Приключения на каникулах

Лето в 1985 было такое, что асфальт по вечерам дышал, как тёплый кот, а мы — целой шумной компанией — жили от одного развлечения до другого. Днём болтались по двору, вечером искали, куда себя деть, а главным событием недели стал новый фильм «Распутин». О нём говорили много и с важным видом, как будто речь шла не о кино, а о деле государственной важности.

Билеты мы добыли с трудом, пришли заранее, заняли места, устроились поудобнее и приготовились к чему-то грандиозному. Я, если честно, уже тогда чувствовал: либо сейчас увидим шедевр, либо будем потом долго делать умные лица и говорить, что «картина непростая». Но через полчаса стало понятно, что шедевра не будет. Не понравился фильм никому. Вообще никому. В зале стояла та особая тишина, когда люди ещё не смеются и не возмущаются вслух, но уже всем сердцем жалеют потраченное время.

Когда вышли на улицу, настроение у нас было странное — не то чтобы совсем мрачное, но какое-то смятое, как бумажный стаканчик после лимонада. Кто-то сказал:
— И что теперь делать?
Другой ответил:
— Ага, вечер свободный, а радости — ни грамма.
Третий предложил пойти по домам, но домой, как назло, никому не хотелось. В такие моменты особенно остро понимаешь: если компания собралась вместе и у всех в голове одна и та же пустота, долго это безобразие не продлится. Обязательно родится какая-нибудь идея. И она родилась.

У Багромяна, нашего знакомого, ранняя вишня уже созрела. Это была не просто вишня, а почти событие: красная, блестящая, такая, что смотреть на неё было почти так же приятно, как есть. Мы переглянулись, и в этих взглядах всё уже было сказано. Никаких длинных обсуждений не потребовалось. Фильм нас разочаровал, душа просила компенсации, а вишня, как выяснилось, росла совсем неподалёку.

Во двор мы зашли с видом людей, которые совершенно случайно оказались рядом, хотя вообще-то никакого отношения к огороду не имеют. Потом кто-то заметил сарай. Сарай был крепкий, низкий, удобный для лазания и, главное, с него открывался отличный вид на вишню. Через минуту на крыше уже сидело человек семь. Остальные крутились внизу, подавали советы, посмеивались и подбадривали тех, кто карабкался наверх с той особой ловкостью, которая появляется только в юности и только тогда, когда очень хочется чего-нибудь съесть.

Сидим мы, значит, на крыше сарая, едим вишню, выплёвываем косточки кто куда, довольные, как будто нашли не чужой сад, а клад. Вишня была кисло-сладкая, с холодком вечернего воздуха, и даже плохой фильм начинал казаться чем-то не таким уж трагичным. Кто-то уже строил планы, как мы потом красиво расскажем об этом приключении, а кто-то просто ел молча и с удовольствием, не желая отвлекаться на мелочи вроде совести.

И вдруг внизу раздаётся голос сторожа:
— Ребята, да вам тут места мало.

Сказано это было без крика, даже с какой-то утомлённой философией, как будто сторож давно всё понял про нас, про вишню и про человеческую жадность к чужим плодам. Мы, признаться, на секунду замерли. А потом он ещё и камень в нашу сторону бросает.

Камень, может, и летел не особенно страшно, но в тот момент сработало главное правило двора: если сторож бросает камень, значит, пора уходить немедленно и без лишних вопросов. И тут началось такое, что до сих пор вспоминается со смехом. Мы дружно ломанулись в огород, кто как умел, кто через забор, кто мимо посадок, кто прямо по грядкам, сметая всё на своём пути. Под ногами трещали какие-то дощечки, качались колышки, кто-то зацепился за проволоку, кто-то едва не потерял сандалию, а кто-то, перепрыгивая через низкий забор, так смешно взмахнул руками, что потом сам себе аплодировал уже на бегу.

Я помню этот момент особенно ясно: не страх даже был, а чистейшая, почти детская паника, перемешанная со смехом. Хотелось одновременно бежать быстрее всех и не смеяться вслух, чтобы не опозориться окончательно. Но это было невозможно. У нас у всех лица были такие, будто мы не вишню ели, а участвовали в каком-то нелепом спортивном состязании, и теперь выиграть нужно только одно — успеть убраться подальше.

Мы выскочили из огорода кто куда, растрёпанные, в царапинах от веток, с вишнёвыми пятнами на руках и на рубашках. На бегу ещё долго кто-то оглядывался, кто-то переводил дух, а кто-то уже начинал смеяться так, что пришлось остановиться, согнуться пополам и держаться за колени. Сторож, кстати, за нами далеко не гнался. Наверное, он и сам понимал, что мы уже получили своё воспитание — сполна и без дополнительных лекций.

Потом мы ещё долго ходили этой историей по кругу. На каждой компании, на каждом дворовом сборище кто-нибудь обязательно вспоминал: «А помните, как после того фильма…» И дальше уже все начинали смеяться, даже те, кто тогда был не на крыше, а где-то внизу, на подхвате. История обрастала подробностями, и с каждым разом становилась всё смешнее. Один уверял, что сторож целился прямо в него. Другой клялся, что вишня была такой сладкой, что он готов был вернуться туда же хоть завтра. Третий всегда добавлял, что хуже фильма всё равно ничего не было, так что вечер, в сущности, спасла именно вишня.

И, наверное, он был прав. Потому что иногда самый плохой сеанс в кино неожиданно превращается в лучший вечер лета. Не из-за самого фильма, конечно, а из-за того, как потом всё складывается: чужая вишня, крыша сарая, сторож с камнем и наша дружная, шумная, совершенно бесстыдная молодость. Теперь вспоминаешь это — и сразу улыбаешься. Потому что такие казусы не стареют. Они просто становятся семейной легендой компании, где каждый при рассказе непременно прибавляет что-нибудь своё, а все остальные смеются так, будто снова стоят на той самой крыше и едят вишню, пока жизнь внезапно не решает подкинуть ещё один смешной поворот.