Исповедь Охотника

На дворе двадцать первый век. Спутники летают, интернет учит детей, нейросети пишут песни и оживляют картинки, а тайга живёт по своим законам. Как триста лет назад. Ничего не изменилось.

Мы собирались в этот поход полгода. Снаряжение, карты, маршруты. Саша (мой друг и коллега) предложил взять его давнего приятеля Володю. Володя — опытный охотник. Он тайгу нюхом чует. Любая глухомань, любое болото — ему по колено. На фоне Володи и Сани я даже не молодой охотник, а так — мальчик с ружьём и фотоаппаратом.
Правда, охотой наши с Сашей вылазки называть нельзя. Мы никогда не стремились добыть зверя или птицу. Хотелось нового: увидеть, преодолеть, почувствовать, пропитаться. Хотя охотничьи путёвки на Северный Урал выписали по-честному.

Нас трое: Александр, Владимир и я. Плюс три Сашины лайки: Варта, Вогул, Шельма.
Про собак подробно писать не буду. Это талант моего легендарного земляка К. Логунова, который придумал «Ромку, Фомку и Артоса». Если всё же решусь, то назову повесть «Рюмка, Фомка и Артёмка». Собак я буду называть собаками. А друзей — Саня, Вова, я.

Маршрут: Тюмень - Ивдель - Собянино. А дальше пешком через болота к бане Амира.
Что такое «Баня Амира», спросите вы? Это, по словам наших общих друзей-охотников из Екатеринбурга, таёжный рай: чистый ручей, жаркая парная, полно дичи. И всё это за тридевять земель от цивилизации.

Мы сели в машину вшестером, считая собак. И двинулись в путь с чувством захватывающего ожидания.

Первый привал — Ивдель. Город, откуда родом мой отец. Отсюда до перевала Дятлова ровно сто двадцать километров. В Ивделе осталась наша старая дача. Семейным советом решили сберечь её в память о малой Родине. Оставили «тропинку» в красоты северного Урала.
Я выцарапал ключи из проржавевшего почтового ящика и не без труда отворил дачные ворота.
Дом покосился и прогнил.
— Для жилья – не пригоден! — поставил верный диагноз Володя.

Зато баня сохранила первозданный вид. Затопили печь и шикарно попарились. На банной печи приготовили ужин и вырубились в небольшой, но уютной комнате отдыха. Выспались отлично.
На дворе начало октября. Погода в этих широтах непредсказуемая. Утром снежная позёмка, днём печёт так, что куртку снимаешь, вечером сырость до дрожи.
Проснулись рано. Позавтракали остатками ужина. Перетряхнули рюкзаки — всё лишнее долой. Наученные опытом: в пешем походе каждый грамм становится тонной. Особенно в горах.
Взяли минимум: шесть банок тушёнки, шесть пачек гречки, две — макарон, сухари, соль. Мы были уверены, что пропитание добудем в тайге. Количество патронов каждый определил самостоятельно. Я взял десять патронов с дробью и четыре пули. Конечно же, взял фотоаппарат. Без него никуда.

Добрались до Собянино без приключений. Дорога хорошая. Пустая. Только зайцы иногда перебегали дорогу.
Посёлок стоит на Лозьве. Эту горную реку знают многие путешественники. Возможно, Бажовская «Хозяйка медной горы» тоже жила вблизи этого водоёма. 

Накачали лодку. Саша перевёз собак, потом Володю, потом меня. Я всех сфотографировал на память. Лодку спрятали в пожелтевший папоротник.
С этого момента мы на старте. Путь сумасшедший и опасный. Мы ещё не знали, насколько.

Болота начались сразу. Мокрые кочки, как лохматые головы лесных нимф. Красивое сравнение, когда сидишь дома. А на деле — чавканье, хлюпанье, нога тонет по основание. Посохи не помогали.
Первым шёл Володя. За ним — я. Саша замыкал. Нога в болотнике погружается в жижу, вынимается с таким звуком, будто лес целуется. И при этом каждое движение — мука.
Собаки носились неподалёку. Как я завидовал их лёгкости.
За час мы прошли четыреста метров. Навигатор показал, что впереди ещё пять с половиной километров болот. На моё требование сказать, что это шутка, Саша молча сплюнул и уселся на поваленное дерево.
Мы останавливались каждые тридцать шагов. Переводили дух. Злились молча. Воды взяли два литра — показалось достаточно. Но вода закончилась на первом километре.

«На хрена я попёрся? Сидел бы дома, в сухости, с ящиком холодной минералки» — молча ныл я.
Когда появилось острое желание утолять жажду водой из болота, случилось чудо — мы вышли на поляну. Сухое место, усыпанное брусникой. Я такого никогда не видел — ковёр ягод, красный, сочный.
Володя достал комбайн для сбора ягод (рукоять, гребёнка, мешок). Пара движений — полведра. Мы жадно пили бруснику. Давили языком, выжимали кислый сок. Впервые я утолял жажду ягодой.
Набрали ягоды впрок. Но и она скоро закончилась — вместе с островком сухой земли. Снова начались топи.
На болотах я понял одну грустную вещь: жизнь не так уж дорога, когда превращается в подобное испытание. Если бы я шёл один и провалился в трясину — даже не стал бы сопротивляться. Безропотно отправился бы в безмятежный отдых. Надеюсь, теперь вы понимаете уровень этого кошмарного испытания.

Последние пятьсот метров мы шли через боль. Болело всё. Болота отпустили внезапно. Как будто им надоело нас мучить. Мы вышли на широкую дорогу — насыпь из камней и глины.

— Раньше здесь железнодорожный путь был, — сказал Саша, тяжело дыша. — Для заключённых. Они же его и строили.

Мы рухнули на землю. Лежали, глядели в серое небо. Шесть километров за тринадцать часов.

Сменили носки, скатали болотники. Теперь дорога была идеальная — твёрдая, сухая. Как асфальт после болотной каши.

До бани Амира — метров триста. Сердце колотилось от радости. Но мысль об обратном пути портила настроение.

— Банька должна быть где-то здесь, — Саша ткнул пальцем в заросли.
— Точно! Ручей! — обрадовался Володя.

Мы шагнули в дебри. И упёрлись в обгорелую кучу брёвен. По поляне валялось железо: чайник с прожжённым боком, ложки, петли. Эмалированная кружка с отбитым краем.
Баню сожгли.

Володя сказал тихо:
— Сожгли аккуратно. Траву обкопали. Лес не тронули. Это не случайно.
Он потрогал угли:
— Ещё свежие. Дня три-четыре назад горело.

От злости мы готовы были рвать волосы. Поматерились. Полегчало, но ненадолго.
Саша открыл навигатор.
— Если пойдём дальше — будет мост через Лозьву. Сорок пять километров по насыпи. Твёрдая дорога. Потом мост, и ещё двадцать девять километров до базы.

Саша с хитрой улыбкой выдержал паузу.
— Либо обратно по болотам….

Выбор был молниеносный. Единогласно:
— Никаких нахрен болот!
— Сегодня отдыхаем. Завтра идём.

Решили покинуть злосчастную поляну, пропахшую гарью. Прошли несколько километров по насыпи, нашли место у ручья, который тянулся ровно вдоль дороги.

— Здесь недалеко была колония, — сказал Саша, глядя на карту навигатора.
— Была, — подтвердил Володя. — Но её ликвидировали с началом войны. А вместе с колонией исчезла местная деревня. У меня в ней родственники жили.

Деревни часто возникали возле казённых учреждений. В этом процессе — целая драматургия: семьи селились рядом с осуждёнными родственниками, торговали с зэками. У тех деньги водились. В деревню заселялись работники и начальство тюрьмы. Привозили свои семьи. Посёлок разрастался….
Под эти размышления мы сидели у костра. Вечер. Тишина. Покой.

В двухместной палатке втроём — уютно. Спальники тёплые. Печка не нужна.
Собаки улеглись у входа. Саша не привязывал их. Посёлок далеко — бежать некуда.
Мы моментально вырубились под шум леса.

Проснулся я от холода. Половина пятого. Снаружи тихо. Слишком тихо.
— Замёрз? — шёпотом спросил Володя.
— Ага.
Застегнули спальники до подбородка. Так и пролежали до рассвета. Без бани, без горячего чая. Зато без болот.

Утро выдалось зябким. Палатка промёрзла от росы, и когда я выполз наружу, трава хрустела под ногами — первый тонкий ледок. Саша уже возился с костром. Володя молча перебирал патроны.
— Сегодня надо отмахать побольше, — сказал он, не поднимая головы. — Силы беречь.

Позавтракали гречневой кашей с тушёнкой. В котелке плескался чай из брусничного листа — кислый, горьковатый, горячий. Я смотрел на дым, который тянуло в сторону леса, и молил Бога о том, чтобы впереди не было болот.
После трапезы мы свернули палатку, уложили в чехол и пошагали в сторону неизвестности. Бывшая железная дорога тянулась через тайгу прямой линией. По бокам — низкорослые берёзы, ивы, иногда кедры. Местами щебень разъезжался под ногами, местами скользкая глина.

Всю дорогу мы болтали. Сначала шутили про сгоревшую баню. Мол, бесплатно попарились. Потом про охоту. Точнее про её отсутствие. Куда-то делась вся дичь. Саша первый заметил, что птиц не слышно. Володя достал манок, посвистел. Ни ответа, ни привета.
— Странно, — сказал он. — Тайга не должна быть такой пустой.

Мы наткнулись на ржавый костыль, торчащий из земли. Огромный гвоздь, державший когда-то рельсы. Саша попробовал его выдернуть. Гвоздь не поддался.
— Оставим истории, — махнул рукой Саша.

К концу дня собаки начали беспокоиться. Варта всё время бежала вперёд, возвращалась, снова срывалась. Вогул иногда глухо рычал. Шельма крутилась у ног Саши.

— Что там? — спросил Володя.
Саша остановился, прислушался.

Вдруг все три лайки залаяли и как по команде рванули в лес. Мы окликнули их — бесполезно. Лай быстро удалялся, переходил в визг, потом стих.
Саша побежал за ними. Мы с Володей — за Сашей. Продирались сквозь кусты, через мелкие топи, снова на насыпь. Лай больше не возвращался.
Мы звали собак до хрипоты. Свистели. Только эхо. И то вялое, неохотное.
Через час поисков смирились с тем, что собак уже не догнать. Саша стоял молча, глядя в лес. Я заметил, как уголки его губ поползли вниз. Он всегда был неунывающий, а тут просто сломался.

— Могли за медведем погнаться или за лосем, — сказал Володя, пытаясь утешить друга. — Иногда возвращаются через несколько дней.

— Может быть, — ответил Саша глухо.

Мы вернулись на насыпь. Когда добрались до места, где оставили рюкзаки и палатку обнаружили, что наших вещей нет. Вообще ничего. Только на берёзе висел наш походный чайник. Мы его всегда подвешивали повыше, чтобы собаки не лакали кипяток.

Володя снял чайник, покачал в руке.
— Может, не туда вышли? — спросил Саша без надежды.
— Туда, — кивнул Володя на кедр, под которым мы складывали вещи. — Вон, ветки примяты. Да и чайник...
Я обошёл вокруг. Следов почти не было. Словно кто-то аккуратно подобрал всё и унёс. Или увёз на вездеходе? Но следов транспорта не осталось.

— И что теперь? — спросил я.
— Без палатки, без еды, — перечислил Володя. — Остались ружья, ножи, чайник. И вот это.
Он высыпал на ладонь горсть конфет. Мы разделили их на троих.

Дальше шли молча, периодически останавливаясь и вслушиваясь. Ни лая, ни звуков. Только скрип деревьев и гул ветра. Шли до темноты. До моста оставалось километров десять. Но в потёмках идти — не вариант. И ночевать на насыпи — тоже. Ветер пронизывал насквозь.
Мы нашли небольшую площадку между насыпью и широким кедром. Володя предложил смастерить шалаш — наломать жердей, накрыть листвой и папоротником. Саша вяло возражал, что лучше бы сложить нодью (старинный способ уличного отопления: три бревна, середина которых зажигается, медленно тлеет и греет тех, кто рядом).
Спорили недолго. Решили: шалаш, а внутри костёр. Работали в пол силы. Усталость навалилась такая, что каждая веточка казалась гирей. К полуночи у нас было нечто среднее между будкой и детским шалашом.
Залезли внутрь.
Сидели втроём, прижавшись друг к другу. Костерок маленький, но тепло сохранял хоть как-то.

— Завтра дойдём до машины, — сказал Саша. Это прозвучало как просьба о помощи.
— А там до Полуночного рукой подать. Холодное пиво, шоколад...
— И собаки, — добавил я.
— И собаки, — кивнул он и улыбнулся. — Точно! Они до деревни ускакали. Почуяли запах людей и рванули. Потом через болота вернулись...

Ночь была очень и очень долгой. Мы засыпали по очереди. Следили за костром, перекидывались фразами, прислушивались.

— Кто у нас вещи забрал? — задумался Володя и тут же начал отвечать на свой вопрос. — Скорее всего, местные вышли на дорогу или выехали на вездеходе. Но следов не было вроде.
— Да мы и не искали следы особенно, — подметил я.
— Мы искали собак, — поддержал Саня.
Володя, засыпая, предположил, что местные увидели брошенные манатки и прибрали себе.

К утру немного потеплело. Проспали до обеда. Но обедать не стали. Просто собрались и пошли. Дорога казалась бесконечной. Я смотрел по сторонам: тайга стояла жёлто-зелёная, где-то начинала рыжеть, по земле стелились грибные запахи. Но красота уже не радовала. Вместо неё в голове сидела одна мысль: скорее бы дойти.

Мы прошли, наверное, километров пять, когда услышали звук. Низкий, тяжёлый, рокочущий. Володя первым поднял руку:
— Движок.

Звук шёл из леса правее насыпи. Не автомобиль, не лодка. Володя сказал: «Вездеход». Мы спустились с насыпи и двинулись на звук. Только он всё время отдалялся. Будто кто-то специально уходил от нас.
Но следы гусениц мы нашли. Свежие, с вывороченной землёй. Решили идти по следам.

Лес стал гуще, темнее. Ели и кедры обступали со всех сторон, под ногами хлюпало. Мы шли молча, стараясь не шуметь. Солнце скрылось за тучами, начало смеркаться. Быстро темнело. Через полчаса мы шли практически наощупь. Володя шёл впереди, мы с Сашей двигались сзади, стараясь наступать в Володины следы.
Наконец впереди показались огни. Фары вездехода. Они светили в нашу сторону и резко били в глаза. Мы пригнулись и пошли осторожно.

— Стой, — прошептал Володя.
Мы замерли. Оттуда доносились голоса. Несколько мужиков, басистые. Сначала слов было не разобрать. Потом один сказал чётко:
— А помнишь мужиков, которые по пьяне друг друга постреляли? У одного лёгкое пробито, жив остался, говорят.
— Слышал. Дураки, — ответил другой.
Третий, с хрипотцой, добавил:
— Не наших это дело. У каждого своя судьба.

Мы прижались к земле. Я перестал дышать.
Появился четвёртый голос — жёсткий, командный:
— Ты запомнил, куда Амирку скинул?
— Примерно. А тебе на хрена? Всё равно болото сожрёт. И лесные….
— Сказано было — аккуратно. А ты что?
— Да нормально всё. Часовню на том месте поставим. Будет у Амирки могилка.
Мужики засмеялись. Шорох пакета. Голос: «Голову можно здесь выбросить. Отойди подальше — медведя не надо приваживать».

У меня внутри всё похолодело. Я посмотрел на Сашу. Даже в потёмках я видел, как побелело его лицо. Володя медленно положил палец на спусковой крючок.
Мы начали пятиться. Осторожно, шаг за шагом. Ветки под ногами, как предательские выстрелы.
— Эй, орлы! — крикнули кто-то сзади. — Кого потеряли?

Мы ускорились. Спешить по лесу с ружьями — то ещё удовольствие. Ветки хлестали по лицу, корни норовили вывернуть ногу.

— Пацаны, погодите! — раздался крик, где-то рядом.

Вездеход заревел. Мы рванули. Добежав до дороги, скатились с насыпи в кювет. Упали в холодную мокрую траву и прижались к земле.
Фары прочесали лес. Вездеход остановился недалеко от нашего схрона. Хлопнули дверцы.
— Эй, вы где? — кричали мужики.
— Это их вещи мы нашли?
— Молчать. Сначала найти.
— Ребята, не бойтесь, свои!

Я слышал, как Володя передёрнул затвор. Сухой щелчок, как звук расколотого ореха.
— Моё ружьё заряжено пулями, - тихонько прошептал я.
Саша перевернулся на спину и приготовил ствол.

Шаги стали удаляться. Похоже, они ушли в другую сторону.
Володя прошептал:
— Никуда не уходить.
Потом приподнялся и, согнувшись почти до земли, пошёл в сторону дороги.
Мы с Сашей остались лежать. Я подумал, что перестрелки не избежать. Мы нарвались по-крупному.
Как удар в затылок раздался выстрел. Потом ещё один.
Я перевернулся на живот и прицелился в свет фары. Саша откатился в сторону и тоже взял ружьё на изготовку.
Ствол ходил ходуном. Я задержал дыхание, поймал в прорезь прицела жёлтое пятно света. Палец на спуске. Ещё немного и нажму.
Тишина.
Ни криков, ни шагов, ни звука мотора. Только где-то далеко, за лесом, ухнула птица. И гулко стучало в ушах.
— Не стреляй, — прошептал Саша.
Несколько секунд, как вечность. Потом из темноты донёсся голос. Спокойный, даже ленивый:
— Ведмедя угощаете? А мы-то думали, пацаны заблудились.
Кто-то хмыкнул. Другой голос, тот, что спрашивал про Амирку, ответил:
— В лесу всякое бывает. Пойдём, пока шатун не вышел.
Хлопнули дверцы. Вездеход чихнул мотором, развернулся и уехал. Свет фар качнулся в последний раз и пропал за деревьями. Гул двигателя стихал, растворяясь в лесу.
Я опустил ружьё. Ладони взмокли, пальцы не разгибались. Саша лежал рядом, тяжело дышал.
— Живы, — сказал он.
— Володя, — вспомнил я.

Мы переглянулись и встали. Позвали Володю шёпотом, потом громче. Ни ответа, ни звука.
— Он шёл в ту сторону, — сказал Саша, кивнув в темноту.

Мы тихо двигались по болоту, вдоль насыпи. Иногда полушёпотом звали Володю. Темнота — хоть глаз выколи. Я споткнулся о кочку, упал лицом в холодную жижу. Вода затекла за воротник. Я хотел встать и нашарил рукой сапог.
«Володин», — подумал я. Дёрнул за голенище — нога болтается. Подтянул к себе. Тело. Я дёрнулся.
— Саша, там Володя... Мёртвый... Он под водой.
Саша подошёл, опустил руки в болото. Отскочил в сторону и сел на насыпь.
— Суки! Суки! Суки! Они его убили!
Он прижал ладони к лицу. Потом резко поднялся, дёрнул меня за рукав:
— Надо идти. Надо выбираться отсюда.

Больше ни слова. Пошли дальше. Мокрые, полуживые. Саша впереди. Я за ним. Не оборачиваясь.

К рассвету мы вышли к крохотному охотничьему домику. Нашли его случайно — у Саши будто нюх на таёжные секреты. Дом из сосновых брёвен был мастерски запрятан за частокол из кедров и кустарника. Если бы не малая нужда, не нашли бы это чудо зодчества. Дверь оказалась не заперта. Внутри — печка, две широкие кровати и стол. Мы закрыли засов и рухнули в одежде на грязные матрасы. Неизвестно, сколько проспали.

Я проснулся от того, что Саша тряс меня за плечо.
— Едут.
В окно я увидел вездеход. Тот самый. Один из них вылез, осмотрелся. Он увидел меня в окне и повернулся к вездеходу. Из люка высунулась голова.
— Они тут.
— Эй! Выходите! Поговорить надо!

Саша передёрнул затвор. И зарядил дробь.
Мужик подошёл к двери, дёрнул ручку. В этот момент Саша пальнул в окно. Стекло разлетелось со звоном. От выстрела у меня зазвенело в ушах. Я тоже выстрелил, оставив метку из дробин возле двери. Мужик пригнулся, добежал до вездехода и запрыгнул в люк. Из-за звона в ушах я не слышал, что нам кричали, но видел, как шевелятся губы у мужика в люке.
Вездеход сдал назад и укатил.

Мы вышли и огляделись.
— Скоро начнёт темнеть. Надо валить отсюда.
Быстрым шагом мы пошли в сторону моста.

Новый удар судьбы. Мост полностью сгнил, переправы нет. Брёвна торчат из воды, как рёбра дохлого зверя.
— Плыть надо, — сказал Саша.

Разделись догола. Одежду, патронташи и ружья сложили в пакеты, которые всегда носили с собой под мусор или другие нужды.
Вошли в воду. Холод обжёг ноги. Я постоял на скользких камнях, привыкая. Саша шагнул дальше, до колена, выругался сквозь зубы. Сделали ещё несколько шагов — вода уже по пояс. От холода сперло дыхание.
И тут — треск.
Мотор. Где-то выше по течению, за поворотом. Саша тоже услышал. Мы переглянулись. Из темноты выехала лодка. Свет скользнул по воде, упёрся в наши лица.
— Эй! — крикнули из темноты. — Вы чьи там, купальщики?
Я прикрыл глаза рукой от света. Силуэт в лодке, один человек. Резиновая лодка с мотором.
— Охотники! — крикнул Саша. — Вещи украли, палатки нет. До Собянино надо.
Лодка подошла ближе. Мотор сбавил обороты, затарахтел тише. Мужик лет пятидесяти, в старом рыбацком костюме, в вязаной шапке. Лицо широкое, доброе, без подозрений. Посмотрел на нас, на пакеты, на белые ноги в ледяной воде.
— Эй, вам тут не холодно купаться, ребята? — засмеялся он. — Коки не отморозите?
Смех у него был громкий, раскатистый. Он хлопнул ладонью по борту лодки:
— Прыгайте давай. Только быстро — я костёр хочу успеть развести. Ночь на носу.
Мы забросили пакеты в лодку. С трудом залезли сами, и свалились на дно, мокрые, дрожащие. Мужик подал нам свой бушлат — старый, пропахший рыбой и бензином.
— Накиньте пока. А то правда воспалите чего.
Свою одежду мы даже не пытались натянуть — она вся в пакетах. Так и сидели голые, закутанные в один рыбацкий телогрейчатый балахон на двоих.
Лодка отчалила, мотор заревел в полную силу. Мужик повернулся к нам, крикнул почти весело:
— Из Екатеринбурга я! Рыбачу тут каждую осень. Места люблю. А вы чьих будете?
— Тюменские, — ответил Саша.
— А я сразу понял! По говору. У нас в Екате по-другому трёкают. А вы — будто по-блатному поёте.
Он говорил без остановки. Про рыбу, про погоду, про то, что осень в этом году ранняя, про то, как поймал тайменя на семь килограмм. Я слушал и не слушал. Голос его словно убаюкивал. Родной, человеческий, без подвоха. Он ни о чём не спрашивал лишнего: ни про вещи, ни про дела, ни про то, почему мы ночью голые по горной реке плывём.
— В Собянино довезу, — сказал он просто. — Там у вас машина?
— Да, — кивнул Саша.
— Ну вот и хорошо. Пятьсот рублей за бензин. Больше не надо. Мог бы и так, но сам понимаешь — топливо нынче дорогое.
Саша кивнул, пообещал перевести, как доедем до посёлка. Мужик махнул рукой: «ладно, потом, не горит».

Лодка шла ровно, вода расступалась перед носом, чёрная, маслянистая в свете фонаря. Берега поднимались скалистые, поросшие кедрачом.
Я закрыл глаза. Слышал только треск мотора и голос мужика из Екатеринбурга, который рассказывал, как однажды ночевал на этой реке в палатке и проснулся от того, что медведь обнюхивал ему голову через тент.
— Я тогда как заору! — хохотал он. — Мишка дёру дал. А я потом три часа штаны не мог одеть. Руки дрожали. До сих пор вспоминаю. Смеху-то!
Саша молчал. И я молчал. Но почему-то стало легче. Как будто этот чужой добрый голос возвращал нас из того мира в этот.

Я очнулся от удара лодки о берег. Странное ощущение — переход из стресса в сон. Будто нервы просто отключились, сдались. Я не чувствовал ни холода, ни усталости. Просто провалился.
— Саня, а это нам точно не приснилось?
Саша повернулся ко мне. Лицо серое, глаза красные, а на губах — кривая, слабая улыбка:
— Сам тебя хотел об этом спросить.

Мы выбрались из лодки. Ноги не слушались — затекли от холода и неудобной позы. Я стоял на берегу, смотрел на свои босые ступни в траве и не верил, что мы живы. Мы наскоро оделись. Саша вытащил навигатор и записал телефон спасителя.
— Переведу пятьсот рублей, как доберёмся до связи.
Мужик-рыбак подошёл и пожал нам руки. Мы сухо поблагодарили его. Он улыбнулся, махнул рукой:
— Бывайте, орлы. Не болейте там.

Мы вытащили спрятанную лодку и доплыли до нашего берега.
Собянино стояло серым и пустым, как тогда. Те же домики, те же гаражи. Наша машина — уже наша, родная, невредимая — стояла у крайнего домика.
Я издалека увидел, что возле неё кто-то трётся. Мужская фигура, сутулая, в тёмной куртке. Копается в сумках, что-то перекладывает.
— Это... — начал я.
— Это Володя, — закончил Саша. Он не поверил своим глазам.
— Володя! — заорали мы практически одновременно.
Он обернулся, вскинул руки и побежал к нам — тяжело, неуклюже, как медведь, которого разбудили зимой. Мы столкнулись на середине дороги.
Я чуть не задохнулся от его объятий. Руки железные, пахнет потом, тайгой, костром. Володя что-то говорил, но я слышал только гулкое биение в мозгу.
— Вы как оттуда выбрались? — выдохнул он. — Вы как...
Он сел на землю прямо в лужу. Схватился за голову, задёргал себя за волосы, будто пытался стряхнуть наваждение.
— Я думал, вы всё. Я думал, я один.
— А ты как? — спросил Саша, нависая над ним. — Мы думали, тебя убили. Мы тебя нашли в болоте.
— Где нашли? Кого нашли? — Володя поднял голову, смотрел на нас снизу вверх.

Я рассказал ему про ночь, про крики, про выстрелы. Про то, как я споткнулся, как нашарил сапог в болоте. Про то, как мы нашли тело.
— Сапоги были такие же, — добавил я. — Болотники. У всех одинаковые. В темноте не разобрать.
Володя слушал. Потом захохотал — громко, нервно, с надрывом.
— Это не я! — крикнул он. — Это Амир, наверное. Они же говорили, что скинули его в болото. А я, когда рванул, начал отстреливаться. Потом спрятался. Когда те свалили, метнулся за вами. Вас нет. Я и пошёл до реки, до самого берега. Там вас ждал, ждал. Никого. Потом вернулся на место — никого. Только кровь. Думал, вас уже… нету. Опять добежал до реки. Потом увидел рыбака на моторке. Он меня и подобрал. Сказал, что мимо Собянино идёт. Я с ним доехал. Минут десять назад.
Он показал на машину:
— Хотел ключи найти и ехать в ментовку. А тут вы.

Мы засмеялись. Смех шёл откуда-то изнутри, вытряхивал страх.
— Живы, — сказал Саша.
— Живы, — повторил Володя.
— Живы, — подытожил я.
— А собаки? — Володя выпрямился и посмотрел в сторону домов. — Собак вы не находили?
— Нет, — ответил Саша и снова помрачнел. — Надо прокатиться вдоль деревни.

Мы переоделись и выехали.
Всю дорогу мы обсуждали происшествие. Перебирали события, спорили о дальнейших действиях. Говорили долго, до хрипоты.
Саша иногда останавливался, открывал окна, сигналил и звал:
— Вогул! Варта! Шельма!
На одном из лесных поворотов нам навстречу выскочили три собаки. Наши собаки. Саша вылетел из-за руля и начал их обнимать, оскорбляя последними словами. Только в России можно признаваться в любви махровым матом. Мы с Володей выползли из машины и хохотали от счастья и от картины: Саша, в далеко не чистой одежде, запачканный собаками, ласкает и раздаёт затрещины своим любимым питомцам.

На обратном пути мы опять обсуждали происшедшее.
— Мы же не можем так всё оставить, — предложил я.
— И что ты предлагаешь делать? — поинтересовался Саша.
— В полицию надо идти.
Володя поставил точку. Сказал просто:
— Мы ничего не сможем доказать. В тайге свои законы. И слава богу, что тайга нас отпустила.

Я тогда промолчал. Но внутри что-то застряло, как заноза.
Целый год мне снилась тайга. Снились болота, тот лес, собачий лай, свет фар, выстрелы. Просыпался в холодном поту. Совесть мучила. За то, чего мы не сделали. За то, что умолчали.
Поэтому решил написать. Пусть это станет исповедью.
Понимаю — уже поздно искать тех мерзавцев. И доказать ничего не получится. Слишком много времени прошло, слишком мало следов. Да и совесть моя от этого не очистится.
Возможно, Амир сам был виноват. Может, у них были свои счёты. Но это останется на совести тех людей, которые сожгли баню и убили человека. И если они сейчас читают эту исповедь — я надеюсь, что вам воздастся по заслугам.
И мне — за моё малодушие.