Вы орёте?! Вам сказали, уберите, Вы не поняли.

— Я же не знала, что он заразный!

— Ваш, может, тоже заразный — никто не знает. Если хозяин просит убрать собаку, её надо убрать.

— Нечего меня учить!

—А Ваша привита?

— А твоё какое дело?!

— Если прививки сделаны, то Вам бояться нечего. Ваша собака опаснее для них, чем они для вас.

— Ничего он не опасный! Не мели ерунды! Это не ваше дело!

— А если не привита, то идите, и прививайте. А то мало ли чего.

— Сами разберёмся!

Женщина ушла, а девушки остались стоять друг против друга. Из-под куртки Оксаны выглянул любопытный щенок, а далматинца хозяйка крепко держала за ошейник.

— Спасибо. Меня Анжела зовут.

— Меня Оксана. Ты недавно тут гуляешь?

— Да, мы жили в другом районе...

Скоро Анжела познакомилась с Катей и Андреем, они стали гулять все вместе, и йорк вписался в компанию амстаффа и немецких овчарок, как в доску свой. Далматинец и неуклюжий щенок дополняли картину. Андрей как-то особо проникся к новенькой, и Катя с Оксаной часто отставали на их совместных прогулках, или забегали вперёд, давая возможность молодым побыть вдвоём. Весной эта парочка уже гуляла отдельно. Кастрированный, привитый, здоровый йорк, регулярно бегая с овчаркой, здорово окреп, и просто дышал здоровьем.

Оксана тоже старалась обрести силу в своём рыхлом теле. Она заметно похудела к весне, ежедневно гуляя на свежем воздухе. Стала лучше питаться — начала готовить для себя. Раньше ей казалось это занятие скучным и бессмысленным. Нашла разметку на проспекте, недалеко от средней школы — 10, 50 и 100 метров. Десять метров она осилила зимой. К концу весны преодолела отметку 50. Теперь нацелилась на сто — не на скорость, конечно, а лишь бы пробежать, хоть как-нибудь, но год назад она и этого не могла.

Этой же весной Лёня получил в подарок от сына футболку с надписью — "Самый лучший дед!"

Радости не было предела! Он собрал всех — Лену с детьми, ребят со стоянки, соседей... Дверь в его квартиру не закрывалась, люди сновали туда-сюда, пили, закусывали, поздравляли — пир на весь мир. Через неделю Леонид затеял ремонт, и на стоянку больше не ходил — некогда. Изредка забегал поздороваться.

Саша плотнее занялся учёбой — куда поступать, он так и не решил, но экзамены-то сдавать так и так придётся. Хоть в десятый, хоть в дворники — а девять классов надо закончить.

Алиса училась на отлично, и уже было известно, что на три недели она поедет в лагерь на море, как лучшая ученица гимназии. Если, конечно, родители оплатят билеты на дорогу в оба конца. Родители оплатят. Женя с Фаей укатили в свой Домбай на две недели, и вернулись, загорелые, окрепшие, в Женькину квартиру. Файка продолжала работать в прачечной и дежурить в приюте, Яна заменяла её, на время отпуска, а Саша и Рептилоид неизменно сопровождали её.

— Ян, мне кажется, Рептилоид к тебе неровно дышит, — наблюдая, как парни собирают инструмент после работы, сказала Фая подруге однажды.

Началось лето. Дни стояли жаркие, длинные, солнечные.

— Он же хладнокровный, — серьёзно ответила Яна. Фая засмеялась.

Обе девочки посидели молча на ограждении дороги, глядя на мальчишек. Яна доверительно наклонилась к подруге:

— Мне больше Сашка по душе. Он живой, настоящий.

— На Жендоса чем-то похож, да?

— Да, как младший брат. Они оба умеют чувствовать. Не то, что Санчос — пошляк и повеса.

— Он ведь тоже за тобой бегал?

— Он и за тобой бегал. Он за кем только не бегал!... Попробуй-ка, поговори с ним о делах сердечных... Он только о яичных может поговорить.

Девочки хохочут, парни оглядываются на них. Потом снова всё тихо.

— А Димасик злой, — констатирует Фая.

— Да уж, я его бабе не позавидую. Он же даже не псих, он маньяк какой-то. Вот кто — хладнокровный.

К девочкам подошёл Саша, встал напротив:

— Чего веселитесь, девчонки?

— Вас, мальчиков, обсуждаем.

— Мы такие смешные?

— Нет, мы не над вами смеёмся, мы над собой. Это мы — смешные, на вашем фоне.

— Не понял, но лучше и не знать. Вы завтра в приют идёте?

— Да. Хочешь с нами?

— Если возьмёте.

— Зачем тебе это надо, Саш, у тебя же своя собака есть. Мало?

— Нет, своей собаки мне хватает.

— Ну и зачем?

— За компанию. С вами веселее, хоть здесь, хоть в приюте... Я думаю, даже у чёрта на рогах с вами будет веселее.

— Саш, это комплимент?

— Нет... За комплиментами — к Рептилоиду, это он умеет заливать про красивые глаза, страстные губы, добрые сердца, и всё такое... А я, как чукча — говорю, что есть. А то и есть, что с вами веселее.

— А без нас ты бы не ухаживал за кошками?

— Не знаю. Без вас я бы не начал, это точно. А если сейчас вы перестанете ходить, я, наверно, всё равно ходить буду. Жалко их, и я привык. Но это не точно.

— Точно-точно? Не точно! — засмеялись девчонки.

Солнце шпарило нещадно. Фая, Яна, Рептилоид, Жендос и Саша выгуливали приютских собак. Мальчики разделись, щеголяя мускулистыми торсами. Девчонки в майках и шортах не уступали спутникам в физической форме. Красивая молодёжь, с красивыми разношёрстными псами.

Состав приютских питомцев полностью обновился. Животных разбирали по домам сознательные граждане, а несознательные регулярно пополняли численность брошенных. В начале весны, из кошачьей плодильни, подбросили умирающую кошку — вислоухую британку, с шестью котятами. Владельцев удалось установить и привлечь к ответственности — очень помогли Женькины связи с общественностью и цифровой след в интернете. Кошка рожала, как конвейер, истощилась, а последний приплод и вовсе оказался от бенгальского метиса, вот её и выкинули. Из плодильни изъяли ещё двух рожениц-кошек и уйму щенков мелких пород, собранных на реализацию от таких же "горе-заводчиков".

Котята, рождённые несчастной кошкой были ослаблены всевозможными инфекциями, сама она была ещё молодой, но изношенной и больной, во всех сферах, даже зубов не хватало. Её приплод хозяева раздавали по дешёвке, исключительно за внешние данные, рассылая объявления по всем бесплатным пабликам. Их разговоры о титулованных родителях не были подтверждены ничем, кроме пары ворованных в интернете, фотографий.

Дорвавшись до собственной маленькой клетки, кошка спала, ни на что не реагируя, отказываясь от еды и контактов с окружающим миром. Только, когда видела человека с кошкой на руках, она поднималась со своей подстилки, забивалась в угол клетки, и шипела, сжимаясь в комок: думала к ней несут. И только спустя месяц, она начала есть с аппетитом, и стала замечать людей, но других животных, особенно кошек, и больших пространств, боялась по-прежнему. В конце концов, кошку забрала себе Мария Алексеевна, в компаньонки к своей припадочной Чопе. Потом она признавалась, что это было отличным решением. Кошка ходит по квартире — Чопа трясётся под столом; Чопа бегает, предвкушая прогулку — кошка следит за ней со шкафа или подоконника. А в остальное время они прекрасно уживаются на смежных территориях: Чопа сидит в комнате, а кошка курсирует по коридору, между кухней и туалетом.

Из шести котят выжили двое, один из них остался слепым из-за внутриутробной инфекции. Яна забрала его домой, и каждый день снимала новое видео о необычном питомце. Количество её подписчиков росло, качество контента тоже — девочка старалась, осваивая настройки камеры и секреты съёмки. Наконец, нашлись хозяева и для слепого котёнка. Это было трогательным и радостным событием, поддерживающим в молодых волонтёрах желание продолжать свою благотворительную деятельность.

Молодёжь тщательно ухаживала за приютом. Они перемыли все углы, заменили лампочки на более яркие, добавили переносных светильников. Регулярно вычёсывали кошек и собак, а с приходом жары, ещё и мыли всех хвостиков, время от времени. Ухоженные и весёлые, животные привлекали больше адекватного внимания в интернете, чем когда их всклокоченные тоскливые морды давили на жалость подписчиков. Жалеют все, а толку? А влюбиться можно только в счастье.
И это шерстяное счастье разъезжалось по домам любящих людей.

— Рептилоид! А ты рептилий за что любишь? — спросила Яна, откровенно разглядывая татуировки на теле юноши. Было, на что посмотреть: две змеи, сплетаясь хвостами на шее парня, спускались по его рукам, плоскими головами на его натруженные запястья, на груди уютно устроилась игуана, на спине растопырил лапы цветной хамелеон. А по скрытому от глаз девушек, бедру, бежали две одинаковые ящерки, преследующие стрекозу. По всему видно — фанат хладнокровных, но молодой человек усмехнулся и покачал головой:

— Терпеть их не могу.

— В смысле?! — поразились девочки и Саша, — а зачем ты на себе их носишь?

— Они меня завораживают, как кролика удав. Я этих тварей боготворю, но сильно опасаюсь. А зачем ношу?... Не знаю, зачем. Чтобы видеть врага, держать его в поле зрения... По крайней мере, я ни за что не возьму в руки рептилию добровольно. Паука — любого, без проблем. Многоножки, там, сколопендры, тараканы, крысы — любую гадость, легко. А змею — нет.

— Офигеть! Как неочевидно!

— Ты же столько знаешь про них, столько рассказываешь...

— Знаю, да. Я про них знаю всё, от анатомии, до среды обитания. Но знать, не значит любить.

Выгуляв собак, ребята пошли гулять с кошками. Две партии по четыре штуки, как раз каждому по кошке, и кто-то один — на подхвате, в случае чего. Защищаясь от когтей, ребята оделись в плотные куртки, и теперь изнывали от жары. Кошки жевали траву, валялись по земле, запрыгивали на стволы деревьев, с громким "мау!", но шлейки не позволяли им взобраться слишком высоко.

Ещё весной у Саши обнаружилась супер-способность: самые дикие и агрессивные кошки успокаивались в его присутствии, и гулял с такими дичками теперь только он.

В первый заход самая норовистая кошка — сиамка, отобранная каким-то дедом у детей во дворе. Он сказал, что дети таскали её за лапы, жгли зажигалкой, привязывали на верёвку. В приюте кошка бросалась на всех, грызла прутья клетки, и чтобы прибраться у неё, нужны были четыре руки в крагах — как минимум. А Саша пришёл и достал её из клетки. Она вцепилась ему в палец зубами и замерла, а через пару секунд отпустила, отвернулась и вздохнула, вызвав у окружающих приступ гомерического хохота. С тех пор, она ещё много раз нападала на Сашку, царапала его и кусала, но каждый раз, неизменно, прижималась к его груди головой, и лизала свою лапу.

Во второй заход, с ним гулял бенгал — его нашли в мусорном баке. Лапы кота были смотаны скотчем, а морда разбита. Он тоже никого, кроме Саши, к себе не подпускал. Если уж он в кого-то из волонтёров вцепился, то будет рвать когтями, пока его силой не оторвут, и не засунут обратно в клетку, где он будет вращать глазами, и злобно заунывно орать. А на Сашу он бросался, и замирал. Как будто сомневался, то ли сделал. И потихоньку успокаивался, до очередного приступа буйства.

То ли этот парень вызывал у них какое-то особое доверие, то ли флюиды от него какие-то исходят, но кошки смирели только с ним, и только он мог гулять с ними, без риска быть растерзанным.

— Жень, — Фая, которая была "на подхвате", тронула друга за руку, и он обернулся, с улыбкой, — давно хочу спросить, где ты так лихачить научился?

— Моя дружба с мотором началась давно, — с видом опытного старика, прожившего три жизни, начал Женя. Все засмеялись, но он замолчал, требуя тишины, и Фая зашикала на ребят.

— Меня ещё дед учил водить, — продолжил парень, как ни в чём не бывало, — У него запорожец был. По тем временам — роскошь. Я дорогу из-за руля не видел, так мне мать под жопу подушку подкладывала. А дед мне изолентой приматывал к ногам сосновые бруски, чтобы я доставал до педалей.

— Врёшь! — хохочут девчонки.

— Да нет же, так и было! Точно-точно!

— А сколько тебе было лет?

— Лет шесть, наверно. До школы. Я до школы много времени проводил с дедом, жил у него, а потом, как школа началась, стал только на лето ездить.

— Это, получается, мамин папа?

— Нет, мама у меня сирота. Детдомовская. Она очень самостоятельная. Папу всегда поддерживала. Он сам всегда говорит, что без неё ничего бы не добился. Он хулиган такой был, а она его, типа, человеком сделала, она мировая... А постарше стал, лет семь, восемь — там уже и папа порулить давал, а дед разрешал по деревне покататься. У него тогда уже шестёрка была, точно-точно... А я, как-то, к деду приехал на каникулы, и угнал трактор председателя. Тоже, лет восемь мне было... И въехал я на этом тракторе в избу этого председателя, прям по его огороду. На всю жизнь запомнил эту картину: развороченный угол избы, трактор в обеденный стол упирается, огород с перепаханным урожаем, и жена председателя, с глазами, как блюдца... Ох, и пересрался я тогда!... А восторгу сколько было, задор такой! Но мне дед задору-то поурезал... Так вожжами отходили, что на ляжке до сих пор шрам. Я тогда хорошо усвоил — чужое брать нельзя, это во-первых, и чужое имущество портить нельзя — во-вторых.

— Разве это не одно и то же?

— Нет, конечно. Чужое я взял — это трактор, это полбеды. А имущество испортил — это огород с избой, тут уж совсем беда. Точно-точно. Ладно, хоть людей не покалечил.

— И как вы с председателем рассчитывались?

— Не знаю, дед рассчитывался с ним. Работал бесплатно, какое-то время. С меня особо не спросили за это дело.

— Ну как же! А вожжами?!

— Без этого было нельзя. А что ещё со мной было делать? Батрачить заставить? На органы продать? Сказать, что я нехорошо поступил? Смешно.

— А сейчас дед жив ещё?

— Да, жив. Они с мамой моей каких-то кроликов фентипёрстовых разводят, сильно пушных. Заводили сами, лет шесть назад, а теперь уже людей наняли — за кроликами ухаживать, пух драть. А мама этот пух каким-то рукодельницам продаёт.

— Для оренбургских платков?

— Оренбургские платки из козьего меха. При чём, с местных коз — они там особенные. А кроличий пух пушистей козьего, но не такой долговечный.

— Жень, откуда ты столько знаешь?

— А у нас дома только о таком и говорят — о промыслах, достопримечательностях, истории, профессиях, инвестициях... Мне больше и нечего знать.

— Везёт. А у нас дома только о конских ценах говорят, о зажравшихся властях, и о продажных ментах, врачах и депутатах, — вздохнула Фая.

— Да, а ещё о мизерных зарплатах, хулиганах и проститутках, — согласилась с подругой Яна. Рептилоид тоже согласно кивнул — и у него дома слышны подобные разговоры.

Саня сохранял нейтралитет, но про себя, немного завидовал и тем, и другим —  у них в семьях хоть разговаривают... А у него дома — все сидят по своим углам.

Умывшись в рукомойнике и переодевшись, ребята пошли на стоянку — вечерняя смена.

— Фай, а ты не надумала никуда поступать? — спросил Саня.

— Нет. Не всем же в кабинетах штаны протирать, или быть высококвалифицированными специалистами... Кто-то должен и простую работу делать.

— А потом как? На простой работе и зарплата простая...

— Не скажи, где-то нормально платят. А будет мало, муж прокормит.

Женя, пряча улыбку, обнял девушку.

На стоянке, передавая смену, Санчос и Пиля пожаловались, что на них сегодня напали вороны.

— На водил тоже начали нападать, мы уж не стали пускать машины в угол, — жаловался Санчос.

— Ладно, сейчас поздно уже, завтра с утра разберёмся.

Утром Женя, Саня и Фая, как самые ранние пташки, пришли за час до открытия стоянки, и пошли в указанный угол. Дойти не успели, как вороны закаркали в голос, перелетая с места на место, угрожающе сокращая расстояние до незваных гостей.

Женя сделал знак остановиться. Ребята стояли и смотрели на заросли крапивы, выбивающиеся из-за ограждения стоянки, на машины поблизости... Солнце предвещало очередной жаркий день. Где вороны добывают воду? Упомянутые вороны выражали тревогу, но не приближались, наблюдая за людьми, а люди долго стояли без движения.

Наконец, ребята увидели его. Вороний слёток вышел из зарослей, из-под забора, и моргал на солнце большими круглыми глазами, периодически отряхиваясь, распушая и без того, пушистые, серые перья, трепеща чёрными короткими крылышками. Маленький, пушистый, серый, безхвостый малыш. Умиление и тихий восторг захлестнул сердца ребят, от встречи с глазастой новой жизнью, и они невольно улыбались, глядя на неуклюжего птенца, переминающегося с ноги на ногу. Идиллия радостной встречи продолжалась пару минут, после чего птенец разинул неожиданно огромный клюв и громко заорал резким голосом. Фая вздрогнула, и схватила Женю за руку Саша тоже подскочил от неожиданности, а воронёнок всё орал и орал, истошно требуя еды. Его родители заметались в ветвях развесистого тополя, выражая крайнюю степень беспокойства, и ребята начали медленно отступать. Когда они отошли на приличное, для ворон, расстояние, пернатые родители спустились к своему орущему чаду.

— Надо этот угол огородить ремонтной сеткой, — заявила Фая.

— Надо, — сразу согласился Женя, — Ты стой тут, и следи за перемещением птенца, а мы пойдём, притащим сетку из сарая. Пусть ребёнок вырастет на спокое.

Когда парни вернулись, птенец сидел на том же месте. Вороны, при виде людей, переместились обратно на дерево, и пристально следили за их действиями. Ребята натянули сетку, закрыв два машиноместа от посторонних, укрепив низа кирпичами. На огороженную территорию бросили палку ливерной колбасы без обёртки, поставили обрезанную бутылку с водой, и отошли подальше.

Вороны долго сомневались, беспокоились и каркали. Саша не дождался их решительных действий, и ушёл открывать магазин при шиномонтажке. Женя потом ему рассказывал, как вороны пробовали колбасу, и кормили ей птенца.

В обед пришёл Санчос, но при его приближении, вороны проявили воинственную злость.

— Чего они тебя не взлюбили? — спросил Рептилоид.

— А я откуда знаю?! Бешенные просто... А кто их загородил?

— Жека. Чтобы им никто не мешал.

— Пипец! А они никому не мешают?! Жендос! Это чё за фигня?! Мы тут что — крыс крылатых разводим?!

— Сам ты крыса, Санчос, точно-точно.

— Да пошёл ты! Их и так — полные помойки, ворон да голубей, на хрена их ещё беречь?!

— А ты их лишними считаешь? Поосторожней с такой идеологией. Сейчас у тебя птицы лишние, потом кто? Собаки, кошки? Потом люди? Бедные, богатые, тощие, толстые, низкие, высокие... Не боишься, что кто-то твои идеи поддержит, и пустит тебя в расход?

— Ну чё ты начинаешь?! Это просто вороны!

— Это мысли, дружок, а мысли в воздухе витают. Между прочим, нормальные люди помогают массовым видам птиц. И кормят, и лечат, и реабилитационные центры строят для них, и приюты... А ты говоришь — просто.

— Так и помогали бы нормальные люди нормальным птицам — лебедям, там, совам... Эти-то кому нужны?!

— А лебеди, слава богу, в помощи редко нуждаются. А с точки зрения властей или природы, канюки с дроздами такие же бесполезные, как вороны и голуби. Поэтому им и помогают только добровольцы, и только на пожертвования. Совы тоже, к слову, массовая птица, в большинстве видов. И какая разница — лесная или городская — помочь-то надо.

— Вороны кровожадные! Они всех певчих птиц в городе перебили!

— Санчос, ты совсем дурак? Точно-точно... Певчие птицы — в лесу. Ну ещё немножко в Лопуховском овраге. Так ни в лесу, ни в овраге ворон нет. Что, их певчие птицы там перебили?

— Но синиц же жрут?!

— А в городе мало синиц? Что-то всех не сожрали. Да синицы и сами кровожадные, они зимой на воробьёв охотятся, и мозги им выклёвывают, я сам видел. Но в воробьях у нас недостатка нет. А певчие птицы в городе не живут, им тут жрать нечего: газоны стриженые, парки обработанные... А вороны — падальщики. Им в лесу труп медведя найти — с голоду подохнуть, вот они и пасутся на помойках. У всех своя среда обитания, Санчос.

— Ну, хрен с ним, пусть этот птенец тут сидит, но я от уборки отказываюсь, пока эти твари на меня нападают, ясно? А то, пройти нельзя, прям на башку пикируют!

— Уверен, ты сам в этом виноват, но это мелочи. Будешь вечным дежурным по мусору, пока они не улетят.

А вечером Пиля сознался, что они с Санчосом бросали в ворон камни.

— А чё они, сидят и каркают?! — возмущались подельники.

— Ты тут так же сидишь, каркаешь, и никто тебя, дурака, не бьёт. А надо бы, точно-точно.

Скоро к вороньему птенцу подселилась голубоглазая галка. Она тоже требовала есть, хоть и не была птенцом. Вороны поглядывали на неё с подозрением, но подкармливали, снисходительно оставляя для неё куски еды. Глядя на незваную сестрицу, воронёнок научился брать куски с земли самостоятельно, а то просто бегал вокруг, разевая, розовый изнутри, клюв.

Фаю с Сашей и Женей вороны подпускали к самой сетке, и они приносили для птиц угощение — варёные яица, творог, куриные головы и фарш. Рептилоида и Яну подпускали не так охотно, но если они шли с проверенным сопровождением, то только каркали, не выражая бурного протеста. А на всех остальных — бросались, яростно защищая "свою" территорию и детёныша, а заодно с ним, и хитрую галку.

Через месяц птицы улетели. Санчос вздохнул свободно, а Жендос с грустью убрал сетку в сарай:

— Прикольные птицы. Точно-точно.

16

Клиника Галины Ивановны переживала большие перемены. Заведующая приобрела здание бывшей пекарни, за два квартала от прежнего места, и расширила клинику до двух отдельных боксов, операционной и манипуляторской, большого приёмного покоя и двух кабинетов предварительного осмотра.

Хирург-стажёр стал её замом. Ремонт делали, во многом своими силами, оборудование закупили в кредит. Миша, попутно, готовился к отцовству, его супруга часто приходила в клинику, принося сотрудникам домашнюю еду. Олеся вышла замуж и уволилась. Время было очень непростым, нервы на пределе, как и финансы, когда Галине Ивановне поступило предложение оформить грант.

Грантодателем оказалась фирма, выпускающая аксессуары для домашних питомцев: различные шлейки, когтеточки, игрушки, домики и клетки. А владельцы фирмы — родители девушки Анжелы, той самой, с Бедным, но выжившим, Йориком. Получив грант, Галина Ивановна закрыла кредит на оборудование, и всю клинику увешала тематическими плакатами по анатомии, питанию и вакцинации, с ненавязчивой рекламой своих благодетелей. Анжела так и не узнала, кто спас её собаку зимой, хотя каждый день мимо неё проезжал приметный мотоцикл, в коляске которого гордо восседал статный красивый немецкий дог в разноцветном шлеме. Она даже их сфотографировала однажды, на перекрёстке. Права у Жоры были давно, нужды в мотоцикле не было, но зимой, при известных обстоятельствах, он оценил этот транспорт, и к лету приобрёл.

Ленкин муж сидел с пивом у компа, в зашторенной комнате. Настроение паршивое. Даже Блэка дома нет, опять вся семья где-то шляется... Никакого уважения!

А сама Ленка сидела у подвального окна полуразрушенного дома. Она уже поймала кошку и двух котят, остался один — самый бодрый, самый шуганный. Он забился в угол и шипел оттуда, а волонтёрша караулила момент, когда он покажется. Он уже раз переметнулся под самой её рукой, но она не была готова. Теперь ждала второго шанса, и знала, что дождётся. Солнце жгло плечи и спину, а нос замёрз от подвального холода.

Кошка молодая, с ошейником. Опять домашняя, опять нестерилизованная. Опять чья-то ветренная особа, намеренно нагулявшая котят, сбежавшая на зло добропорядочным хозяевам, которые теперь, наверняка, не откликнутся, чтобы не платить по счетам клиники. Ах, глупая вредная кошка — во всём виновата сама...

Есть, к сожалению, люди — сволочи... Но, если бы мы делали это для людей, разве бы мы это делали?    *