Отголоски далекой войны

Давно было, а помню, как сейчас.  Мои    родители,  баба Вера и я маленькая,  прилетели    на большом блестящем самолете марки  ТУ-154    в красивый солнечный город с мудреным названием  Алма- Ата .  Гостили мы  тогда у    жены бабушкиного старшего брата Захара-  бабы Поли.  Город мне казался сказочно красивым. Оно и понятно.   Хотя и говорила наша воспитательница в детском саду Тамара Николаевна  о том, что мы живем в самой красивой деревне на свете , но я понимала:   столица Казахской Республики краше нашего родного места в Сибири. « Дедом  яблок» город в то время  называли. И действительно,  на базаре, в продуктовых ларьках было  много разных сортов яблок.   Продавали те  сочные вкусные желтобокие, ярко- красные сахарные яблоки  по  «рупь за ведро». Пахло повсюду щедрым медово- пряным   ароматом. Потянешь носом этот чудесный запах, будто какой- то душистый  сладкий напиток глотнешь .А сам  город весь утопал  в зелени и цветах.  Над городом сверкали снежные вершины волшебных далеких гор Алатау… Сейчас же Алма- Ата называется по другому, не является столицей Казахстана и маленький уютный  беленый  домик, в глубине сада  из яблоневых и вишневых деревьев  на окраине  города уже не сохранился…
  А тогда мне нравилось бегать босиком в саду среди деревьев, ловить пестрых бабочек,  голенастых кузнечиков и от избытка чувств громко петь-кричать: «Тра-ля-ля…». Моя баба Вера строжилась со мной, заставляла быть «тише и скромнее». Но баба Поля смотрела  на меня как- то  по- особенному, улыбалась ,   гладила мою рыжую голову   и говорила : «Вот ведь родова  Кощеевская у Галинки – и глаза, и брови , и жесткие волосы…».Так и запомнила я бабу Полю: ситцевое платье, цветочный фартучек, завязанный на окатистой спине бантиком, приветливое крупное лицо с   добрыми светлыми глазами. И через ее глаза было видно, что смотрит она на суетливый радостный  мир  с усталым  спокойствием и закоренелой скорбью….
   Все просто было в домике у бабы Поли, но чистенько и достаточно уютно. На полу в кухне и комнате лежали веселые деревенские половички, стояли две узкие кровати с кружевной прошвой, в углу старинный сундук, диван, накрытый самодельным покрывалом. На видном месте в комнате на стене висела большая старая деревянная рамка, где под стеклом находились семейные  фотографии. На одной из них молодая осанистая  Полина Ивановна с бравым мужем Захаром Семеновичем. На другой- два вихрастых озорных мальчугана стоят, обнявшись на пригорке деревни Ново- Мосино. Это сыновья бабы Поли: Миша и Шура. И по всему видно, что стоять перед фотоаппаратом им тяжко, бежать, бегать, прыгать мальчишкам  хочется. На третьей фотографии Михаил стоит в форме курсанта военного училища. Баба Поля смотрела на ту рамочку несколько раз на дню, поправляла ее,  украдкой вытирая слезы ….
  Во  время нашего гостевания,  баба Поля с бабой Верой хлопотали по дому, варили на веранде разного вида варенье и мне давали  на пробу вкусную, зефиром пахнущую пенку. А вечером после чая сидели бабушки на диванчике и вспоминали сибирское житье  да войну проклятущую… Рассказывала и  плакала баба Поля, о том, как много лет прошло с войны той «смертной и чижолой» для всего нашего народа ,где  в каждой семье ,посчитай, беда, что  рукой не отвести.. а она до сих пор так и не знает, где  ее сыновья, в каких краях сложили свои светлые головушки. Куда только запросы она не посылала. Один ответ приходит: «В списках не значатся. Пропали без вести»…..
   Михаил в мае сорок первого года окончил Борисоглебское  военное училище и вскорости война началась,  Александра призвали в ряды Советской Армии в апреле сорок первого, последнее письмо написал домой  в мае, за месяц до начала войны . Михаил серьезным парнем рос,  каждое слово взвесит, потом только ответит,  хорошо подумавши- дело сделает. Как же  иначе, отец умер, главная опора в семье- Миша. А Шурка хохмач всегда был, палец покажи- смеяться будет, шустрый: на ноги быстрый, на дела скорый, младше Миши по возрасту на три года….
И снится, рассказывала баба Поля,  много лет ей один и тот же сон. Поле пшеничное, солнечное,   бесконечное, конца и края ему нет. И сердце ее материнское  радостью наполняется. Но проносится по яркому живому полю черной молнией полоса смерти, темнеет разом вдруг  и вороны, большие корявые, начинают низко над тем полем летать. И вот уже не поле видится, а шеренга молодых парней, среди которых ее сыновья Михаил и Александр. И  остроклювые пули , попавшие в ее сыновей , уносят мальчишек от нее в глубь времени. А она бежит за ними, только ноги на месте остаются. Кричит, а крик ее никто не слышит…  И иной раз такая  тоска нападает, что дни делаются тяжелыми,  ночи нескончаемо длинными.
Я после таких, душу рвущих  разговоров, уходила на крылечко, сидела, поджав под себя ноги, смотрела, как оранжевый круг солнца садился за крышей соседнего дома ,слушала, как зрелые яблоки, маленькими снарядами стучат по крыше  и думала, что такой страшной войны больше никогда не должно быть, просто не допустят этого умные  взрослые  люди….
  Уезжали мы из щедрого удивительного  города рано утром . Мои родители и баба Вера звали поехать жить бабу Полю в Сибирь.
-Куда уж мне, - вытирала набежавшие слезы кончиком платка баба Поля,- здесь и Захар мой похоронен. Да вдруг весточка придет от сынов, где же меня искать будут по белу свету. В своем доме останусь и помирать в нем буду.
 Долго стояла у калитки баба Поля, смотрела вслед машине, которая повезла нас в аэропорт, рукой нам махала….
….И  через много- много лет, на запрос моей младшей сестры пришел ответ: «Младший лейтенант Кащеев Михаил Захарович попал в немецкий плен под Вязьмой в октябре сорок первого года. Был отправлен в лагерь для военнопленных Шталаг. Умер в марте   сорок четвертого года. Место захоронения- Германия. Цайтхайн. Скупые строчки… Что было под Вязьмой в сорок первом? Страшные гибельные сражения…  вне понимания человеческой психике. … Вяземский котёл осени сорок первого  года — военная трагедия, не имеющая прецедента в истории. Из воспоминаний ополченца Бориса Рунина:  «Задачей немцев было уничтожение живой силы СССР в общем и военнопленных, в частности. Создавались невыносимые условия для существования пленных.…Раненые жестоко страдали от жажды. Удавалось доставать, и то с большим трудом, по одной- две столовые ложки воды в сутки только для тяжелораненых. Запёкшиеся губы трескались, от жажды распухали языки. Медицинского обслуживания нет, медикаменты и перевязочный материал отсутствуют. На палату со 160 ранеными дают два бинта в день. Перевязки не делаются по месяцу. Когда снимают повязку, раны оказываются наполненными червями, которые выбираются пригоршнями. Отмороженные конечности представляли собой чёрные обрубки, мясо и кости отваливались чёрными кусками. У многих конечности отмораживались тут же в палатах. Йода для оперируемых нет, его заменяют глизолом. Раненые гнили заживо и умирали в страшных мучениях. Многие умоляли, чтобы их пристрелили и тем избавили от страданий. Запах гниющего мяса, трупный смрад неубранных мертвецов наполняют палаты. Смертность в лагере от голода, холода, болезней и расстрелов достигала 3-4 процентов в день. Это значит, что за месяц весь состав пленных вымирал. За два с половиной осенних месяца — октябрь, ноябрь и часть декабря — вместе с гражданскими пленными, составлявшими большинство, в лагере умерло 8500 человек, то есть больше 100 человек в среднем в день. В зимние месяцы ежедневно умирало от 400 до 600 человек. Ежедневно 30-40 длинных дрог грузилось трупами умерших и замёрзших. В штабелях трупов, складывавшихся, как дрова, возле бараков, были и живые. Часто в этих штабелях двигались руки, ноги, открывались глаза, шептали губы: «Я ещё жив». Умиравших хоронили вместе с мёртвыми…» Наш Михаил здесь выжил и был вместе с другими военнопленными  отправлен в Германию. Но там было еще страшнее. В саксонской коммуне Цайтхайн лагерь для военнопленных  существовал с сорок первого по сорок пятый год . Для советских пленных в нем были созданы катастрофические условия жизни. В начале июля сорок первого года, когда на близлежащий вокзал Якобсталь прибыл первый поезд с узниками, на территории лагеря не было абсолютно ничего - он состоял лишь из ограждения из колючей проволоки. Пленники сами копали землянки, в которых жили в голоде и холоде, бараки в лагере появились только к лету сорок второго года. Узников мало кормили, медицинской помощи почти не было, люди жили в полной антисанитарии…Пленные должны были не только голодать и выживать в жутких условиях. У них забрали их имена и низвели до порядковых номеров…Михаил умер в марте сорок четвертого…
  Вчера мне позвонили из музея Победы г. Москва. Отправили документ:  «Кащеев Александр Захарович пропал без вести в Брестской области в  тысяча девятьсот сорок первом году. Розыски в отдел по учету потерь в г. Москва подавала самостоятельно мать- Кащеева Пелагея Ивановна..».
   На город Кобрин, где служил Александр, двадцать второго июня сорок первого года обрушились фашистские бомбы. У немцев было более чем тройное превосходство в живой силе, танках, самолетах.. В ожесточенных боях на подступах к Кобрину, доходивших часто до рукопашных схваток, наши бойцы и командиры проявляли исключительный героизм. Земля там   горела…  Больше мы ничего не знаем о судьбе Александра..
  Два озорных мальчугана с фотографии на стене в маленьком доме на окраине далекого города могли жениться , быть степенными отцами, в дальнейшем седовласыми мудрыми   дедами, прожить полную счастливую жизнь. Но ничего этого не было и быть не могло. Наши мальчики Михаил и Александр лежат в безмолвной земле…Они   на веки остались двадцатилетними, в числе других защитников нашей Родины….И нет  слов, которые могли бы успокоить в те семидесятые годы израненное нестерпимой болью сердце их бедной матери. ..Наступила пора новым мерам. Нужно всем нам подумать о человеческом завтра. Оно должно быть…