Божий рок

               
— Ну вот я и дома, — Илья стоял на большаке и смотрел на лежащую внизу деревню. Слёзы сами собой выступили на глазах. По-детски всхлипнув, Илья, подстелив полу шинели, уселся на гранитный, с полтонны весом, камень. Вытирая кулаками бегущие слёзы, шмыгая носом, свернул цигарку… Затянувшись и громко вздохнув, замер, оттаивая душой, смотрел на деревню. Сколько это он не был дома?.. Илья медленно загибал пальцы, бормоча что-то себе под нос:
 — Пятнадцать? — Пятнадцать лет! Пятнадцать лет, как ушёл он из дома, пятнадцать лет, как забрили ему лоб и забрали в солдаты. Затушив цигарку о каблук сапога, сплюнув сквозь зубы, похлопал ладонью по камню и улыбнулся. Сколько помнил Илья себя, столько и этот камень. Откуда он взялся среди сибирской озёрной равнины на юго-западе Омской губернии? То ли что-то хотели строить и привезли его сюда, то ли, как утверждал их капрал — шибко учёный мужик, — притащил его с севера ледник, когда и людей-то на земле не было. Хмыкнув в усы, Илья поднялся, отряхнул полу шинели и, улыбаясь во весь рот, пошёл под горку, торопливо шагая по укатанной, выбитой колёсами телег дороге.
  Илью забрали в Императорскую армию в 1909 году. Не знал и не думал хлопец, что упекут его, единственного сына в семье, в солдаты. Перешёл он дорогу Гришке, сыну местного помещика, влюбившись в Алёнку — первую красавицу в деревне. И поехал он, не солоно хлебавши, пройдя шестимесячное обучение, в Персию в составе Первой Кавказской стрелковой бригады, ездовым третьей артиллерийской батареи. Стояли они в Тавризе, военные действия в основном велись против курдов и туркмен-йомудов. Так прошло два года. В 1911 году ранили Илью — и грех, и смех — в срамное место, и хоть смеялись над ним побратимы-солдатики, но шесть месяцев боролся он со смертью. После госпиталя отправили Илью в Закавказье. Хоть и не было там военных действий, но Балканская война заставляла держать на границе с Турцией три корпуса в районе Бамута.
   В 1913 году в России был принят план развития флота и армии. Обеспеченность армии артиллерией по сравнению с Германией была ниже в полтора раза, в тяжёлой артиллерии — в три раза, винтовок хватило только на мобилизацию. Против российских войск, стоявших в Польше, вела оборону австро-венгерская армия. Боясь наступления на западном фронте, их артиллерийскую бригаду перевели в Польшу. Три года кормил вшей Илья в окопах, куда только его не заносило. Две лошади были убиты под ним, а его бог миловал.
   В конце 1915 года познакомился он с товарищами из партии социалистов-революционеров. Так близко было ему всё, о чём говорили они тёмными ночами, прячась от ненужных глаз. С приходом революции воевал Илья с генералом Корниловым на Дону, участвовал в боях с Деникиным, гонялся по херсонским степям за бароном Врангелем. В 1922 году добивал на Гуляйполе банды батьки Махно. После Гражданской войны восстанавливал польско-белорусскую границу.
   И вот дома Илья… Идёт по улице, сердце разрывается: жива ли мамка, как сёстры, выжили ли в этой беспросветной кутерьме революции? Пять сестёр у него, батька утонул в болоте за год до того, как забрали Илью на службу. Повернув в боковую улочку, Илья увидел свой дом. Даже издалека было видно, как он обветшал: забор, сколоченный из горбыля, наклонился. Два столба подгнили и висели на поперечных жердях, калитка отвалилась, перекосившись на одной петле, скрипя, покачивалась в такт порывам лёгкого ветра. Сам дом выглядывал из-за соседского ухоженного забора, кривясь крышей и оголив рёбра жердей с полувысыпавшейся пересохшей глиной между ними. Илье казалось, что он бежит к дому, ничего не видя, и кричит на весь мир от счастья, от бессилия, от боли, что копилась у него в душе все эти пятнадцать лет.
 — Ты хто? — Илья остановился, словно споткнулся об этот взявшийся ниоткуда голос. Поднял глаза. Перед ним стоял дед в фуражке с надломанным околышком, в потёртой заштопанной рубахе, когда-то имевшей неясный цвет с синим отливом. Прищуря левый глаз, старик гонял в беззубом рту что-то похожее на сушёную морковь.
 — Ты хто? — повторил он с вызовом, мелко шагнув Илье навстречу.
 — А ты кто таков, что меня пытаешь?
— Кузьма я Скулкин. — Меня все здесь знают, а ты вот, мил человек, откудова в наши края забрёл?
 — Илья я. Быстряков Илья!.. — Глаза у деда округлились, морковка слюняво выпала из приоткрытого от изумления рта.
 — Илюха? Вот те на, тебя ж похоронили давно. Пришла бумага казённая: убитый ты в шестнадцатом годе, на Австрийском фронту. Ты глянь-ка, Илюха, живой, радость-то какая… Вот Дарья-то обрадуется. Ты смотри, сразу не кажись, сердцем мамка-то твоя больная. Сядь-ка тута у забора на лавку, я мотанусь, подготовлю её. О дела, о дела. — Дед Кузьма, кургузо отклячив зад, прихрамывая на правую ногу, весело поскакал по разбитой в пыль колёсами телег дороге. Но видно, плохой стратег был дед: не успел Илья присесть и свернуть цигарку, как послышался душераздирающий вопль, вперемешку с плачем и топотом ног. Илья поднялся, повернувшись, увидел бегущую состарившуюся до неузнаваемости мать и трёх молодух: растрёпанных, без платков, в цветастых пёстрых юбках и розовых сатиновых кофтах. Илья, сбросив котомку, позабыв о цигарке, побежал навстречу, жалобно раскинув руки и всхлипывая, словно в детстве. Обхватив мать, прижался к ней, сёстры повисли на нём, плача на всю деревню. Так они и пошли домой, обнявшись и сотрясаясь от рыданий и радости. Следом семенил дед Кузьма, закинув на плечо Ильюхин заплечник.
  Две старшие сестры — Прасковья и Авдотья — давно вышли замуж, жили далеко, в уездном городе Тобольске. А три сестры, старшая из них Наталья, Катерина да младшенькая Таисия, которой исполнилось 17 лет, жили пока с матерью. Наталья тоже побывала замужем, мужа её Петра убили колчаковцы, отступая под напором Красной армии. Долго не могли наговориться родные, но всё чаще и чаще заглядывали к ним деревенские любопытные. Нужно было заняться праздничным ужином по поводу возвращения сына, а Дарья всё тянула и тянула. Наконец Илья не выдержал:
 — Мама, люди придут. Чем угощать-то? — Дарья потупила взгляд:
— Что делать, сыночка, не знаю. Нет ведь у нас ничего. Наталья вот сала у соседей заняла, да картошки есть два ведра — наварим. Ну ладно, хлеба найдём, дадут добрые люди. А что пить будут — и не знаю.
— Вот я дурень, — Илья, хлопнув себя по лбу, суетливо начал оглядывать избу.
 — Где моя котомка?.. — Вот, — младшая сестра Тася, метнувшись в сени, подала ему потёртую, пузатую котомку. Илья, порывшись, вытащил отрез синей в жёлтых цветочках материи:
— Вот вам на кофты, — с довольным видом подал её сёстрам.
— А это тебе, мама, полушалок, будешь у нас как королевна ходить, все бабы от зависти в обморок упадут. — Илья покопался на дне котомки, вытащил что-то завёрнутое в тряпицу и сунул в карман. Выйдя в сени, крикнул, приоткрыв двери:
 — Наталья, подь сюды. — Старшая сестра Наталья, улыбаясь, выплыла сквозь дверной проём, словно утица.
 — Что, Илюша? — Скажи, у кого можно золотую монету на продукты обменять? — Наталья вылупила и без того большие открытые глаза:
 — Илюха!.. Ты что, украл?
 — Дура девка. В Польше пана одного убили, вот мы втроём кубышку его нашли, поделили поровну, по три золотых пятнадцатирублёвки. Николаевские, наверное, грабанули кого из купцов русских. Так у кого можно-то продукты взять?
 — Так Алёнка твоя за Гришку замуж вышла. Богатые теперя, лавку держат, можно сбегать, купить, только за золотой-то согласится ли? Да и обманет ведь.
— Узнавал я, сколько стоит, на новые советские деньги, так что не обманет. А золото возьмёт, пока нэпманы шибко не верят советским-то червонцам. Возьми во что сложить покупки, сумку какую-нибудь, я во дворе подожду. Натаха выскочила через пару минут, под мышкой держа сумку, сшитую из мешковины с верёвочными ручками. По деревне шли молча; был полдень, а летом день год кормит: кто в поле, кто на покосе, кто в лес по грибы, по ягоды. Так, никого не встретив, дошли до крытого железом дома за трёхметровой оградой из берёзовых плах. Слева от дома стоял новый бревенчатый лабаз с высоким крыльцом, под черепичной крышей и вывеской: «Аникин и сын». За прилавком стоял незнакомый малый с прилизанными волосами, расчёсанными на прямой пробор.
 — Приказчик ихний, — прошептала Натаха на ухо Илье. Илья деловито осмотрел товар:
 — Сделай-ка мне десяток полуштофов «Рыковки».
Натаха дёрнула его сзади за рубаху:
— Илья, лучше самогону взять, мужики не сильно-то казёнку любят, слабая, говорят. Илья кивнул головой:
— Давай пять, остальное возьмём самогоном, знаешь, у кого добрый? — посмотрел на Натаху, та кивнула головой.
 — Деньги-то есть? — нагловато, скривив рожу, спросил приказчик.
— Не сумлевайся. Золотом возьмёшь? Тока у меня ещё условие будет: курица мне надыть. — Ильюха вытащил николаевскую пятнадцатирублёвку, подкинул, ловко поймал, показывая приказчику. Тот мельком, как бы нехотя, взглянул:
 — Многовато хошь, за золотишко-то сейчас и по шапке получить можно.
— Пошли, Натаха, отседова. Не шибко-то нас встречают. Илья развернулся, как бы направляясь к выходу.
 — Ну-ну, служивый, шуткую я. — Илья вернулся к прилавку. — Давай так, — шёпотом, наклонившись к Илье, заговорил приказчик, — ты покуда за самогоном сходи, вот тебе на три штофа, а я здесь всё подготовлю, зайдёшь потом. Только тихо чтобы. Чтоб хозяин не узнал. Я всё честно сделаю на всю монету.
 — Добре, хлопчик, добре, никто не узнает. Поверю тебе. А деньги, что дал, — за что?
 — Ну, чтобы всё по-честному, так-то деньга золотая дороже стоит, а так — самый раз.
 — Добре, добре, — и хоть знал Илья, что даже с этими деньгами, что дал приказчик на самогон, останется он в большой выгоде. «Ну да ладно, гулять так гулять», — подумал Илья.
 Затарившись самогоном, Илья вернулся в лавку. Приказчик кивнул головой, мол, выйди, и сам вышел за ним. Подойдя к свежему срубу у соседнего огорода, глазами показал на рогожный мешок. Илья, отдав золотой червонец, всё-таки не утерпел:
 — Смотри. Чтоб без обмана. Придя домой, поставил мешок на лавку и начал вытаскивать из него продукты. Приказчик оказался пареньком, не совсем совесть потерявшим. Тут был и петух — видать, зарубленный совсем недавно, и растительное масло, небольшой кулёк сахара-песка, муки килограмма четыре, крупа, даже солёная рыба и квашеная капуста. Перевязанные бечевой шесть бутылок казённой водки «Рыковки» и кулёк конфет-подушечек, обсыпанных сахаром. Мать с сёстрами разинули рты: откуда такое богатство?
 — Ну, мама, готовьте ужин, а ты, Маньша, оббеги-ка мужиков, кто со мной дружбу имел раньше, да соседей пригласи к вечеру на ужин. Спустя часа полтора прибежали Петька с Иваном — первые дружки Ильи. С самого детства их называли «не разлей вода».
  Потискав друг друга, принялись ладить столы и лавки. У деда Кузьмы взяли в долг двухдюймовые берёзовые плахи. Пока Илья с Петром таскали плахи, Иван нарубил в ближнем лесочке десяток жердей. Порезав их по метру с небольшим гаком, сколотили из них крестовины, вбили в землю. Сделали поперечные и продольные распорки, сверху уложили доски, привязав, чтобы не портить, пеньковой бечевой к поперечкам на крестовинах. Получилось три стола, по метра три, три с половиной. Лавки смастерили быстро — взяли не колотые берёзовые чурбаки, прибили на них взятые у соседа специально выструганные для этого толстые доски, приколотили к чурбакам, застелили самоткаными дорожками, приготовленными сёстрам в приданое. На радостях, что всё получилось хорошо и быстро, сообразили на троих бутылочку «Рыковки». Илья, впервые покушав казённой советской водки, сморщился:
— Ну и дрянь. Вода — водой. Петро засмеялся:
— Тридцать градусов... как мужики говорят, моча у мерина крепче. Все засмеялись.
— Ладно, Илья, пойдём мы, дома дел много. Вечером придём, с жёнками тебя познакомим. Да надо тебя побыстрее женить, а то у нас уже по трое ребятишек, а ты, как бобыль, один-одинёшенек.
— Погуляю пока, а там видно будет. Старый я уже, молодухи за меня не пойдут, а старые мне и самому не нужны. Все опять засмеялись.
 К вечеру начал собираться народ. Мать Ильи забеспокоилась: хватит ли на всех еды… Но все, кто приходил в гости, зная, как живёт Дарья с дочерьми, что-нибудь приносили: кто грибочков маринованных, кто мочёной брусники, кто кусок сальца. Петька приволок ведерный котелок ухи из окуней с пескарями. Разговоры, поздравления Илье лились рекой. Тут и Хома растянул свою гармошку. Песни, пляски, весёлый смех — за забором собралась ватага ребятни. Илья, взяв две жмени конфет, пошёл к забору угощать ребятишек. Долго играла гармошка, слышались песни и весёлые разговоры. Расступись, народ, голытьба гуляет! Уже под утро успокоились.
Кто постарше — ушли домой спать, а около десятка мужиков, усевшись в кружок, слушали рассказ Ильи о том, что было с ним за эти пятнадцать лет. Рассказ о службе и революции потихоньку перешёл в другое русло. Степан, местный балагур и рассказчик сказок, завёл побасенку о нечистой силе. Все с замиранием сердца слушали очередную страшилку, когда Митяй, самый младший из оставшихся мужиков, округлив глаза, проговорил:
 — А я вчера на кладбище ночью ходил, корову искал. Привязал, а она оборвалась, стерва, зацепилась вожжой за кусты, что за кладбищем. Хорошо, что раньше полночи нашёл.
 — Да, это тебе повезло, — загалдели мужики. Илья, ничего не понимая, вертел головой, стараясь услышать объяснения.
— Что случилось-то, мужики, чего вы так встревожились? Данила, самый рассудительный из всех, начал свой рассказ:
— Помнишь Потапа Ефимова? Похоронили его неделю назад.
— Ну и что? Мало ли там на кладбище похороненных.
— Похороненных-то много, но вот ведьмаков пока не было. Не смейся, послушай вот: - В первый раз заметили его в колдовстве года четыре назад. Клавка Морозкова шла с грибов. Ну, как говорится, бабёнка есть бабёнка, тяпу разинула и заплутала. Ночь уже на дворе, а она всё дорогу не найдёт. Тут ей показалось, что где-то голоса слышно. Ну пошла она на голос — идёт, идёт, и голоса как будто рядом, а никого не видно. Тут и место узнала, аж к «Грязи», возле «Сомородного», вышла. Тут она Потапа и увидела. Темень — глаз выколи, ни костерка, луна и та спряталась, а он сидит на пеньке, и как днём его видно. Сидит и с кем-то разговаривает, и, что странно-то, никого нет, а ему кто-то отвечает, он спрашивает, значит, а ему отвечает кто-то… Ну кто может невидимый отвечать? Тока нечистая сила. Вот с тех пор и повелось: что, где ни случится, Потап здесь как тут. Корова у Никитичны сдохла — он нашёл, зерносклад у артели загорелся — все прибежали, а он уж там, тушит. В общем, где появится — там и напасть. Хорошо хоть сдох рано, шестьдесят всего, а то бы так людям зло и творил.
 Ну а после его смерти пошла Евдоха на кладбище к вечеру мужика своего помянуть, год ему, как помер, а могилка Потапова светится, и черти на ней танцуют. Поседела баба в одночасье Ефрем-то её молодой совсем взял, сорока ещё нет, а седая, как лунь. Опосля этого парни специально ночью ходили: точно свет над могилой, как днём, и черти танцуют. Илья засмеялся:
 - Хы, ну ты скажешь тоже! Столько я на войне мертвяков видел, иногда по кускам собираешь. Так что мертвяк он и есть мертвяк. Живых, Данила, нужно бояться, а мёртвый — он тихо лежит себе, спокойненько.
 - Вот ты смеёшься, а если он ведьмак, так он и мёртвый как живой. Пока кол осиновый ему на могилу в полночь не вобьёшь, не успокоится.
 - Так вбейте, в чём дело-то?
 - Ты что, Илья, страх-то какой! Он же живым не оставит того, кто его душу умертвить захочет.
 - Ох и трус же ты, Данила…
 - Ага, если такой храбрый, сходи сам.
- И схожу, вот осиновый кол завтра выстругаю и схожу.
- Чё завтра ждать? Кол-то уже давно готов, заострённый — как в масло в землю войдёт. Уже смельчаков-то много находилось, да только как увидят могилку светящуюся, и всё — сразу смелость пропадает.
Илья поёжился: на дворе заметно похолодало.
- Ну какая разница? Давай сегодня, тащи кол да чем заколачивать. Полночь-то уже скоро, вон луна уже где.
 Мужики загалдели: кто отговаривал Илью от этой странной затеи, кто, наоборот, подначивал.
- Да что вы как дети? Вот щас схожу и все сразу успокоитесь. Нет никакой нечистой силы, враки это всё. Принесли кол и средних размеров кувалду.
- Кувалду не потеряй, последняя, спёрли одну, — кузнец с жалостью посмотрел на Илью.
— Может, не пойдёшь, Ильюха?
 - Фёдор, ну ты-то умный человек, что со мной станется? Через полчаса приду, водку готовьте, ящик за вами, как вернусь. Вот погуляем! - Где могилка-то его?
 - А тут сразу с краю почти, не ошибёшься, одна свежая, остальные травой поросшие. Илья, что-то мурлыча себе под нос, взял кол, кувалду и пошёл в сторону кладбища. Мужики, кто с восхищением, кто с сожалением, смотрели ему вслед.
  Чем ближе к кладбищу подходил Илья, тем тревожнее становилось у него на душе. Вот и первые кладбищенские берёзки… Темно внутри, страх сковал мышцы, словно чужое стало тело. Илья присел на поросшую травой возвышенность, закурил:
 - Ну ты что, Илья, сколько раз ты смотрел смерти в глаза и не робел, а тут — сказки испугался? Докурив цигарку, встал и пошёл на кладбище. Чувство тревоги и чего-то нехорошего не покидало Илью, но как спасовать перед ребятами мне, пятнадцать лет воевавшему? Никому из них, даже и четвертухи того, что я испытал, не снилось. Воспрянув духом, Илья торопливо нашёл могилку, присел на колено, взял кол и в ритм ударам сердца начал колотить кувалдой. Кол сначала непослушно, а потом всё веселее и веселее входил в землю. Илья приободрился. Кол уже на одну треть в земле, но ничего не происходит. «Чушь это всё», — подумал Илья. Закончив, облегчённо вздохнул и хотел подняться на ноги, но кто-то уцепился за шинель и крепко тянул его вниз — в могилу. Илья рванулся, в груди что-то резануло, как ножом. Стало невыносимо больно…
- Значит, есть всё-таки нечистая сила, — подумал Илья и, медленно опустившись на колени, упал замертво.
Утром мужики, не дождавшись Ильи, пришли на кладбище. Илья лежал у могилы Потапа, глядя открытыми глазами на начинающее розоветь небо. В руках у него была кувалда, шинель длинной полой лежала на могиле, и осиновый кол был вбит через ржавое сукно шинели. Хоронили Илью всем селом. Разговоры были разные: деревенские однозначно решили, что это Потап отомстил Илье за его храбрость, а районный фельдшер, приехавший с участковым уполномоченным, сказал, что от страха у Ильи случился разрыв сердца. Как бы там ни было, пятнадцать лет смотрел Илья смерти в глаза и остался живой, а здесь, в родной деревне, принял смерть, испугавшись нечистой силы.
                26.10.2025 г.