Невозможно быть такой красотой

Самир сложил кисти в рюкзак, щёлкнул замком и на секунду замер, прислушиваясь к тишине мастерской. Здесь пахло льняным маслом, старой древесиной и чуть-чуть — пылью несбывшихся надежд. Сотни картин стояли вдоль стен, будто молчаливые свидетели его упорства. Он провёл ладонью по раме «Старика в саду» — в этом морщинистом лице он пытался удержать время, сделать его осязаемым. Потом скользнул взглядом по «Таксисту», по «Сестре», по «Мальчику „Капитану“». В каждой из этих работ была частичка его души, но ни одна не казалась ему тем самым шедевром, ради которого стоило жить.
Он знал: люди в этом краю смотрят на мир иначе. Их глаза будто затянуты тонкой плёнкой расчёта — они ищут выгоду, а не свет. И потому его картины почти никто не покупал. Зарплата преподавателя едва позволяла сводить концы с концами, а семья — жена и двое детей — жила в кишлаке, где ещё теплился простой, понятный уклад. Родители Самира тоже были там, и это давало ему хоть какое-то чувство опоры.
В пятницу, закончив занятия в колледже, он снова отправился в горы. Не в родной кишлак, а в другой — туда, где воздух был чище, а тишина — настоящей. В последнее время он всё чаще искал красоту не в людях, а в природе. Ему казалось, что искренность уходит из человеческих лиц, растворяется в фальшивых улыбках и дежурных словах. А природа оставалась честной. Она не притворялась.
Такси медленно ползло по извилистой дороге, подпрыгивая на камнях. Самир смотрел в окно, как меняются оттенки скал, как тени ложатся на тропы, как солнце играет на листьях. Когда машина добралась до нужного поворота, он попросил водителя остановиться. Взвалив на плечо рюкзак с инструментами, он пошёл по узкой тропинке, вдыхая запах полыни и нагретого камня.
Тропа петляла между скал, и с каждым шагом город становился всё дальше, а мир — проще и честнее. Самир искал место, где красота будет говорить сама за себя, без лишних слов. И вдруг, выйдя из-за поворота, он замер.
Под кустом боярышника стояла девушка. Ей было лет семнадцать, не больше. Она стояла, задумчиво улыбаясь, будто слушала тихий голос, который слышал только она. Иногда она шептала что-то, словно разговаривая с невидимым собеседником. Потом поправила волосы, опустила голову, стеснительно, почти невесомо, и в этом движении было столько нежности, что у Самира перехватило дыхание.
Он стоял далеко и не решался подойти. Просто смотрел, боясь спугнуть этот миг. В её лице смешивались образы всех мадонн, всех ангелов, всех великих картин, которые он когда-либо видел. Но она была настоящей. Живой. И в этой подлинности была такая сила, что казалось — весь мир на секунду замер, чтобы не нарушить её покой.
«Невозможно быть такой красотой», — пронеслось у него в голове. Он не знал, сколько времени простоял так — минуту, час, целую вечность. Время потеряло смысл.
Вдруг девушка будто очнулась. Она огляделась, словно только сейчас заметила, что мир вокруг неё существует. В этот момент из-за кустов показался парень. Девушка поспешно поправила платок и побежала в сторону кишлака. Даже в её торопливом беге была красота — лёгкая, стремительная, как порыв ветра.
Сердце Самира забилось чаще, а в груди разлилось странное, горьковато-сладкое чувство — вдохновение, смешанное с тревогой. На мгновение в голове мелькнула мысль: «Ты женатый человек. Нехорошо смотреть на неё так». Но тут же он успокоил себя: он смотрел  как художник. Как человек, который ищет истину.
Он снял рюкзак, положил инструменты на землю. В этот момент к нему подошёл тот самый парень, что вышел из кустов. Оказалось, он знал Самира. Тепло поздоровался, улыбнулся, а потом, заметив, что художник всё ещё смотрит в сторону кишлака, с лёгкой усмешкой пояснил:
— Это Лейла, дочь учителя Даниёра. Она часто приходит сюда. Говорят, она разговаривает сама с собой, но на самом деле она разговаривает с Фаррухом. Он сейчас служит в армии, а она ждёт. Все в кишлаке знают об этом.
Самир молча кивнул, будто принимая эту историю как часть пейзажа. Парень, поняв, что художнику нужно уединение, ушёл, оставив его наедине с мыслями и тишиной.
А Самир стоял и пытался удержать в памяти каждое мгновение: как Лейла стояла под боярышником, как её лицо светилось, когда она думала о своём возлюбленном, как в этой тихой, одинокой любви рождалась настоящая, неподдельная красота. Он понял: не природа, а человеческое сердце способно быть самым прекрасным творением. Любовь делала Лейлу сияющей, делала её лицо живым и настоящим.
Он закрыл глаза и мысленно начал выстраивать композицию: свет, падающий сквозь ветви, лёгкая тень на её щеке, едва уловимая улыбка, в которой — вся надежда и вся тоска ожидания. Как передать это на холсте? Как удержать миг, который уже ускользает?
Самир глубоко вдохнул горный воздух, открыл глаза и тихо, почти шёпотом, произнёс:
— Невозможно быть такой красотой…