Этюд Аэлита. Операция Наливной синтетик

(из цикла «ироническая проза»)

Аэлита вошла в кабинет с видом человека, который только что разминировал бомбу и теперь не знает, куда деть сенсацию. В руке она держала помятый бумажный стаканчик. Профессор отложил карандаш. Карандаш, кажется, облегчённо вздохнул — визит обещал быть долгим.
— Это провал, — объявила она, ставя стаканчик на стол. Прямо поверх его блокнота. — Стратегический. Тактический. Моральный.
Профессор взял стаканчик, заглянул внутрь. Там плескалось что-то бежевое, подозрительно неподвижное. Пахло так, будто кто-то переварил овсянку и решил не останавливаться на достигнутом.
— Вы купили кофе в автомате? — догадался он.
— Я купила кофе в автомате, — подтвердила Аэлита с трагической торжественностью, падая в кресло. Шарф на спинке сочувственно колыхнулся. — Я подошла. Я нажала «латте». Я заплатила. А он, профессор, выплюнул это.
Она ткнула пальцем в стаканчик, и бежевая субстанция дрогнула, будто обиделась.
— Я поднесла стакан к губам. Сделала первый глоток. И поняла, что между мной и этим напитком нет ничего общего. Это был не кофе. Это был растворимый порошок, который развели водой и запустили в аппарат, чтобы он нагрелся и притворился кофе.
Профессор осторожно понюхал содержимое. Скривился.
— Похоже на «двойной эспрессо с мокко и отчаянием». Очень популярный напиток в коридорах муниципалитетов.
— Это не напиток! — воскликнула она, жестикулируя так, что стаканчик на столе угрожающе качнулся. — Это судебный иск в жидком виде. Я ходила с этим стаканчиком по редакции. Я показывала его коллегам. Я спрашивала: «Как вы это пьёте?» А они говорили: «Мы не пьём. Мы терпим». И знаете, что хуже всего?
— Что?
— Я заказала ещё один. Надеясь, что первый был случайностью. Второй был хуже. Он был с пенкой. Профессор, у него была пенка! Из пены, которой нет в природе! Это синтетика, профессор. Я пила полимеры.
Она выдохнула и откинулась на спинку, глядя в потолок, будто искала там ответы.
— Я вернулась к своему столу. Села. И поняла, что за такие деньги я могла купить нормальный кофе в той милой кофейне через дорогу. Там варят настоящий. Там пахнет зерном, а не пластиком.
Профессор взял стаканчик, аккуратно вылил его в маленькое ведро для мусора, которое стояло у его стола. Вернулся, вытер руки влажной салфеткой.
— Надо было сразу идти в кофейню, — сказал он спокойно. — Зачем вы пошли к автомату?
— Потому что он был ближе! — почти выкрикнула она. — Я стояла у лифта, и он светился, профессор. Он светился и манил. Надпись «капучино» горела красным, как неоновая вывеска в дешёвом нуарном кино. Я не смогла устоять. Это слабость, профессор. Слабость и самообман.
Она взяла его чашку, отпила глоток — натуральный, горячий, правильный. Прикрыла глаза на мгновение, будто вернулась к жизни. — Мммм...
— Вы знаете, — сказала она тише, — если бы этот автомат стоял не у лифта, а где-нибудь в углу подсобки, я бы прошла мимо. Но он стоял на моём пути. Как искушение. Как змея с подносом.
Профессор убрал пустой стаканчик в мусорное ведро и сел напротив неё, сложив пальцы домиком.
— Аэлита, — сказал он. — Вы не воевали с автоматом. Вы воевали с собственной ленью. И проиграли. Но вы пришли сюда не жаловаться на кофе. Вы пришли, чтобы признать, что в следующий раз пойдёте в кофейню. Да?
Она замерла. Посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалось что-то среднее между удивлением и раздражением от того, что он опять оказался прав.
— Да, — выдавила она наконец. — В следующий раз я пойду в кофейню. Я буду стоять в очереди. Буду ждать, пока бариста сварит мне настоящий латте. И заплачу те же деньги. Но получу что-то человеческое, а не технический отчёт о жизнедеятельности автомата.
— И не выльете его в моё мусорное ведро, — добавил профессор.
Она улыбнулась. Впервые за последние полчаса.
— Вылью, — сказала она, вставая и поправляя шарф. — Если остынет. Но сначала я его выпью. С достоинством. И без пены из полимеров.
Профессор кивнул. Аэлита вышла, оставив за собой запах кофе — настоящего, свежего, из его чашки. И лёгкий, почти забытый привкус победы над собственным удобством.
А на столе, рядом с мусорным ведром, стоял пустой бумажный стаканчик. Он молчал, но в его молчании читалось что-то очень похожее на уважение. Или на усталость от того, что его только что назвали полимером.

Конец эпизода