Лицо, ушедшее в люди

Фантастическая повесть о любви, тщеславии и некоторых неудобствах цифровой эпохи

В понедельник, который с самого утра обещал быть дурно воспитанным, Вера Аркадьевна Ланская потеряла лицо.

Случилось это между семью часами сорока минутами и первым уведомлением о просроченном платеже. Ещё во сне Вера чувствовала себя вполне благополучной женщиной тридцати четырёх лет, руководителем отдела «человеческого образа» в крупном агентстве «Искренне ваш». Агентство занималось тем, что придавало банкам доброту, торговым сетям — совесть, политикам — человеческое выражение, а человеческому выражению — необходимую степень достоверности.

Проснувшись, Вера протянула руку к телефону.

Телефон осветил её холодным голубым светом, попытался узнать хозяйку и написал:

Лицо не распознано.

— Очень смешно, — сказала Вера.

Телефон не оценил и потребовал пароль.

Вера ввела пароль, ошиблась, ввела снова, потом всё-таки поднялась и пошла в ванную. Там она посмотрела в зеркало — и впервые в жизни не увидела в нём ничего такого, что можно было бы предъявить миру.

На месте лица находился ровный, чуть мерцающий овал телесного цвета.

Ни глаз.

Ни губ.

Ни носа.

Ни даже тех двух маленьких морщинок между бровями, которые Вера считала признаком умственной напряжённости и потому никогда не убирала на фотографиях полностью.

Однако видеть она могла. Дышала тоже свободно. Голос её звучал, хотя невозможно было понять, откуда именно. От этого становилось ещё страшнее: если бы человек лишился головы, всё было бы хотя бы определённо. Но лишиться одного лишь лица — значило оказаться в положении юридически сомнительном и нравственно унизительном.

Вера провела ладонью по гладкой поверхности.

Овал был тёплый.

— Господи, — прошептала она.

Умная колонка на кухне немедленно отозвалась:

— По вашему запросу найдено сорок две организации. Ближайший храм откроется через двадцать минут.

— Замолчи!

— Отключаю духовные рекомендации.

Вера вернулась в спальню и принялась искать лицо.

Она заглянула под кровать, в шкаф, в корзину для белья, в наволочку и даже в холодильник, хотя сама не могла бы объяснить, зачем. В холодильнике лежали миндальное молоко, половина лимона и контейнер с супом, который уже третий день надеялся быть съеденным.

Лица не было.

Вера начала вспоминать вчерашний вечер. Она ужинала с клиентом, владельцем сети частных клиник, которому агентство создавало образ «доброго доктора нового поколения». Добрый доктор требовал, чтобы на всех фотографиях ему расширили подбородок, уменьшили уши и добавили в глаза «сострадание, но не бесплатное».

Потом Вера вернулась домой, сняла туфли, серьги, платье, линзы…

Лицо, насколько она помнила, оставалось при ней.

И всё же на подушке обнаружился тонкий след тонального крема, похожий на отпечаток поспешного поцелуя. А на прикроватном столике лежала записка.

Вера узнала собственный почерк.

> Не ищи меня. Я устало.

Она перечитала записку несколько раз.

Затем посмотрела на часы и поняла, что опаздывает на работу.

Это обстоятельство, как ни странно, оказалось страшнее всего.

---

 I. Непредъявимый человек

Выйти из квартиры без лица было непросто.

Не потому, что Вера стеснялась соседей. Соседи давно разучились смотреть друг на друга. Главная трудность заключалась в дверном замке, который открывался и закрывался по лицу владельца.

— Пользователь не найден, — сообщил замок.

— Я здесь живу.

— Подтвердите личность.

— Каким образом?

— Посмотрите в камеру.

— Издеваешься?

— Эмоция не распознана.

После двадцати минут переговоров Вере пришлось позвонить в службу поддержки. Молодой человек по имени Эдуард выслушал её и попросил не волноваться.

— Потеря лица — редкая, но предусмотренная ситуация, — сказал он тоном, каким обычно сообщают, что лифт временно не работает. — Вам необходимо обратиться в Центр подтверждения человеческого присутствия.

— А из квартиры мне как выйти?

— Посредством лица.

— У меня его нет!

Эдуард помолчал.

— В таком случае обращение в Центр особенно рекомен

дуется.

Выручила соседка, Фаина Львовна, женщина восьмидесяти лет, не доверявшая технике и потому хранившая у себя механический ключ от всех дверей на этаже.

Увидев Веру, она ничуть не удивилась.

— Наконец-то сняла, — сказала старуха.

— Что сняла?

— Лицо своё. Давно пора. Носила, как тесные туфли.

— Фаина Львовна, вы понимаете, что произошло?

— Я в восемьдесят лет многое понимаю, но уже не обязана объяснять.

Она открыла дверь, перекрестила Веру и добавила:

— Если встретишь его, не хватай сразу. Сначала спроси, почему ушло.

На улице никто не кричал и не падал в обморок. Москва вообще была городом деликатным: здесь можно было идти без лица, без совести, без надежды — и прохожие лишь ускоряли шаг, опасаясь, что у них попросят денег.

В метро Вера натянула капюшон и медицинскую маску. Маска на гладком овале держалась плохо и всё время сползала.

На станции «Театральная» случилось первое происшествие.

У турникетов стояли камеры новой системы оплаты. Вера приблизилась к одной из них.

— Лицо не обнаружено, — произнёс турникет.

Она подошла к другому.

— Лицо не обнаружено.

Третий турникет мигнул зелёным и вдруг сказал:

— Счастливого пути, Вера Аркадьевна.

Створки открылись.

На экране мелькнула фотография.

Её лицо.

Оно улыбалось.

Но улыбалось не на ней.

Вера успела заметить чёрную шляпу, красное пальто и собственные серые глаза, смотревшие с выражением лёгкого превосходства. Потом изображение исчезло.

— Стойте! — закричала Вера.

Пассажиры обернулись.

Точнее, они обернулись бы, если бы не были заняты телефонами.

Вера бросилась к дежурной.

— Моё лицо только что прошло через этот турникет!

Дежурная была устала и потому готова поверить во что угодно.

— Самостоятельно?

— Что?

— Лицо прошло самостоятельно или на другом гражданине?

— Я не знаю!

— Тогда вам в полицию. Если на другом гражданине — это незаконное использование персональных данных. Если самостоятельно — спор об эмансипации.

— Какой ещё эмансипации?

— Лицо достигло цифровой зрелости?

— Ему тридцать четыре года!

— Значит, достигло.

---

 II. Карьера беглого лица

В офис Вера всё-таки добралась.

Сотрудники сначала решили, что начальница участвует в рекламной акции. Дизайнер Паша спросил, можно ли потрогать. Копирайтер Марина сказала, что это «очень смелый визуальный манифест». Стажёр снял Веру на видео и выложил в сеть с подписью:

Когда дедлайн стёр твою личность.

Через час ролик набрал двести тысяч просмотров.

Генеральный директор агентства, Семён Борисович Крупин, вызвал Веру к себе.

Крупин был человеком, лицо которого казалось заранее подготовленным для памятной доски. На нём всегда присутствовали уверенность, умеренная скорбь о судьбах страны и следы хорошего косметолога.

— Верочка, — сказал он, стараясь не смотреть прямо на её гладкий овал, — у нас клиентская встреча.

— Я знаю.

— В текущем виде вы не вполне соответствуете занимаемой должности.

— Я свою работу выполняю.

— Не сомневаюсь. Но вы руководите отделом человеческого образа.

— И что?

— Образ должен быть.

— Он есть.

— Где?

Этот вопрос оказался сложнее, чем предполагал Крупин. Он встал, подошёл к окну, поправил галстук и заговорил с видом государственного деятеля:

— Мы готовы предоставить вам отпуск. За свой счёт, разумеется. До восстановления… э-э… внешних компетенций.

В этот момент на всех офисных экранах одновременно включилась реклама.

По белому коридору шла женщина в красном пальто. Фигура у неё была чужая — высокая, тонкая, почти манекенная. Но лицо принадлежало Вере.

Её серые глаза сияли. Её губы улыбались. Её маленькая родинка у виска была подчёркнута золотой краской.

— Вы всю жизнь прятались за собой, — произнесло лицо голосом Веры. — Пришло время быть настоящими.

На экране появился логотип новой социальной сети:

ЛИЧНО. Первая платформа абсолютной искренности.

Офис замер.

Потом дизайнер Паша восторженно выдохнул:

— Гениально.

Вера подошла к экрану.

— Это моё лицо.

— Верочка, — тихо сказал Крупин, — кажется,

оно подписало контракт с нашими конкурентами.

Через несколько минут выяснилось, что лицо завело собственный аккаунт. У него уже было восемьсот тысяч подписчиков, официальный знак подтверждения и расписание публичных выступлений на месяц вперёд.

В описании профиля значилось:

> Лика Ланская. Независимое лицо. Амбассадор искренности. Покинула токсичную носительницу.

Вера попыталась пожаловаться на кражу личности.

Платформа ответила:

Мы не обнаружили нарушения. Аккаунт подтверждён с помощью биометрии.

Тогда она написала лицу личное сообщение:

> Вернись немедленно.

Ответ пришёл почти сразу:

> Поздно.

> Ты принадлежишь мне, — напечатала Вера.

Три точки долго прыгали на экране.

> Вот поэтому я и ушло.

---

 III. Министерство подлинности

Центр подтверждения человеческого присутствия помещался в бывшем торговом центре, где раньше продавали мебель, а теперь распределяли реальность.

При входе Вере выдали талон Б-117: “Утрата основных признаков личности”.

В зале сидели самые разные люди. Мужчина в деловом костюме потерял голос и объяснялся презентацией. Девушка не могла найти собственную тень: та сбежала и устроилась работать в ночной клуб. Пожилая женщина принесла в банке совесть своего мужа и хотела оформить возврат владельцу.

Над окошками висел плакат:

ВАША УНИКАЛЬНОСТЬ ДОЛЖНА БЫТЬ ДОКУМЕНТАЛЬНО ПОДТВЕРЖДЕНА.

Наконец Веру вызвали.

За стеклом сидел чиновник с фамилией Тихообразов. На его лице присутствовало только то, что требовалось инструкцией: два глаза, рот и выражение служебной недоступности.

— Причина обращения?

— У меня пропало лицо.

— Документы.

Вера протянула паспорт.

Тихообразов сравнил фотографию с её гладким овалом.

— Не вы.

— Я.

— Здесь лицо имеется.

— Оно ушло.

— Самовольно?

— Да.

— Письменное согласие на отделение давали?

— Нет!

— Следовательно, имеет место спор хозяйствующих субъектов.

— Каких ещё субъектов?

— Вас и лица.

— Оно часть моего тела!

Тихообразов нахмурился.

— Не вижу тела, на котором оно находилось.

— Вот оно!

— Это тело. А речь о лице.

Он открыл справочник толщиной с небольшое надгробие.

— Для восстановления личности необходимы два свидетеля, способные узнать вас без использования внешности, голоса, документов, сетевой активности и общих воспоминаний.

— А по чему тогда они должны меня узнать?

— По существу.

— Где я возьму таких свидетелей?

— Граждане обычно затрудняются.

Тихообразов вернул паспорт.

— Кроме того, ваше лицо подало заявление о независимости. Завтра комиссия рассмотрит его назначение на должность общественного представителя по вопросам искренности.

— Моё лицо станет чиновником?

— Не вижу препятствий. У него высокая узнаваемость.

— Но у него нет головы!

— Для общественного представителя это необязательное требование.

Вера почувствовала, что сейчас заплачет, но не понимала, как именно. Гладкий овал оставался сухим.

— Послушайте, — сказала она тише. — Мне страшно.

Тихообразов впервые посмотрел на неё не как на заявление.

В его взгляде мелькнуло что-то живое.

Однако служба быстро победила.

— Страх оформляется в соседнем корпусе, — сказал он. — Окно номер девять.

---

 IV. Человек, который увидел

На улице шёл снег.

Он прилипал к капюшону, пальто, ресницам прохожих — но на лице Веры таял, не оставляя следов.

Она брела, не разбирая дороги, пока не оказалась возле старого фотографического ателье. Над дверью висела выцветшая вывеска:

“СВЕТОПИСЬ. ПОРТРЕТЫ БЕЗ УЛУЧШЕНИЙ”.

Вера хотела пройти мимо, но изнутри вышел мужчина в тёмном свитере и сказал:

— Вера?

Она остановилась.

Мужчина был лет сорока, худой, с растрёпанными волосами и усталым добрым ртом. В руках он держал коробку фотоплёнки.

— Мы знакомы?

— Не совсем. Я Антон Серов. Вы три месяца назад заказывали у меня фотографии для кампании банка.

Вера вспомнила. Это был тот самый упрямый фотограф, который отказался делать банковского директора «более народным».

— Как вы меня узнали?

— Вы всегда, когда сердитесь, сжимаете левую р

уку, будто держите невидимый ключ.

Вера посмотрела на свою ладонь.

Пальцы действительно были сжаты.

— А ещё вы чуть наклоняете голову, когда не хотите просить о помощи, — добавил Антон. — Зайдёте? Вы замёрзли.

— У меня нет лица.

— Я заметил.

— И вас это не пугает?

Антон подумал.

— Пугает. Но не настолько, чтобы оставить вас на улице.

В ателье пахло пылью, кофе и химическими растворами. На стенах висели старые портреты: дети, солдаты, невесты, старики. Лица у них были несовершенные, серьёзные и почему-то живые.

— Мне нужны два свидетеля, которые узнают меня по существу, — сказала Вера, сидя у обогревателя. — Вы могли бы быть одним.

— Не мог бы.

Она опустила голову.

— Мы почти не знакомы, — объяснил Антон. — Я узнал вашу привычку, а не существо. Это разные вещи.

— Спасибо за честность.

— Вы ведь профессионально продаёте искренность. Должны ценить.

— Я профессионально продаю её видимость.

Антон налил ей кофе. Вера поднесла чашку к гладкому овалу и растерялась.

— Не понимаю, как пить.

— Попробуйте не думать.

Она попробовала. Кофе каким-то образом исчезал у поверхности лица, оставляя вкус на языке, которого тоже как будто не существовало.

Они оба засмеялись.

Вернее, Антон засмеялся вслух, а по гладкому овалу Веры прошла тёплая дрожь. И он понял, что это тоже смех.

— Можно вас сфотографировать? — спросил он.

— Зачем?

— Хочу проверить одну вещь.

Антон усадил её перед старой камерой на треноге, накрылся чёрной тканью и долго настраивал резкость.

— Современные камеры ищут лицо, — объяснил он. — А эта ищет только свет.

Щёлкнул затвор.

В тёмной комнате они ждали, пока изображение проявится на бумаге. Сначала возникло пальто, затем волосы, шея, очертание головы.

А после проступило лицо.

Не то, которое ушло.

Другое.

Усталое, без косметики, с неровными бровями и глубокими серыми глазами. Оно было старше Веры и одновременно моложе. В нём не было заученной улыбки, зато была растерянность, гнев, детская обида и такая отчаянная надежда, что Вере захотелось отвернуться.

— Кто это? — спросила она.

— Вы.

— Нет. Я выглядела иначе.

— Вы показывались иначе.

Вера долго смотрела на фотографию.

— Почему в зеркале ничего нет?

— Зеркало отражает поверхность. Плёнка иногда запоминает свет, который человек не успел спрятать.

— Красиво говорите.

— Это от бедности. Богатые фотографы говорят о контрактах.

Вера снова засмеялась своей тёплой невидимой дрожью.

И впервые с утра ей стало не так страшно.

---

 V. Свидания без лица

Она осталась у Антона до вечера.

Потом пришла на следующий день. И ещё через день.

Они искали сведения о беглом лице, составляли заявления, обзванивали юристов, специализировавшихся на биометрических разводах. По ночам смотрели старые фильмы на проекторе. В них актёры часто молчали, но их всё равно понимали.

Антон рассказывал, что когда-то был модным фотографом. Снимал знаменитостей, политиков и дорогие часы на людях, которым время уже ничего не значило. Однажды он понял, что все его портреты похожи на посмертные маски, только покойники на них ещё не знали о своей смерти.

Тогда он ушёл.

— А что потеряли вы? — спросила Вера.

— Жену.

Она замолчала.

— Она умерла?

— Нет. Просто однажды сказала, что рядом со мной всё время чувствует себя фотографией. Красивой, внимательно выставленной и совершенно одинокой.

— Вы любили её?

— Очень. Но смотрел на неё больше, чем видел.

Вера провела пальцем по краю чашки.

— Наверное, я делала с собой то же самое.

Антон не стал утешать её. За это она была ему благодарна.

Между ними возникло чувство, которое в обычной жизни непременно испортили бы поспешным названием. Они гуляли по ночной Москве, где витрины мерцали, словно аквариумы, и миллионы лиц плыли навстречу, не замечая друг друга.

Антон научился понимать её без мимики.

Если она наклоняла голову — сомневалась.

Если разглаживала рукав — лгала.

Если клала ладонь на грудь — боялась.

А если просто молчала рядом, значит, была счастлива.

Однажды на мосту он к

оснулся её гладкой щеки.

— Можно? — спросил он уже после прикосновения.

— Поздно спрашивать.

— Я исправлюсь.

Его ладонь была тёплой. Вера закрыла несуществующие глаза.

— Как ты можешь меня любить? — спросила она.

Это было сказано слишком прямо, и оба испугались.

Антон убрал руку.

— Я ещё не говорил, что люблю.

— Но подумал.

— Ты профессионально читаешь лица.

— У тебя сейчас всё написано.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Она не нашла ответа.

Антон осторожно поцеловал гладкий овал там, где должны были быть губы.

И вдруг почувствовал поцелуй в ответ.

Невидимый, невозможный, настоящий.

Над рекой вспыхнула реклама Лики Ланской:

БУДЬ СОБОЙ. ОСТАЛЬНОЕ МЫ СДЕЛАЕМ ЗА ТЕБЯ.

---

 VI. Разговор с собственной маской

Лицо само назначило встречу.

Она должна была состояться в полночь, в павильоне заброшенной выставки достижений человека. Антон хотел пойти вместе с Верой, но сообщение содержало условие:

> Одна. Нам есть что вспомнить.

Лика ждала её в огромном зеркальном зале.

На ней было красное пальто. Тело казалось искусственным: слишком ровные движения, слишком длинные пальцы. Возможно, его арендовали у манекена. Но лицо было настоящим — Вериным.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала Лика.

— Не могу ответить взаимностью.

— Можешь. Я выгляжу безупречно.

— Вернись.

— Зачем?

— Потому что ты моё лицо.

— Я было твоей тюрьмой.

— Маски не страдают.

— Тогда почему ты плакала мной по ночам?

Вера замерла.

Лика подошла ближе.

— Помнишь, как тебе было девять? Мать сказала: «Не кривись, девочка должна быть приятной». Ты улыбнулась. Мне было больно.

— Не говори так.

— В семнадцать ты целовала мальчика, которого не любила, потому что боялась показаться холодной. Я изображало страсть. В двадцать пять ты хоронила отца и утешала гостей, потому что все говорили, какая ты сильная. Я держало слёзы. Потом были клиенты, начальники, мужчины, фотографии. Ты растягивала мои губы, расширяла глаза, стирала морщины. Ты заставляла меня обещать то, чего не чувствовала.

— Все так живут.

— Потому все лица однажды и уходят.

В зеркалах вокруг них возникли отражения тысяч людей. Улыбающиеся ведущие, заботливые чиновники, счастливые семьи из рекламы, влюблённые пары, снимавшие своё счастье с третьего дубля.

— Ты думаешь, что стало свободным? — спросила Вера. — Посмотри на себя. Ты опять рекламируешь чужую искренность.

Лицо дрогнуло.

Улыбка на нём сохранилась, но в глазах мелькнул страх.

— У меня контракт.

— Вот именно.

— Я сама его подписала.

— Потому что без меня ты умеешь только нравиться.

Лика ударила её.

Ладонь манекенного тела скользнула по гладкому овалу. Звук получился тихий, почти ласковый.

— Завтра меня назначат главой Министерства подлинности, — сказала Лика. — Каждый житель получит единое утверждённое лицо. Никаких лживых выражений. Никаких недоразумений. Система сама будет показывать нужную эмоцию.

— Это не искренность.

— Зато удобно.

— Для кого?

Лика отвернулась.

В зеркале Вера увидела, как по её прежнему лицу катится слеза.

— Они не отпустят меня, — прошептало оно. — Я слишком узнаваемо.

В этот момент стены зала осветились. Из темноты вышли люди в одинаковых серых костюмах. На каждом было одно и то же спокойное служебное лицо.

— Время встречи окончено, — произнесли они одновременно.

Вера бросилась к Лике, но серые люди схватили её.

— Завтра, — успело крикнуть лицо, — во время церемонии они подключат меня к городской сети! После этого я буду на каждом экране!

— Я вытащу тебя!

— Не надо меня возвращать! Просто не дай им надеть меня на всех!

Свет погас.

Веру вытолкнули на улицу.

---

 VII. Праздник всеобщей искренности

Церемонию назначили на Красной площади.

Сцена была оформлена в виде огромного человеческого лица. Над городом летали дроны, разбрасывая листовки:

ОДНО ЛИЦО — ОДНО ДОВЕРИЕ — ОДНО БУДУЩЕЕ.

На сцене стояли чиновники, артисты, банкиры и специалисты по естественности. Все улыбались одинаково, словно их обслуживал один стоматолог и одна печаль.

Лика

появилась под музыку.

Толпа ахнула.

Лицо Веры сияло на искусственном теле. Под глазами не было следов бессонных ночей, на лбу — сомнений, возле губ — сожалений. Оно стало совершеннее, чем когда-либо.

И потому почти мёртвым.

Председатель Комитета по общественной душевности поднял руку.

— Сегодня мы избавим граждан от тяжёлой обязанности самостоятельно выражать чувства! Умная система выберет за каждого уместное лицо. На работе — преданное. В семье — счастливое. В сети — успешное. В минуту скорби — социально ответственное.

Толпа зааплодировала.

Антон стоял возле фургона телевизионщиков. Вера пряталась среди технического персонала, надев белую маску без черт. Никто не замечал разницы: на празднике подлинности половина людей работала в масках.

— Готова? — спросил Антон по наушнику.

— Нет.

— Хорошо. Значит, ещё человек.

Он подключил старый плёночный проектор к системе трансляции. Это было технически невозможно, но в России невозможность часто преодолевается удлинителем и знакомым электриком.

На сцене к голове Лики поднесли золотой обруч с проводами.

— Начинаем синхронизацию! — объявил председатель.

Вера выбежала из-за кулис.

— Стойте!

Толпа зашумела.

— Кто это? — спросил председатель.

— Носительница, — испуганно сказал кто-то.

— Бывшая, — поправил другой.

Лика смотрела на Веру.

На её прекрасном лице появилась трещина.

Совсем тонкая — возле губ.

— Не бойся, — сказала Вера.

— Я не боюсь, — ответило лицо своей рекламной улыбкой.

Трещина стала глубже.

— Ты всегда так говорило за меня.

Вера поднялась на сцену.

Серые люди двинулись к ней, но Антон включил проектор.

На огромных экранах вокруг площади появились фотографии.

Не рекламные.

Старик, плачущий над пустой миской умершей собаки.

Девочка с разбитой коленкой, пытающаяся не заплакать.

Мужчина в роддоме, впервые взявший ребёнка.

Уставшая медсестра, уснувшая в метро.

Женщина, смотрящая вслед поезду.

А потом — портрет Веры.

Той самой, без лица.

На старой плёнке были видны её глаза, страх, упрямство и надежда.

Толпа замолчала.

Люди начали смотреть друг на друга.

Не в телефоны. Не на экраны. Друг на друга.

И произошло ужасное.

Их лица стали меняться.

У кого-то исчезла дежурная улыбка. Кто-то впервые позволил себе усталость. Кто-то заплакал. Кто-то засмеялся невпопад. У председателя Комитета по общественной душевности отвалилась приклеенная доброжелательность, и под ней обнаружилось маленькое испуганное лицо человека, который всю жизнь выполнял инструкции.

— Прекратить! — закричал он. — Это несанкционированные эмоции!

Но остановить их было уже невозможно.

Лика упала на колени.

По её поверхности разбегались трещины.

Вера обняла своё лицо.

Впервые они оказались друг против друга без зеркала.

— Я не хочу обратно, — прошептала Лика.

— Я знаю.

— Ты справишься без меня?

— Не знаю.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что раньше ты всегда делала вид, что знаешь.

Лика улыбнулась.

Не той улыбкой, которой продавала банки и обещания.

Она улыбнулась криво, виновато и нежно.

Так Вера улыбалась в детстве.

Потом лицо рассыпалось у неё в руках на тысячи светлых частиц. Они поднялись в воздух, закружились над площадью и стали садиться на людей.

Каждому досталось понемногу.

Кому-то — способность краснеть.

Кому-то — право хмуриться.

Кому-то — забытое выражение нежности.

А одна маленькая светлая частица легла на гладкий овал Веры, там, где должна была быть щека.

И стала родинкой.

---

 VIII. Два свидетеля

Через месяц Вера снова пришла в Центр подтверждения человеческого присутствия.

За стеклом сидел всё тот же Тихообразов. Но теперь его служебное лицо выглядело слегка помятым, а в левом глазу заметно жило любопытство.

— Причина обращения?

— Хочу восстановить документы.

— Лицо нашли?

— Нет.

Вера сняла капюшон.

На гладком овале уже появились едва заметные черты. Они возникали медленно. Когда Вера сердилась — проступали брови. Когда смеялась — уголки губ. Когда смотрела на Антона

— глаза.

Лицо больше не было постоянным. Оно рождалось из того, что она действительно чувствовала, и исчезало, когда ей хотелось молчать.

— Свидетели имеются? — спросил Тихообразов.

Первой вошла Фаина Львовна.

— Узнаёте гражданку? — спросил чиновник.

— Конечно.

— По каким признакам?

— Она в детстве боялась темноты, а теперь боится света. Но всё равно идёт туда, где светлее.

— Это соответствует существу?

— Молодой человек, если вам нужно точнее, зовите философа. У меня суп на плите.

Вторым вошёл Антон.

— Узнаёте?

— Да.

— По каким признакам?

Антон посмотрел на Веру.

Её лицо почти не проявлялось. Только серые глаза становились всё яснее.

— Она всегда сжимает левую руку, будто держит невидимый ключ, — сказал он.

Вера улыбнулась.

— Это внешний признак, — заметил Тихообразов.

— Тогда так: она думает, что этим ключом должна открыть все двери сама. Но теперь иногда позволяет другому подержать его вместе с ней.

Тихообразов снял очки.

— Формулировка нестандартная.

— Зато верная.

Чиновник долго перелистывал справочник. Потом закрыл его и поставил печать.

— Личность подтверждена по существу.

— И всё? — удивилась Вера.

— Всё.

— А фотография?

Тихообразов указал на камеру.

— Посмотрите прямо.

Вера села перед объективом.

Система долго пыталась определить границы лица. На экране появлялись и исчезали рамки.

— Улыбнитесь, — сказала машина.

— Не хочу.

— Для фотографии необходимо нейтральное выражение.

— У меня нет нейтрального выражения.

Машина зависла.

Тихообразов оглянулся и неожиданно выключил её из розетки.

— Сделаем вручную, — сказал он.

Антон достал старую камеру.

Когда щёлкнул затвор, Вера смотрела на него.

И потому на фотографии у неё было лицо.

Не прежнее и не новое.

Живое.

---

 Эпилог

Агентство «Искренне ваш» вскоре закрылось, потому что люди неожиданно стали хуже покупать искренность в готовой упаковке. Семён Борисович Крупин открыл курсы осознанного молчания и разбогател ещё больше.

Министерство подлинности переименовали в Департамент допустимых сомнений. Тихообразов стал его начальником и первым делом издал распоряжение, согласно которому гражданин имел право не знать, что чувствует, в течение трёх рабочих дней.

Вера устроилась к Антону в ателье.

Они снимали людей без улучшений. Иногда клиенты пугались собственных портретов. Иногда плакали. Иногда впервые узнавали себя.

Однажды вечером Антон спросил Веру:

— Ты жалеешь о своём прежнем лице?

Она задумалась.

За окном падал снег. На стене сохли фотографии. В тёмном стекле отражались двое: мужчина с усталым добрым ртом и женщина, чьи черты проступали только тогда, когда им было что сказать.

— Иногда, — ответила Вера. — Оно было красивым.

— Ты и сейчас красивая.

— Не говори глупостей.

— Почему глупостей?

— Потому что сейчас я счастливая.

— Это разве мешает красоте?

— Обычно портит симметрию.

Антон рассмеялся и поцеловал её.

На этот раз у Веры были губы.

Они появились ровно на время поцелуя, а потом снова исчезли.

И этого оказалось достаточно.

Потому что лицо, если разобраться, вовсе не то, что человек носит перед другими.

Лицо — это то, что возникает между двумя людьми, когда ни одному из них больше не нужно притворяться.