Рубеж Галактики

О книге:

Что творится за рубежами нашей Галактики, или Вселенной или даже всего, что не имеет право существовать в нашем мозгу? Известно лишь самому Богу, а возможно теперь и нам с вами...
Самый безумный научно-футурологический эксперимент длинною в вечность...
События разворачиваются в двух временных линиях - до фатального квантового перехода и после погружения в ужасающую реальность запредельной ловушки.



Пролог: Точка погружения
Т-192: сто девяносто два дня до квантового переноса
«Человек, отправляющийся к звёздам,
должен быть готов оставить всё позади.
Даже то, о чём он не подозревает»— Из закрытого отчёта проекта «Странник»
Хрустальный маятник на столе качнулся сам по себе.
Я заметил это краем глаза — едва уловимое движение среди идеальной неподвижности кабинета. Шарики Ньютона, классическая игрушка, которую здесь держали скорее как дань ретро-эстетике. Никто их не касался. Никакого сквозняка, никакой вибрации — фундамент корпуса гасил даже шаги в коридоре. И всё же крайний шарик отклонился на миллиметр, точно невидимая рука толкнула его из ниоткуда.
Качнулся — и замер. Не ударил по соседнему, не запустил перестук, ради которого эту игрушку придумали четыре века назад. Просто отклонился и завис на долю секунды, нарушая закон, в честь которого был назван.
Я списал это на нервы и собственное воображение.
У воображения в тот день было много работы.
Кабинет психолога располагался на третьем этаже корпуса психологической подготовки — в самом тихом углу наземного кампуса StarSKill, который здесь называли «Эквилибриум». Равновесие. Для места, где решали, чей рассудок годится для звёзд, название подходило идеально — и звучало как диагноз, которого всем нам предстояло добиваться. Витражное окно-голограмма во всю стену транслировало картинку с орбитальной верфи в реальном времени: строящийся крейсер «Странник» — его скелет из сверхпроводящих сплавов парил в чёрной пустоте, окружённый роем сборочных дронов, похожих на светляков вокруг спящего исполина. Космический лифт «Дрейсер» протянулся к Земле серебряной нитью, по которой медленно ползли грузовые модули, доставляя материю с планеты на орбиту.
Голограмма была безупречной — до звёздной пыли, до бликов на обшивке. Если не знать, что за стеклом на самом деле калифорнийский полдень, газоны и парковка, можно было поверить, что сидишь в четырёхстах километрах над Землёй. Здесь вообще любили, чтобы ты верил тому, что видишь.
Я сидел в мягком контурном кресле, которое подстроилось под особенности моего тела с влажным шипением пневматики. Напротив располагался стол из полированного серебристого сплава. За ним — женщина лет сорока пяти в комбинезоне глубокого синего цвета. Кэтрин Винтер. Мой психолог на сегодняшний день. Возможно, последний барьер между мной и звёздами.
Её руки в тонких перчатках из искусственной кожи порхали над голографическим планшетом. На прозрачном экране то и дело всплывали синапсы моего мозга с подсвеченными областями активности — нейроинтерфейс, вживлённый в виски, делал мой разум открытой книгой для её анализа. По крайней мере, так предполагалось официально.
На столике передо мной стояла изящная фарфоровая чашка с горячим чаем. Чайные листья медленно раскрывались в кипятке, наполняя чашку ароматом, создающим иллюзию уюта в этом футуристическом интерьере. Под чашкой мерцало голографическое блюдце.
Я к чаю не притронулся. По моему опыту, если тебе наливают чай перед разговором, разговор будет из тех, после которых чай уже не лезет.
— Итак, Дэниел, — произнесла Кэтрин, потушив виртуальное перо и сцепив тонкие пальцы в замок. — Расскажите о цели вашего визита.
Я оторвал взгляд от хрустальных шариков маятника и посмотрел на неё. Золотистые отсветы голографического экрана играли на её лице.
— Я хочу полететь к звёздам, — начал я. — Проект «Странник» — это воплощение всего, о чём я мечтал с детства. Кларк, Азимов, Брэдбери... Я вырос на этих историях. Часами лежал на кровати, уставившись в потолок, и представлял себя среди далёких галактик.
Кэтрин слушала с непроницаемым выражением лица. Потом медленно кивнула и откинулась на спинку кресла. Ткань её комбинезона потемнела до цвета грозового неба.
— Да-да, — произнесла она без тени иронии. — До вас у меня сегодня было ещё семь кандидатов. И все рассказывали примерно одну историю. Детские мечты. Книги о космосе. Желание стать частью чего-то большего.
Она помолчала, изучая меня поверх тонких очков в золотистой оправе.
— Знаете, что их всех объединяет, помимо этого?
— Что?
— Ни один из них не задал мне вопроса, который следовало бы задать в первую очередь.
Я ждал продолжения, но она молчала, глядя на меня с выражением, которое я не мог прочитать. Как экзаменатор, который уже видит в билете ошибку, но даёт тебе договорить до конца. Проверяла, догадаюсь ли я сам.
— Какой вопрос? — наконец спросил я.
— Неважно, — она отмахнулась. — Если бы вы должны были его задать, вы бы уже задали. Давайте перейдём к делу.
Позже — гораздо позже — я понял бы, что весь мой отбор решился в эту секунду. Не в симуляции. Здесь. Но тогда я лишь пожал плечами и мысленно поставил галочку: психологи. Любят напускать туману. Профессиональная деформация.
Кэтрин развернула к себе голографический планшет и провела пальцем по воздуху, листая моё досье. Я видел его зеркально — размытые строки, фотографии, диаграммы. Двадцать девять лет жизни, ужатые до колонки данных.
— Инженер бортовых систем. Триста сорок часов внекорабельной деятельности. Рекорд среди кандидатов вашей группы, — она говорила без интонации, как зачитывают прогноз погоды. — Родители... — палец остановился. — Расскажите про реку.
Я не сразу понял. А когда понял — под рёбрами стянуло узлом.
— Это есть в досье?
— В досье есть всё, Дэниел. Горная река, вам девять лет. Течение унесло вас от берега. Что вы помните?
Я помнил больше, чем хотел. Ледяную воду, которая не обжигает, а сразу отнимает тело по частям — ступни, колени, пальцы. Рёв воронки. Небо, которое дёргается и заваливается набок. И крик — мой собственный, тонкий, звериный, о котором я никому и никогда не рассказывал.
— Помню, что не мог выплыть, — сказал я ровно. — Отец вытащил. Прыгнул в чём был, с телефоном в кармане. Потом месяц шутил, что утопил его ради меня и я ему должен.
— Значит, вы уже знаете, каково это, — Кэтрин сняла очки и потёрла переносицу двумя пальцами — жест человека, который делает это по сто раз на дню. — Когда тебя вытаскивают.
— Простите?
— Большинство людей проживает жизнь, так и не узнав этого ощущения. Их никогда не уносило течением. Их никогда не вытаскивали, — она вернула очки на место. — Это редкий опыт, Дэниел. Запомните его. Он вам пригодится.
Я хотел спросить, к чему это, но она уже перелистнула досье, и по её лицу стало ясно: тема закрыта.
— Дэниел, я буду с вами откровенна. Ваши теоретические знания безупречны. Физическая подготовка — выше среднего. Психологический профиль — в пределах нормы для кандидата на дальнюю космическую миссию.
— Но? — уловил я интонацию.
— Но всё это — цветочки, — её голос стал жёстче. — Те небольшие вылазки на орбитальной станции, которые вам доводилось совершать, — это детская площадка по сравнению с тем, что вас ждёт. Никто и никогда ещё не испытывал того, что предстоит пережить экипажу «Странника».
Она встала из-за стола и подошла к окну-голограмме. «Странник» висел в пустоте, похожий на скелет доисторического кита, выброшенный на берег космического океана.
— Там, — она указала на корабль, — вы будете в полной изоляции. Месяцы перелёта. Замкнутое пространство. Одни и те же лица каждый день. Никакой связи с Землёй в реальном времени — сигналу потребуются годы, чтобы дойти до вас. Если что-то пойдёт не так, никто не придёт на помощь. Вы понимаете это?
— Да.
— Нет, — она резко повернулась. — Вы думаете, что понимаете. Но понимание приходит только через опыт. И мы не можем позволить себе отправить к звёздам человека, который сломается при первом же серьёзном испытании.
Её глаза на мгновение стали странными — она смотрела сквозь меня на что-то далёкое. Что-то, чего я не мог видеть.
— Квантовый перенос, — произнесла она тихо, почти для себя. — Вы вообще задумывались о том, что это такое на самом деле?
— Мгновенное перемещение материи через запутанные частицы, — ответил я заученно. — Сканирование объекта здесь, воссоздание там. Революционная технология, которая сократит путь к экзопланетам с десятилетий до...
— До мгновения, — закончила она. — Да. Именно так это объясняют в брифингах.
Что-то в её тоне заставило меня насторожиться. Она хотела сказать больше, но остановилась на полуслове.
— Есть что-то ещё? — спросил я. — Что-то, о чём нам не говорят?
Кэтрин долго смотрела на меня. Маятник на столе снова качнулся — я заметил это периферийным зрением, но не стал отвлекаться.
Второй раз. Тот же крайний шарик. То же беззвучное отклонение — и обратно, в идеальный строй.
— Есть вещи, — произнесла она наконец, — которые невозможно объяснить словами. Их можно только пережить. И мой тест — это попытка дать вам хотя бы отдалённое представление о том, с чем вы можете столкнуться.
— Тест? — я выпрямился в кресле.
— Симуляция, — Кэтрин указала на массивное кресло в углу кабинета. Дуги нейроинтерфейса по бокам, заострённые и хищные, пульсировали голубыми огнями. — Вы погрузитесь в виртуальную реальность, которая будет неотличима от настоящей. Ваш мозг будет обрабатывать всё происходящее как реальный опыт. Боль, страх, отчаяние — всё будет настоящим. По крайней мере, для вашего сознания.
— И что я должен буду делать?
— Выжить, — просто ответила она. — Справиться с ситуацией, которую мы для вас создадим. Принять решения, которые определят вашу судьбу и судьбу вашего экипажа.
Я посмотрел на кресло симулятора. Оно выглядело как гибрид зубоврачебного кресла и электрического стула — не самая вдохновляющая ассоциация. Дизайнеру, который его проектировал, я бы на собеседовании задал пару вопросов о детстве.
— А если я не пройду?
— Тогда вы останетесь на Земле, — Кэтрин пожала плечами. — Найдёте другую мечту. Проживёте долгую, безопасную жизнь среди тех, кто никогда не видел звёзды вблизи.
В её словах не было угрозы. Только констатация факта. И почему-то именно это задело меня больше всего.
— Я готов, — сказал я, вставая.
Кэтрин кивнула. На её лице мелькнуло что-то похожее на уважение. Или, может быть, на сожаление — я не успел разобрать.
— Помните одно, Дэниел, — произнесла она, пока я шёл к креслу. — В симуляции нет правильных ответов. Есть только выборы. И каждый выбор имеет последствия. Даже те, которые кажутся незначительными.
— Понял.
— Нет, — она покачала головой. — Но поймёте. Если пройдёте.
Я опустился в кресло, и оно приняло меня с тем же влажным пневматическим вздохом, что и первое. Кэтрин подошла ближе, проверяя контакты нейроинтерфейса. От неё пахло чем-то неуловимо медицинским — не духами, а стерильностью, как в операционной.
— Скажите, — я решился, пока дуги ещё не сомкнулись, — а сама симуляция... Вы ведь наблюдаете за ней снаружи? Видите всё, что вижу я?
— Мы видим больше, чем видите вы, — она поправила дугу у моего левого виска. Пальцы в тонких перчатках были точными и безличными. — Каждый нейрон. Каждый выбор. Каждую мысль, которую вы не успели подумать.
— Звучит жутковато. А выключить её можно в любой момент?
Кэтрин помедлила. На одно лишнее мгновение — я бы не заметил его, если бы не смотрел ей прямо в лицо.
— Разумеется, — сказала она. — Протокол прерывания стандартный. Хотя, знаете... — она вдруг усмехнулась, коротко и невесело, будто самой себе. — Я двадцать лет погружаю людей в чужие реальности. И иногда мне кажется, что не мы её выключаем. А она нас.
— Это профессиональный юмор психологов?
— Считайте, что да, — её лицо снова стало непроницаемым. — Расслабьтесь, Дэниел. Дышите ровно.
Кресло подстроилось под контуры моего тела. Дуги нейроинтерфейса сомкнулись у висков, и знакомое покалывание пробежало по коже — система калибровала связь с имплантами.
— Последний вопрос перед началом, — голос Кэтрин донёсся откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды. — Если бы вам пришлось выбирать между собственной жизнью и успехом миссии, что бы вы выбрали?
Я закрыл глаза. Вопрос казался простым — и именно поэтому я понимал, что за ним скрывается нечто большее.
— Миссия важнее одного человека, — ответил я. — Это знает каждый, кто подаёт заявку на проект «Странник».
— Это правильные слова, — согласилась Кэтрин. — Но слова — это одно. А решения в момент истины — совсем другое.
Сквозь опущенные веки я ещё различал свет кабинета — и в этом размытом мареве последним, что я увидел, был стол. Хрустальный маятник. Крайний шарик медленно, беззвучно пошёл вверх — выше, чем в первые два раза, — точно кто-то оттягивал его, примериваясь к удару.
Третий раз.
«Кто-то играет», — успел подумать я. Нелепая, детская мысль.
Белый туман начал заполнять моё сознание, стирая очертания кабинета.
— Удачи, Дэниел, — услышал я её голос, уже совсем далёкий. — Постарайтесь вернуться.
Странная формулировка. Вернуться откуда? Из симуляции? Или...
Но додумать эту мысль я не успел. Белая пелена поглотила всё.
А потом пришла темнота. И звук. И боль.
Я открыл глаза в тускло освещённом отсеке космического корабля. Вокруг мигали красные индикаторы аварийных систем. Раздавался протяжный вой сирены. За иллюминаторами простиралась бесконечная чернота, усыпанная звёздами, которые казались ближе, чем когда-либо в моей жизни.
Это была симуляция. Я знал это. Помнил кресло, помнил покалывание нейроинтерфейса, помнил голос Кэтрин.
И всё же...
Что-то было не так. Что-то в качестве света. В текстуре металла под моими пальцами. В том, как воздух пах озоном и чем-то ещё — органическим и неправильным.
На экране вспыхнуло сообщение красными буквами:
«КРИТИЧЕСКАЯ РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ. ЭВАКУАЦИЯ НЕВОЗМОЖНА»
Я попытался встать — и обнаружил, что моя нога придавлена обломком переборки. Боль была такой реальной, такой острой, что на мгновение я забыл, где нахожусь.
Ледяная вода. Рёв воронки. Небо, заваливающееся набок. Девять лет.
«Вы уже знаете, каково это. Когда тебя вытаскивают».
Только здесь не было отца. Здесь вообще никого не было.
Где-то в глубине корабля раздался взрыв. Пол содрогнулся. Свет мигнул и погас, оставив только красное мерцание аварийных ламп.
И в этом мерцании я увидел тело. Человеческое тело в скафандре, неподвижно лежащее у дальней стены. Лицо было обращено ко мне. Знакомое лицо. Слишком знакомое.
Моё лицо.
Симуляция началась.
ГЛАВА 1. ПОСТАРАЙТЕСЬ ВЕРНУТЬСЯ
Т-192: сто девяносто два дня до квантового переноса
Я буквально вывалился из кабинета психолога.
Ноги подкашивались. Руки дрожали так, что я едва не промахнулся мимо стены, пытаясь найти опору. Прислонившись взмокшим лбом к холодному металлу коридора, я закрыл глаза и сделал глубокий вдох, пытаясь загнать дыхание обратно в норму. Пульс стучал где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — везде, кроме положенного места.
Не помогло.
Образ из симуляции преследовал меня — тело в скафандре, лежащее у переборки в красном мерцании аварийных ламп. Моё лицо. Мои черты. Застывший взгляд мёртвых глаз, в которых отражались далёкие звёзды.
Это была всего лишь симуляция. Виртуальная реальность. Игра нейроинтерфейса с моим сознанием. Я повторял это себе как мантру, но тело отказывалось верить разуму. Каждая клетка помнила боль придавленной ноги, запах гари и озона, удушающий вакуум, высасывающий воздух из лёгких. И то лицо. Моё собственное лицо на чужом мёртвом теле.
Что это значило? Почему Кэтрин показала мне именно это?
И главное — показала ли? Перед погружением она сказала: «Ситуация, которую мы для вас создадим». Создадим. Но там, внутри, у меня ни на секунду не возникло ощущения декорации. Скорее наоборот — ощущение места, которое существовало до меня и прекрасно обойдётся после.
Прохладная поверхность стены постепенно возвращала меня в реальность. Я сосредоточился на ощущениях — гладкий композит под щекой, тихий гул вентиляции, запах кондиционированного воздуха с едва уловимой нотой антисептика. Всё это было настоящим. Осязаемым. Здесь. Сейчас.
Симуляция закончилась. Я вернулся.
Но почему-то это утверждение звучало как вопрос.
За стойкой регистрации сидела женщина — рыжеволосая, с копной вьющихся локонов, в стандартной форме административного персонала центра. На бейдже значилось: «Мирей». Без фамилии, без должности — так подписывают тех, кто работает здесь дольше, чем висят таблички. Она смотрела на меня с выражением, которое я поначалу принял за насмешку. Но когда наши взгляды встретились, я понял, что ошибся.
Это было узнавание.
Не то узнавание, когда видишь знакомого человека. Другое. Так смотрят на фотографию из старого альбома — на человека, о котором знают, чем закончилась его история. Она видела нечто за моим лицом, за моими глазами — и это нечто её одновременно пугало и завораживало.
— Тяжело прошло? — спросила она, и в её голосе не было ни капли той игривости, которую я ожидал от типичной секретарши.
— Нормально, — соврал я, отлепляясь от стены и пытаясь принять вертикальное положение с достоинством. — Просто... интенсивно.
Она кивнула, точно мой ответ подтвердил какую-то её догадку.
— Они все так говорят. Поначалу.
— Все?
— Те, кто проходит, — она чуть понизила голос. — Не все проходят, знаете. Некоторые выходят из этого кабинета и больше никогда не возвращаются к проекту. Уезжают домой. Меняют профессию. Один, говорят, ушёл в монастырь.
— В монастырь? — я попытался улыбнуться. — Странный выбор для человека, который рвался к звёздам.
— Не такой уж странный, — Мирей повела плечом. — И там, и там — купол, тишина и вопросы без ответов. Только в монастыре кормят.
Я хмыкнул. Шутка была хорошая — из тех, что придумывают заранее и долго носят с собой, дожидаясь подходящего собеседника. Сколько же кандидатов прошло мимо этой стойки, если у секретарши накопился репертуар?
Я хотел спросить, что именно они видят в симуляции, что заставляет их так радикально менять жизнь. Но что-то удержало меня. Может быть, страх услышать ответ.
— А вы? — спросил я вместо этого. — Вы проходили этот тест?
Она странно улыбнулась — углы губ дрогнули, но глаза остались серьёзными.
— Я работаю здесь три года. Видела сотни кандидатов. Слышала их истории после выхода из симулятора. Но сама — нет. Меня никогда не приглашали.
В её словах прозвучало что-то похожее на сожаление. Или облегчение. Или и то, и другое одновременно.
— Вам повезло, — сказал я.
— Возможно, — она отвела взгляд к своему терминалу. — Или не повезло. Смотря как посмотреть.
— Это как?
— Ну, смотрите, — она побарабанила пальцами по стойке. — Все вы выходите отсюда с одним и тем же лицом. Белым. И все до единого первым делом хватаетесь за что-нибудь настоящее — за стену, за стойку, вон, один кандидат меня за руку схватил и минуту не отпускал. Проверяете, что мир на месте. — Она подняла на меня глаза. — А я за три года ни разу не усомнилась, что он на месте. Так кто из нас знает о мире больше — вы или я?
Прежде чем я успел ответить, дверь кабинета Кэтрин открылась, и оттуда вышел следующий кандидат — бледный, как полотно, с трясущимися руками. Он вцепился взглядом в стойку регистрации и двинулся к ней, как утопающий к спасательному кругу. Мирей едва заметно кивнула мне: видите? Секретарша переключила на него внимание, и момент был утрачен.
Я побрёл по коридору, всё ещё пытаясь собрать воедино осколки своего сознания после симуляции.
Кампус «Эквилибриум» гудел жизнью вокруг меня — мимо проходили инструкторы и техники в рабочих комбинезонах, проносились сервисные дроны, из динамиков доносились объявления о расписании тестовых групп и медосмотров. За высокими окнами коридора лежал обычный калифорнийский полдень: газоны, эвкалипты, ровные ряды приземистых белых корпусов. Обычный рабочий день. Рутина космической эры.
Но я не мог отделаться от ощущения, что всё изменилось. Что-то сдвинулось внутри меня за те... сколько? Час? Два? Я потерял счёт времени в симуляции. Там, в виртуальном аду разрушающегося корабля, минуты растягивались в часы, а часы сжимались в мгновения.
Моя рука непроизвольно потянулась к левому бедру — к тому месту, где в симуляции нога была придавлена обломком переборки. Там ничего не было. Никакой раны, никакой боли. Но фантомное эхо ощущений всё ещё пульсировало под кожей.
Квантовый перенос. Именно для этого нас готовили. Технология, которая должна была сжать годы межзвёздного путешествия до одного мгновения. Сканирование здесь — воссоздание там. Мгновенный прыжок через световые годы пустоты.
Звучало почти как магия. Или как чудо.
Но что-то в том, как Кэтрин говорила об этом... что-то в её паузах и недосказанностях... Она задала странный вопрос перед началом симуляции: выбрал бы я миссию или свою жизнь? Стандартный психологический тест? Или что-то большее?
И почему в симуляции я увидел собственный труп?
На моём запястье завибрировал коммуникатор — тонкий металлический браслет, который я носил с тех пор, как получил допуск к проекту. Голографический экран развернулся в воздухе, высветив имя бирюзовыми буквами: «Эва».
Внутри что-то разжалось — впервые за этот бесконечный день. Эва. Моя девушка. Единственный человек на Земле, ради которого мне было бы тяжело улететь к звёздам.
Я принял вызов.
— Дэнни! — её голос ворвался в мои мысли как глоток свежего воздуха. — Ну что, как всё прошло? Рассказывай!
Я услышал в её голосе то, что она пыталась скрыть — напряжение, тревогу, страх. Она боялась услышать, что меня взяли. И одновременно боялась услышать, что не взяли. Парадокс любви к человеку, который мечтает улететь за миллиарды километров от тебя.
— Эва... — я сделал паузу, не зная, как сформулировать то, что чувствовал.
— Что «Эва»? Не томи! Что случилось? Ты какой-то странный.
Странный. Да, наверное, я был странным. После того, что я видел в симуляции — как иначе?
— Меня берут, — сказал я наконец. — Я прошёл все тесты. Я лечу.
Секундная пауза. Потом — вздох, в котором смешались радость и печаль.
— Дэнни... это же невероятно! Ты мечтал об этом всю жизнь! — её голос дрогнул. — Два года... придётся мне как Хатико ждать тебя в одиночестве...
— Эва...
— Нет-нет, я правда рада за тебя! — она говорила слишком быстро, боясь, что если замолчит, то заплачет. — Это твоя мечта. Твои звёзды. Я всегда знала, что ты улетишь. С того самого дня, когда ты показал мне свой плакат Туманности Андромеды и сказал, что однажды увидишь её вблизи.
Я вспомнил тот день. Мы были ещё подростками, сидели на крыше её дома, смотрели на звёзды. Я тогда рассказывал ей о корабле «Странник», который только начинали проектировать. Говорил, что однажды полечу на нём. Она смеялась, называла меня мечтателем.
А потом поцеловала.
— В шесть, как обычно? — спросила она, и я понял, что она пытается сменить тему. — Нужно отметить.
— Да. В шесть. Наше место.
— Только не опаздывай, космонавт, — в её голосе мелькнула тень прежней игривости. — А то улетишь к звёздам, а я так и не успею с тобой попрощаться.
Она сказала это как шутку. Но что-то в её словах зацепило меня. Попрощаться. Не «до свидания», а что-то более окончательное.
— Эва, — произнёс я тихо, — ты ведь знаешь, что я вернусь? Два года — это не навсегда.
Молчание. Долгое, тяжёлое молчание.
— Конечно, знаю, — сказала она наконец. — Конечно, вернёшься.
Но в её голосе не было уверенности.
После разговора с Эвой я забрёл в центральный атриум кампуса — и застрял там, как застревал всякий раз, проходя мимо. Под стеклянным куполом, в тридцатиметровом колодце из света, висела Земля. Голографическая, в натуральную детализацию, собранная из живых трансляций с орбитальных камер: терминатор полз по Тихому океану, над Азией клубился циклон, ночная сторона мерцала золотыми паутинами городов. Реклама StarSKill не жалела средств: «Вид, ради которого стоит лететь».
Голубой шар, окутанный белой вуалью облаков. Дом. Единственный дом, который знало человечество на протяжении всей своей истории.
Я смотрел на него так, как смотрят с орбиты, — хотя стоял на нём обеими ногами. Странное раздвоение: прощаться с планетой, не покинув её.
И скоро я покину его. Возможно, навсегда.
«Два года», — сказала Эва. Официально наша миссия действительно рассчитана на этот срок. Год туда, год обратно, плюс время на исследования. Квантовый перенос должен сократить путь до мгновения — сканирование на орбите Земли, воссоздание на орбите целевых систем. Революционная технология. Будущее человечества.
Но почему-то сейчас, глядя на родную планету, я не мог отделаться от странного ощущения. Я уже прощался с ней. Не на два года. Навсегда.
Это было иррационально. Глупо. Просто послевкусие симуляции, игры нервов после стрессового теста.
И всё же...
Я вспомнил того человека на космодроме. Это было несколько месяцев назад, когда я впервые приехал на отбор в проект «Странник». Толпа журналистов, любопытствующих зевак, фанатов космоса. И среди них — мужчина средних лет, с безумными глазами и табличкой в руках. Охрана пыталась оттеснить его от ограждения, но он вырвался и бросился к группе кандидатов.
Табличку я разглядел за секунду до того, как её вырвали у него из рук и сломали о колено. Никаких лозунгов про конец света, никаких «покайтесь». Всего пять слов, выведенных ровным инженерным почерком:
«ВЫ НЕ ПОЛЕТИТЕ. ПОЛЕТИТ ДРУГОЙ»
Джейсон Брэдли. Так, кажется, его звали. Бывший инженер StarSKill, уволенный за «нестабильное психическое состояние». По крайней мере, так говорилось в официальных отчётах.
Но его слова... Его слова я запомнил навсегда.
«Вы все умрёте!» — кричал он, пока охранники скручивали ему руки. — «Вы не понимаете, что делаете! Квантовый перенос — это не то, что вам говорят! Вы уже не хозяева своих жизней! Они лгут вам! ЛГУТ!»
Тогда я списал это на бред сумасшедшего. Отчаявшегося неудачника, который не смог пройти отбор и теперь мстит всему миру своими безумными теориями.
Но сейчас, после симуляции... после того, как я увидел собственное мёртвое лицо в виртуальной реальности... его слова всплыли в памяти с пугающей ясностью.
«Вы уже не хозяева своих жизней».
«Вы не полетите. Полетит другой».
Что он имел в виду? Кто — другой?
Я тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Хватит. Это всего лишь нервы. Усталость. Стресс после симуляции. Ничего больше.
Меня взяли в экипаж «Странника». Моя детская мечта сбывалась. Через сто девяносто два дня я отправлюсь к звёздам — к тем самым звёздам, о которых грезил, лёжа на кровати в своей комнате с плакатом Туманности Андромеды на стене.
Это был момент триумфа. Момент, к которому я шёл всю свою сознательную жизнь.
Так почему же вместо радости я чувствовал странную тяжесть в груди? Почему образ моего собственного мёртвого лица не отпускал меня? Почему слова безумного инженера звучали в голове как предупреждение?
Я снова посмотрел на Землю. Голубой шар продолжал медленно вращаться внизу, безразличный к моим сомнениям и страхам. Миллиарды людей жили там своей обычной жизнью, не подозревая о том, что горстка безумцев готовится совершить прыжок в неизвестность.
Один из этих безумцев — я.
Коммуникатор на запястье пискнул, выводя уведомление: «Зачисление в экипаж подтверждено. Явиться в учебный центр завтра в 08:00 для получения инструкций».
Вот и всё. Официально. Бесповоротно.
Я — член экипажа «Странника».
Первый корабль, который откроет человечеству путь к звёздам. Первая команда, которая пройдёт через квантовый перенос. Первые люди, которые увидят экзопланеты не на снимках зондов, а собственными глазами.
Историческая миссия. Великая честь. Мечта всей жизни.
А пока — мечте всей жизни следовало поторопиться, если она хотела успеть на свидание к шести.
Проходная кампуса выпустила меня в шесть вечера по внутреннему времени — и в четыре пополудни по времени остального человечества: «Эквилибриум» жил на час впереди, по графику орбитальной верфи. Ещё одна мелочь, к которой предстояло привыкнуть: у StarSKill даже время было своё.
Солнце после кондиционированных коридоров ударило по глазам, как прожектор. Пахло разогретым асфальтом, эвкалиптами и океаном — настоящим, а не той стерильной нотой антисептика, что пропитала корпуса. Я шёл к станции маглева через парковку и ловил себя на том, что трогаю мир на ощупь: перила — тёплые, шершавые; воздух — плотный, живой. После симуляции хотелось инвентаризировать реальность. Мирей была права: мы все выходим отсюда одинаковыми.
Пикет я услышал раньше, чем увидел.
Они стояли за внешним ограждением, метрах в пятидесяти от проходной, — человек семьдесят, может, сто. Скандирование накатывало волнами, глухое и ритмичное, как прибой. Над головами покачивались самодельные плакаты: «ГДЕ ПОЛНЫЙ ПРОТОКОЛ ПЕРЕНОСА?», «МЫ НЕ ПОДОПЫТНЫЕ», и один — огромный, на двух шестах, с грубо намалёванным копировальным аппаратом, из которого выезжает человеческий силуэт:
«КЛОНИЗАТОР УБИВАЕТ»
Охрана у ворот скучала — по лицам было видно, что пикет стоит здесь давно и стал частью пейзажа, как эвкалипты. Поток сотрудников тёк мимо ограждения, не поднимая глаз. Я бы тоже прошёл, не поднимая. Честно собирался.
— Молодой человек!
Голос был негромкий, но он прошил скандирование насквозь — так звучат люди, привыкшие говорить в цеховом шуме. У самой сетки ограждения, чуть в стороне от толпы, стоял седой мужчина лет семидесяти. Ни плаката, ни листовок. Аккуратная рабочая куртка, прямая спина, руки сложены за спиной — выправка человека, который полвека простоял у чертёжной доски или у стапеля.
Я сделал ошибку: встретился с ним взглядом. И остановился.
— Вы ведь кандидат, — сказал он. Не спросил.
— С чего вы взяли?
— Походка, — старик чуть наклонил голову. — Сотрудники к вечеру идут усталые. А вы идёте так, будто заново учитесь ходить. Так ходят после симулятора. Я насмотрелся.
Отпираться было глупо, а уходить — почему-то стыдно.
— Допустим. Будете отговаривать?
— Не буду, — он качнул головой. — Отговаривать бесполезно, я по глазам вижу. Вы уже там, — он ткнул подбородком куда-то вверх, в белёсое калифорнийское небо. — Я сорок лет строил машины, молодой человек. Турбины, реакторы, стартовые комплексы. Последние шесть — узлы для одной очень секретной установки. Настолько секретной, что мне не показывали, куда встают мои собственные узлы, — представляете себе такое в инженерном деле? Это как заставить хирурга оперировать через дырку в простыне.
— Режим секретности. Промышленный шпионаж, — сказал я. Прозвучало как цитата из брифинга. Это и была цитата из брифинга.
— Возможно, — легко согласился он. — Только я вам скажу вещь, которую понял за сорок лет у стапеля. Машину, которой гордятся, — показывают. Машину, которую прячут... — он помолчал, подбирая слово, и закончил буднично: — Машину прячут, когда она делает что-то, чего стыдятся.
Скандирование за его спиной накатило и опало. Кто-то в толпе затянул через мегафон: «Пол-ный про-то-кол! Пол-ный про-то-кол!»
— И что же она делает? — спросил я тише, чем собирался.
Старик посмотрел на меня долгим взглядом — и я вдруг узнал это выражение. Так смотрела Мирей. Так, на секунду, смотрела Кэтрин. Как на фотографию из чужого альбома.
— Не знаю, — сказал он наконец. — В том-то и дело, что не знаю. Я спрашивал — меня уволили. Брэдли спрашивал громче — его объявили сумасшедшим. — Он снова сцепил руки за спиной. — Вы там будете внутри, молодой человек. Ближе всех. Вот и спросите. Только не у них, — он кивнул на белые корпуса за моей спиной. — У машины.
Он отвернулся первым — просто шагнул назад, в толпу, и растворился в ней, как гаечный ключ в ящике с инструментами. А я остался стоять по свою сторону сетки, с пропуском кандидата в кармане и с ощущением, что меня только что взвесили на очень точных весах.
Брэдли спрашивал громче. Значит, старик его знал. Значит, их таких — больше одного.
Маглев-экспресс до Сан-Франциско домчал за сорок минут. Я сидел у окна, смотрел, как мимо летит побережье — серый океан, ржавые скалы, редкие сёрферы в гидрокостюмах, — и пытался разложить этот бесконечный день по полкам. Не раскладывался. Симуляция, маятник, Мирей, старик у ограждения. Слишком много людей сегодня смотрело на меня так, будто читало последнюю страницу книги, которую я только открыл.
За окном, в разрыве прибрежных холмов, на секунду мелькнула тонкая вертикальная чёрточка на горизонте — далеко в океане, у самой кромки видимости. Экваториальная платформа «Дрейсера» была за тысячи километров отсюда, так что это, конечно, была не она. Мачта, антенна, обман зрения. Но сердце всё равно ускорилось: скоро. Через сто девяносто два дня я поднимусь по настоящей нити — туда, где меня ждёт корабль.
Впереди из-за холмов вырастал город. В городе — набережная. На набережной — кафе. А в кафе через час будет сидеть девушка, которая пообещала ждать меня, как Хатико.
И которой я пообещаю вернуться.
В шесть вечера я сидел напротив Эвы в нашем любимом кафе на набережной Сан-Франциско. За окном садилось солнце, окрашивая мост Золотые Ворота в оттенки расплавленной меди. Она держала мою руку и молчала, и в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре.
Эва рисовала. Не отпуская моей руки — левой, на бумажной салфетке, огрызком карандаша, который всегда жил у неё за ухом или в кармане. Она вечно рисовала, когда волновалась: официантов, чашки, чужие профили. Салфетки с её набросками я собирал четыре года — дома, в ящике стола, их скопилась, наверное, сотня.
Сейчас на салфетке проступал корабль. «Странник» — таким, каким его показывали в новостях, только у Эвы он получился живым: сгорбленным, нахохлившимся, похожим на птицу, которая никак не решится слететь с ветки.
— Ты изменился, — сказала она наконец. — После сегодняшнего теста. Что-то случилось.
Я хотел соврать. Сказать, что всё в порядке. Что я просто устал. Что симуляция была тяжёлой, но не более того.
Но это была Эва. Единственный человек, перед которым я не умел лгать.
— Я видел себя, — произнёс я тихо. — Там, в симуляции. Своё тело. Мёртвое.
Её пальцы сжали мою ладонь крепче. Карандаш замер над салфеткой.
— Это был просто тест, Дэнни. Виртуальная реальность. Они специально создают такие образы, чтобы проверить, как ты справляешься со стрессом.
— Да, наверное, ты права.
Но я не был уверен. И она это видела.
— Слушай, — Эва наклонилась ближе, её карие глаза искали мой взгляд. — Если ты не хочешь лететь — не лети. Это не слабость. Это здравый смысл. Ты можешь отказаться прямо сейчас, и никто тебя не осудит.
— Я не могу.
— Почему?
Я молчал, подбирая слова. За окном солнце полностью скрылось за горизонтом, и небо наполнилось первыми звёздами. Теми самыми звёздами, к которым я так стремился.
— Потому что если я откажусь сейчас, — сказал я наконец, — то всю оставшуюся жизнь буду смотреть на небо и думать: «А что, если?» И это «что, если» сожрёт меня изнутри. Медленно. По кусочку. Пока не останется ничего, кроме сожалений.
Эва долго смотрела на меня. Потом медленно кивнула.
— Знаешь, что самое обидное? — она грустно усмехнулась. — Я ведь даже ревновать не могу. Будь это другая женщина, я бы знала, что делать. Я бы боролась. А как бороться с небом?
— Эва...
— Четыре года, Дэнни. Четыре года я смотрю, как ты смотришь вверх. Даже когда ты смотришь на меня — ты немножко смотришь вверх, — она сказала это без упрёка, спокойно, как давно выверенный диагноз. — Я сначала обижалась. Потом поняла: это не изменится. Это ты. Забрать у тебя небо — всё равно что забрать глаза.
Она опустила взгляд на салфетку, добавила кораблю несколько штрихов — и вдруг решительно пририсовала под ним крошечную фигурку на крыше дома. Девушку с задранной головой.
— Вот, — Эва подвинула салфетку ко мне. — Чтобы не забывал, как выглядит система наведения. Куда бы ты ни улетел — наводись сюда.
Я взял салфетку осторожно, как берут чужие письма. Птица-корабль. Крыша. Девушка, смотрящая вверх.
— Я вставлю её в рамку.
— Ты засунешь её в ящик к остальной сотне, — фыркнула она. — Я знаю про ящик, Дэниел Картер. Я всё про тебя знаю.
— Тогда лети, — прошептала она после паузы. — Лети к своим звёздам, Дэниел Картер. Только обещай мне одно.
— Что?
— Вернись. Обязательно вернись.
Я наклонился и поцеловал её. В этом поцелуе были все слова, которые я не мог произнести. Все обещания, в которых я не был уверен. Вся любовь и весь страх, смешанные воедино.
— Обещаю, — сказал я, отстраняясь.
И почему-то это обещание показалось мне самой большой ложью в моей жизни.
Той ночью, лёжа в своей квартире и глядя в потолок, я снова и снова прокручивал в голове события дня. Симуляцию. Разговор с Кэтрин. Странный взгляд секретарши. Старика у ограждения с его прямой спиной и страшной инженерной арифметикой: «Машину прячут, когда она делает что-то, чего стыдятся». Табличку Брэдли, сломанную о колено охранника. Слёзы в глазах Эвы, которые она так старательно скрывала.
Салфетка с птицей-кораблём стояла на тумбочке, прислонённая к стакану с водой. В рамку. Завтра же куплю рамку. Ну, послезавтра.
И одну мысль, которая никак не давала уснуть.
«Постарайтесь вернуться», — сказала Кэтрин перед началом симуляции. Не «вернитесь», а «постарайтесь вернуться». Возвращение было под вопросом. Она знала что-то, чего не знал я.
Что скрывают от нас? Что на самом деле происходит при квантовом переносе? И почему бывший инженер StarSKill был так уверен, что мы все умрём?
«Вы не полетите. Полетит другой».
Я поймал себя на том, что верчу эту фразу, как головоломку. Она не складывалась ни во что осмысленное — и именно поэтому не отпускала. Бред сумасшедшего звучит иначе. Бред сумасшедшего — размашистый, глобальный, про заговоры и конец света. А это... это была фраза человека, который знает нечто конкретное. Точное, как чертёж. И страшное настолько, что проще счесть его безумцем, чем дослушать.
Вопросы множились, ответов не было. Только тишина ночи, далёкий гул города и звёзды за окном — холодные, равнодушные, бесконечно далёкие.
Те самые звёзды, к которым я так стремился.
Засыпая, я в последний раз посмотрел на салфетку. В темноте карандашные линии были почти неразличимы, и на секунду мне померещилось, что крошечная фигурка на крыше смотрит уже не вверх, а прямо на меня.
«Наводись сюда».
До квантового переноса оставалось сто девяносто два дня.
ГЛАВА 2. ДОБРОЕ УТРО, МЯСО
Т-184: сто восемьдесят четыре дня до квантового переноса
Учебный центр проекта «Странник» встретил меня запахом пластика, озона и чужих амбиций.
Восемь утра. Сорок три кандидата в огромном ангаре, похожем на внутренности кита, проглотившего космический корабль. Над нашими головами нависали макеты жилых модулей в натуральную величину, тренажёры невесомости, симуляторы аварийных ситуаций. Всё это великолепие купалось в холодном свете промышленных ламп, отбрасывая резкие тени на бетонный пол.
Я стоял в третьем ряду, стараясь выглядеть уверенно. Получалось так себе. После той симуляции у Кэтрин прошла неделя, но образ моего собственного мёртвого лица всё ещё всплывал в памяти в самые неподходящие моменты. Например, сейчас.
— Доброе утро, мясо! — рявкнул голос, от которого половина присутствующих вздрогнула.
Инструктор Курт Бреннан материализовался перед нами из ниоткуда, как учебная тревога, — здоровенный детина с бычьей шеей и глазами человека, который видел слишком много дерьма, чтобы церемониться с новичками. На его комбинезоне красовалась нашивка «Гелиос-7» — легендарная миссия по спасению марсианской колонии, о которой до сих пор снимают документалки.
— Меня зовут Курт Бреннан. Для вас — инструктор Бреннан. Или просто «сэр». Ближайшие полгода я буду превращать вас из романтичных идиотов, начитавшихся Брэдбери, в людей, способных выжить там, где выживать не положено.
Он прошёлся вдоль строя, оценивающе разглядывая каждого.
— Статистика такая: из сорока трёх человек до финального отбора дойдут максимум пятнадцать. Остальные либо сломаются, либо поймут, что космос — это не для них. И это нормально. Лучше сломаться здесь, на Земле, чем там, — он ткнул пальцем в потолок, — где ближайшая помощь в нескольких световых годах.
Кто-то нервно хихикнул. Бреннан мгновенно повернулся в сторону звука.
— Что-то смешное, кандидат?
Тишина.
— Вот и отлично. Смеяться будете, когда вернётесь. Если вернётесь.
«Если вернётесь». Второй человек за неделю говорил мне это. У StarSKill определённо был свой фирменный стиль напутствий.
Первая неделя подготовки выдалась адской.
Подъём в пять утра. Пробежка вокруг ангара — пять километров по бетону, пока солнце ещё не показалось из-за горизонта. Потом — завтрак из какой-то питательной массы, которую оптимисты называли «протеиновым коктейлем», а реалисты — «жидким картоном». Затем — теоретические занятия по системам корабля, физике квантового переноса, биологии экзопланет. После обеда — практика в симуляторах, отработка аварийных сценариев, тренировки в условиях пониженной гравитации.
К вечеру я падал на койку в казарме и отрубался раньше, чем голова касалась подушки. Снов не было. Или я их просто не помнил.
И это было хорошо. Потому что когда сны всё-таки приходили, в них неизменно присутствовало одно и то же — моё собственное лицо на чужом мёртвом теле.
В конце первой недели я впервые увидел тех, с кем мне предстояло лететь к звёздам.
Нас собрали в конференц-зале — дюжину лидеров текущего рейтинга. Остальные тридцать с лишним кандидатов продолжали грызть тренажёры в ангаре, но все уже понимали, куда смотрит комиссия. Финальная пятёрка будет определена позже, но уже сейчас было понятно, кто имеет реальные шансы.
Тед Стивенсон сидел во главе стола — седеющий мужчина лет пятидесяти пяти с лицом, будто вырезанным из гранита. Ветеран орбитальных строек, участник трёх крупнейших космических проектов человечества, включая сборку «Клонизатора-R». Наш будущий капитан — если, конечно, нам повезёт попасть в финальную команду.
Рядом с ним расположилась Элиана Ву — хрупкая женщина с коротко стриженными платиновыми волосами и глазами, от которых хотелось отвести взгляд. Наш главный медик. При первом знакомстве она улыбнулась мне так, что я почувствовал себя лабораторной крысой под микроскопом.
— Дэниел Картер, — произнесла она, изучая что-то на своём планшете. — Интересный психологический профиль. Очень... устойчивый.
Я не знал, комплимент это или диагноз.
И ещё одно. Когда она подняла глаза от планшета, мне на долю секунды померещилось что-то знакомое — в наклоне головы, в манере смотреть чуть мимо зрачков, вглубь. Дежавю мелькнуло и погасло, не оставив следа. Слишком много новых лиц за неделю — мозг начинал экономить и лепить знакомых из подручного материала.
Топсон О'Хара — наш ботаник — оказался полной противоположностью Элианы. Рыжий здоровяк с вечной ухмылкой и руками, которые явно привыкли копаться в земле, а не в пробирках. Он сразу хлопнул меня по плечу с такой силой, что я едва устоял на ногах.
— Картер, да? Слышал о твоей симуляции у Винтер. Говорят, ты там натурально в ад спускался. Уважаю!
Я хотел спросить, откуда он знает о моей симуляции, но не успел — в зал вошёл последний член нашей потенциальной команды.
Грэг Хольцман. Инженер-связист. Худощавый мужчина в очках, который выглядел так, будто его вытащили из серверной комнаты и заставили общаться с живыми людьми против его воли. Он кивнул всем разом, не глядя ни на кого конкретно, и сел в дальний угол, сразу уткнувшись в какой-то технический планшет.
— Не обращай внимания, — шепнул мне Топсон. — Грэг не из болтливых. Зато если что-то сломается — починит быстрее, чем ты успеешь сказать «хьюстон, у нас проблемы».
Недели слились в один бесконечный тренировочный день.
Отсев шёл волнами, как прибой, и каждая волна уносила кого-нибудь. После второй недели нас осталось тридцать четыре: девятерых срезали нормативы по физподготовке. После четвёртой — двадцать шесть: кто-то завалил теорию, кого-то забраковали медики. После шестой — восемнадцать.
Люди исчезали тихо. Вечером человек ещё сидел с тобой за одним столом, жевал жидкий картон и ныл про кросс, а утром его койка стояла заправленной, шкафчик — пустым, и никто ничего не объявлял. Бреннан на вопросы отвечал одинаково: «Космос — это не для всех». Фраза была у него вместо некролога.
Из «орбитальной дюжины», как нас окрестили остальные, за это время не выбыл никто. Мы держались — кто на самолюбии, кто на мечте, кто на чистом упрямстве. Топсон держался на шутках: у него была теория, что чувство юмора расходует те же ресурсы организма, что и паника, поэтому смеющийся человек бояться физически не способен. Теория не выдерживала никакой критики, но работала.
А потом настал день, ради которого стоило пережить все эти недели.
После знакомства с командой нас повели на экскурсию.
Не в музей — туда я уже ходил несколько месяцев назад, ещё до подачи заявки на проект. Нет, на этот раз нам предстояло увидеть кое-что посерьёзнее.
«Дрейсер».
Космический лифт.
Я видел его сотни раз на фотографиях и видео, и один раз — тонкой чёрточкой на горизонте из окна маглева. Но реальность оказалась совсем другой. Представьте себе башню, уходящую в небо так далеко, что её верхушка теряется где-то за облаками. Представьте тросы толщиной с небоскрёб, сплетённые из углеродных нанотрубок — материала прочнее стали и легче алюминия. Представьте грузовые платформы размером с футбольное поле, медленно ползущие вверх по этим тросам, унося в космос тонны оборудования и людей.
А теперь умножьте всё это на десять. Потому что «Дрейсер» был ещё масштабнее.
— Чёрт подери, — выдохнул Топсон, задрав голову. — Это ж какой псих это придумал?
— Команда из четырёхсот инженеров работала над проектом двенадцать лет, — сухо ответил Грэг, не отрываясь от планшета. — Основная конструкция из углеродных нанотрубок с армированием графеновыми нитями. Тросы крепятся к геостационарному противовесу на высоте сорока двух тысяч километров. Электромагнитные двигатели обеспечивают подъём платформы со скоростью до двухсот километров в час.
— Спасибо, Википедия, — хмыкнул Топсон. — А по-человечески?
Грэг наконец поднял глаза от планшета.
— По-человечески? Эта штука — единственная причина, по которой мы можем строить межзвёздные корабли. Без неё каждый килограмм груза на орбиту стоил бы как небольшой особняк. С ней — как хороший обед в ресторане.
Я смотрел на гигантскую конструкцию, и где-то в глубине сознания шевельнулось воспоминание.
Полгода назад. Музей технологий StarSKill. Экскурсия для будущих кандидатов.
Я стоял в толпе таких же мечтателей, как и я, слушая молодого экскурсовода в строгом костюме с ярко-синим галстуком. За его спиной мерцала голограмма — первый прототип квантового движителя, похожий на термос, обвитый проводами.
— Друзья, прошу вас направить внимание на этот небольшой цилиндрический прибор, — говорил экскурсовод с энтузиазмом человека, искренне влюблённого в свою работу. — Это первый в мире прототип квантового движителя на основе эффекта телепортации энергии из вакуума!
— Похож на термос со шлангами! — выкрикнул кто-то из задних рядов.
Смех. Экскурсовод улыбнулся, ничуть не смутившись.
— Внешне — возможно. Но внутри заключена революционная идея. Позвольте рассказать вам о человеке, без которого это устройство никогда бы не появилось. Его зовут Масахиро Хотта.
Я помнил эту историю. Молодой японский физик, одержимый идеей квантовой запутанности. Годы насмешек коллег. Бессонные ночи в лаборатории. И, наконец, прорыв — доказательство того, что энергию можно «вытягивать» из самого вакуума через запутанные частицы.
Тогда это казалось мне чистой магией. Сейчас, после симуляции у Кэтрин, я начинал понимать, что магия — это просто наука, которую мы ещё не до конца постигли.
И что некоторые вещи, возможно, лучше не постигать вовсе.
Экскурсовод вёл нас дальше по музею, и с каждым залом масштаб технологий StarSKill становился всё более пугающим.
Зонды-разведчики. Шесть автоматических аппаратов, отправленных к экзопланетам за несколько лет до нас. Компактные сферические капсулы размером с небольшой дом, начинённые квантовыми компьютерами, генераторами искусственной гравитации и армиями нанороботов.
— Каждый зонд был способен развернуться в полноценную орбитальную станцию прямо в космосе, — объяснял экскурсовод. — Нанороботы высвобождались из контейнеров и начинали конструировать каркас из углеродных нанотрубок, используя материалы из захваченных астероидов.
— А я слышал, что было семь зондов, — подал голос какой-то парень из толпы. Настырный тип с вызывающим взглядом**, стоявший у самой голограммы, — тёмная чёлка, острые скулы, потрёпанный рюкзак через плечо. Он задавал вопросы весь день — не из вредности, а с дотошностью человека, который привык, что вещи должны сходиться.**
Экскурсовод на мгновение замялся.
— Верно. Было семь. Точнее, восемь. Однако при запуске седьмого произошёл технический сбой. Зонд не достиг места назначения — его конструкция... распалась.
— Распалась?
— Рассыпалась на атомы в полумиллионе километров от цели.
Повисла тишина. Я представил себе это — совершенный механизм, плод многолетней работы тысяч инженеров, внезапно превращающийся в облако частиц. Просто так. Без взрыва, без драмы. Был — и нет.
— А восьмой? — не унимался настырный.
Экскурсовод выдержал мрачную паузу.
— Восьмой добрался до Коллапсии, но расчёты траектории были сбиты. Он упал на поверхность. С тех пор мы потеряли с ним связь.
Кто-то нервно хихикнул. Экскурсовод не улыбнулся.
— Ходят слухи, что местные формы жизни могли... заинтересоваться нашей технологией. Но это, конечно, только слухи.
— А что происходит с грузом седьмого зонда? — настырный не отставал. — С теми атомами, на которые он рассыпался? Куда девается информация о структуре?
Экскурсовод моргнул. Впервые за день у него не нашлось заготовленного ответа.
— Это... довольно специальный вопрос. Боюсь, он выходит за рамки экскурсии.
— Все интересные вопросы выходят за рамки экскурсии, — негромко сказал парень, и мне показалось, что говорил он уже не с экскурсоводом, а с самим собой.
Воспоминание растаяло, и я снова стоял у подножия «Дрейсера», задрав голову к небу.
— Эй, Картер! — голос Топсона вернул меня в реальность. — Ты чего завис? Идём, нас ждёт подъём!
Подъём. Наш первый подъём на орбиту. Не как туристы — как члены потенциального экипажа «Странника».
Транспортный модуль оказался меньше, чем я ожидал, — герметичная кабина размером с автобус, с рядами кресел вдоль иллюминаторов. Шершавое антискользящее покрытие пола глухо отдавалось под ботинками. Воздух пах озоном и чем-то химическим — видимо, антисептиком.
Мы расселись по местам. Я оказался у иллюминатора, рядом с Грэгом, который немедленно достал свой планшет и углубился в какие-то схемы.
— Первый раз на лифте? — спросил он, не поднимая глаз.
— Да.
— Совет: не смотри вниз первые полчаса. Некоторых тошнит.
Прозвучал сигнал. Двери загерметизировались с мягким шипением. И платформа тронулась.
Первые минуты подъёма были почти незаметны — лёгкое покачивание, тихий гул двигателей. Но потом я посмотрел в иллюминатор, и дыхание перехватило.
Земля уходила вниз.
Не так, как в самолёте — постепенно и привычно. А стремительно, точно кто-то выдёргивал её из-под ног. Стартовая площадка превратилась в точку, потом в пятнышко, потом исчезла совсем. Океан раскинулся под нами голубой бесконечностью, прорезанной белыми нитями облаков.
Я вцепился в подлокотники кресла и заставил себя дышать ровно.
За иллюминатором тянулся сам трос — вблизи он оказался не тросом вовсе, а плоской лентой углеродного композита метров четырёх шириной, уходящей в обе бесконечности: вниз, к океанской платформе, и вверх, в темнеющую синеву. По соседним направляющим ползли грузовые платформы — одни поднимали контейнеры с маркировкой StarSKill, другие спускались порожняком. Мы висели на этой нитке между двумя мирами, и я невольно вспомнил мальчишеский вопрос, который однажды подслушал: «А если нитка порвётся?»
Хороший вопрос. Все хорошие вопросы почему-то начинались с «а если».
— Красиво, да? — Топсон, сидевший позади меня, навалился на спинку моего кресла. — Первый раз всегда пробирает до костей. Потом привыкаешь.
— Ты уже поднимался?
— Трижды. Работал на орбитальных фермах — выращивал экспериментальные культуры в условиях микрогравитации. — Он хмыкнул. — Звучит скучно, но на самом деле было весело. Особенно когда помидоры начинали летать по всей оранжерее.
Я невольно улыбнулся. Топсон обладал редким даром — разряжать напряжение одной фразой.
За окном горизонт начал изгибаться. Небо темнело, переходя от голубого к фиолетовому, а потом — к бархатной черноте космоса. Первые звёзды проступили на этом полотне, яркие и неподвижные, лишённые привычного земного мерцания.
И я понял, что плачу.
Не от страха. Не от грусти. От чего-то большего, чему я не мог подобрать названия. Может быть, это было осознание того, что я наконец-то здесь — на полпути к мечте, которую вынашивал с детства. Может быть — предчувствие того, что эта мечта окажется совсем не такой, какой я её себе представлял.
Через три часа мы достигли промежуточной станции «Паук» — узловой точки, откуда грузы и персонал распределялись по различным орбитальным объектам.
Невесомость обрушилась на меня сразу после стыковки — желудок подпрыгнул к горлу, и я судорожно вцепился в поручень, пытаясь удержать равновесие. Рядом Топсон уже парил в воздухе с грацией опытного пловца, а Грэг невозмутимо переместился к выходу, отталкиваясь от стен с точностью, выдающей годы практики.
— Дыши носом, — посоветовала Элиана, оказавшаяся рядом. Её холодные пальцы легли на моё запястье, проверяя пульс. — Вестибулярный аппарат адаптируется за несколько минут. Если тошнота усилится — скажи.
Я кивнул, не решаясь открыть рот.
Станция «Паук» полностью оправдывала своё название — от центрального модуля расходились восемь стыковочных рукавов, похожих на лапы гигантского членистоногого. Через прозрачные секции было видно, как снуют сервисные дроны, мигают индикаторы систем жизнеобеспечения, плывут в невесомости редкие капли конденсата.
— Добро пожаловать на распределительный блок «Паук», — прозвучал механический женский голос из динамиков. — Пожалуйста, следуйте указателям к зоне ожидания. Шаттл до верфи «Клонизатор-R» отправляется через сорок семь минут.
«Клонизатор-R». Орбитальная верфь, где собирали «Странника». Место, откуда мы — если всё пойдёт по плану — отправимся к звёздам.
Название станции всегда казалось мне странным. «Клонизатор». Кого или что они там клонировали? Официально это была отсылка к технологии репликации модулей — способности создавать идентичные копии конструкций для ускорения сборки. Протестующие у ворот кампуса переиначили это слово на свой лад — я до сих пор помнил плакат с копировальным аппаратом, из которого выезжает человеческий силуэт. Но сейчас, после всего, что я узнал и пережил, это название звучало иначе. Тревожнее.
Зона ожидания представляла собой просторный отсек с панорамным остеклением. Сквозь толстые стёкла открывался вид на Землю — голубой шар, висящий в черноте, окутанный тонкой дымкой атмосферы. Я парил у окна, держась за поручень, и не мог оторвать взгляд.
Голограмма в атриуме кампуса не врала ни в одной детали. И всё-таки врала во всём: она не передавала главного — того, что между тобой и этим шаром нет ничего. Ни стекла толщиной в ладонь, ни четырёхсот километров, ни даже страха. Только ты и планета, глаза в глаза.
Там, внизу, была Эва. Мои родители. Вся моя прежняя жизнь.
И через несколько месяцев я оставлю всё это позади. Прыгну в неизвестность на борту корабля, который должен доставить меня к звёздам.
— Красиво, правда?
Я обернулся. Капитан Стивенсон парил рядом, его лицо в отсветах земного сияния казалось мягче, чем обычно.
— Да, сэр. Невероятно.
— Первый раз на орбите всегда... особенный, — он помолчал. — Знаешь, Картер, многие думают, что мы летим к звёздам ради науки. Ради прогресса человечества. Ради колонизации новых миров.
— А это не так?
Стивенсон усмехнулся — короткая, почти горькая усмешка.
— Частично. Но у каждого из нас есть своя причина. Личная. Та, о которой мы не говорим вслух.
Я хотел спросить, какая причина у него. Но что-то в его глазах — отблеск старой боли, тщательно спрятанной за маской профессионализма — остановило меня.
— У вас тоже есть такая причина, сэр?
Долгое молчание. Стивенсон смотрел на Землю, и его ладонь, будто сама по себе, легла на нагрудный карман комбинезона — коротким, отработанным движением, каким проверяют, на месте ли самое ценное.
— У всех есть, Картер. У всех есть.
Он отвернулся и поплыл к выходу, оставив меня наедине с вопросами, на которые у меня не было ответов.
Шаттл до «Клонизатора-R» был меньше транспортного модуля «Дрейсера» — компактная капсула на двенадцать человек, больше похожая на яйцо, чем на космический корабль. Мы втиснулись в кресла, пристегнулись ремнями, и пилот — молчаливая женщина с военной выправкой — запустила двигатели.
Через иллюминатор я увидел его.
«Странник».
Он висел в пустоте как исполинский кит — нет, как целый город, застывший в вечной ночи космоса. Километры металла и композитов, сотни модулей, тысячи систем. Корабль, который должен был унести нас к звёздам.
Вокруг него роились сборочные дроны — крошечные светлячки на фоне этого левиафана. Они сваривали, монтировали, проверяли. Превращали груду компонентов в единый организм.
— Мать твою, — выдохнул Топсон. — Он же огромный.
— Общая длина — восемьсот сорок три метра, — механически произнёс Грэг. — Жилой модуль на пятнадцать человек, хотя в первой экспедиции полетят только пятеро плюс робот-помощник. Грузовые отсеки, оранжереи, лаборатории, медицинский блок. Двигательная секция с реактором «Тёмная Язва» и системой квантового переноса.
— «Тёмная Язва»? — переспросил я. — Кто придумал такое название?
Грэг впервые за весь день улыбнулся — короткой, почти детской улыбкой.
— Говорят, сам Хотта. Он сравнил реактор с космическим вампиром, который высасывает энергию из самой ткани Вселенной. Отдел маркетинга полгода пытался переименовать его во что-нибудь жизнеутверждающее. Инженеры саботировали. Инженеры всегда побеждают в таких войнах — они просто пишут название на корпусе несмываемым маркером.
Я посмотрел на корабль, и эта метафора внезапно показалась мне слишком точной. Слишком тревожной.
Мы высасываем энергию из Вселенной. Разрываем ткань пространства-времени, чтобы прыгнуть к далёким звёздам. Но что, если у Вселенной есть свои способы восстановить баланс? Что, если цена за наши прыжки выше, чем нам говорят?
Слова Джейсона Брэдли всплыли в памяти: «Вы все умрёте! Вы уже не хозяева своих жизней!»
Я отогнал эту мысль. Бред сумасшедшего. Ничего больше.
Стыковка с верфью «Клонизатор-R» прошла штатно. Нас встретил Рикко Широн — старший инженер проекта, седовласый мужчина с острым взглядом и руками, покрытыми мелкими шрамами от работы с оборудованием.
— Добро пожаловать, кандидаты, — он говорил быстро, будто каждая секунда была на счету. — Сегодня вы увидите «Странника» изнутри. Запоминайте всё. Через несколько месяцев этот корабль станет вашим домом. Возможно — единственным домом на долгие годы.
Экскурсия по кораблю длилась четыре часа. Мы осмотрели жилые модули — компактные, но удивительно уютные каюты с системами искусственной гравитации. Командный мостик — полусферу, опоясанную голографическими экранами. Оранжереи — зелёные оазисы среди металла и пластика. Медицинский отсек — с оборудованием, которое Элиана разглядывала с нескрываемым восхищением.
По пути к двигательной секции мы прошли длинным техническим коридором, и я заметил дверь. Обычная герметичная переборка — если не считать того, что на ней не было ни таблички, ни номера, ни цветовой маркировки. На корабле, где каждый вентиль имел собственный паспорт и штрихкод, эта безымянность бросалась в глаза, как пробел в нумерации страниц.
— А там что? — спросил я, кивнув на дверь.
— Вспомогательное оборудование, — не оборачиваясь, ответил Широн. Ответил слишком быстро — так отвечают на вопрос, которого ждали.
Грэг за моей спиной хмыкнул — тихо, почти неслышно. Я обернулся: он смотрел не на дверь, а на стык переборки с силовым каркасом, и по его лицу пробегала тень профессионального недоумения. Позже, уже в шаттле, он обронил, ни к кому не обращаясь: «Под "вспомогательное оборудование" не тянут энерговод четвёртого класса». И снова уткнулся в планшет, отказавшись развивать тему.
И, наконец, сердце корабля — двигательный отсек с реактором «Тёмная Язва».
Он был... странным. Не механизм — скорее, живое существо, пульсирующее тёмным светом. Сфера из какого-то материала, который казался одновременно твёрдым и текучим. Вокруг неё — кольца генераторов, трубы охлаждения, переплетения кабелей.
— Красавец, правда? — Широн стоял рядом, и в его голосе звучала странная смесь гордости и... страха? — Единственный в своём роде. Способен генерировать энергию, достаточную для квантового переноса объекта массой до десяти тысяч тонн.
— Как он работает? — спросил я.
Широн помолчал. Его взгляд на мгновение стал отстранённым.
— Если совсем упростить... он создаёт точку контакта между нашей Вселенной и чем-то... другим. Энергия перетекает оттуда сюда. Мы используем её для переноса материи.
— Чем-то другим?
— Параллельными измерениями. Квантовыми вероятностями. Тем, что существует за пределами нашего понимания. — Он пожал плечами. — Честно говоря, даже наши лучшие физики не до конца понимают механизм. Но он работает. Это главное.
Я смотрел на пульсирующую сферу, и что-то внутри меня кричало: «Не приближайся. Это неправильно. Это опасно».
Но я заглушил этот голос. Как заглушал его уже сотни раз.
Обратная дорога прошла в полусне — организм, перегруженный впечатлениями, взял своё. Очнулся я уже на «Пауке», от того, что Топсон тряс меня за плечо:
— Подъём, космонавт. То есть отбой. То есть... короче, приехали.
В зоне ожидания «Паука» нас догнала новость.
Бреннан связался со Стивенсоном по служебному каналу, и я видел через отсек, как каменеет лицо капитана. Разговор длился меньше минуты. Потом Стивенсон собрал нас — просто повёл рукой, и одиннадцать человек в невесомости сгрудились вокруг него, как планеты вокруг тяжёлой звезды.
— Мэллори выбыл, — сказал он без предисловий.
Секунду стояла тишина. Потом Топсон осторожно спросил:
— В смысле — выбыл? Стюарт же в первой пятёрке рейтинга. Он вчера норматив по шлюзованию...
— Сегодня утром он проходил плановую симуляцию разгерметизации, — Стивенсон говорил ровно, как зачитывают сводку. — После сеанса покинул центр, не дожидаясь разбора. На связь не выходит. StarSKill отстранила его от программы по медицинским показаниям. Это всё, что нам положено знать.
«Это всё, что нам положено знать». Формулировка повисла в воздухе вместе с каплями конденсата.
Я поймал взгляд Элианы. Она единственная из всех не выглядела удивлённой — она выглядела так, будто мысленно ставила галочку в какой-то очень длинной таблице.
Подробности просочились позже, вечером, по кандидатскому «сарафанному радио» — той самой сети шёпотов, которая в любом закрытом коллективе работает быстрее официальных каналов.
Стюарта Мэллори видели в баре на окраине Сан-Франциско. Он сидел за стойкой, не притрагиваясь к стакану с виски, смотрел в одну точку и бормотал одно и то же — про «чёрную пустоту, которая смотрит в ответ». Бармен вызвал такси. Стюарт не поехал. Куда он делся потом, не знал никто.
Инструктор Бреннан, когда его спросили в лоб, философски заметил, что космос — это не для всех. И добавил, что нам повезло избавиться от слабаков до того, как они подведут команду на орбите.
Слабаков. Стюарт Мэллори шёл пятым в рейтинге из сорока трёх. Он разбирал аварийные сценарии быстрее инструкторов и однажды нашёл ошибку в учебном пособии по шлюзованию — настоящую, которую потом молча исправили в следующей редакции.
И тут память щёлкнула, как сработавшее реле.
Тёмная чёлка. Острые скулы. Потрёпанный рюкзак. Настырный тип из музея, полгода назад, — тот, что спрашивал про седьмой зонд. «Куда девается информация о структуре?» Это был он. Стюарт. Уже тогда он задавал вопросы, от которых у экскурсоводов кончались заготовки.
Человек, который всегда спрашивал «а если», прошёл симуляцию разгерметизации — и перестал спрашивать вообще.
Вечером, лёжа в своей временной каюте — крошечном отсеке с койкой и минимумом удобств, — я долго не мог уснуть. Смотрел в потолок.
Всё, что я увидел сегодня, было невероятным. Технологии, которые ещё поколение назад казались чистой фантастикой. Корабль, способный доставить людей к другим звёздам. Реактор, черпающий энергию из самой ткани мироздания.
Но вместо восторга я чувствовал тревогу.
Слишком много недомолвок. Слишком много странных взглядов. Слишком много вопросов без ответов.
«Постарайтесь вернуться», — сказала Кэтрин перед симуляцией.
«Вы уже не хозяева своих жизней», — кричал Джейсон Брэдли.
«У всех есть своя причина», — говорил Стивенсон, глядя на Землю глазами человека, потерявшего что-то важное.
«Чёрная пустота, которая смотрит в ответ», — бормотал в баре лучший из нас.
Что они знают? Что от нас скрывают?
Я закрыл глаза, пытаясь отогнать эти мысли. Завтра — новый день. Новые тренировки. Новый шаг к мечте.
Но даже в полусне, балансируя на грани между явью и забытьём, я видел одно и то же.
Своё собственное лицо. Мёртвое. Застывшее. Отражающее свет далёких звёзд.
А где-то там, внизу, под четырьмя сотнями километров пустоты, в городе на краю океана, человек, который задавал правильные вопросы, смотрел в чёрную пустоту.
И пустота смотрела в ответ.
ГЛАВА 3. БЕСКОНЕЧНОСТЬ
Т-100: сто дней до квантового переноса
За прошедшие недели учебный центр успел стать моим вторым домом. Точнее — первым, потому что в квартире я появлялся реже, чем инопланетяне в голливудских блокбастерах.
Салфетка с рисунком Эвы жила в нагрудном кармане комбинезона — единственная личная вещь, которую я таскал с собой повсюду. Птица-корабль и крошечная фигурка на крыше, смотрящая вверх. Рамку я так и не купил. То ли из суеверия, то ли потому, что в рамке она стала бы памятью, а в кармане оставалась обещанием.
Из восемнадцати оставшихся кандидатов нас довели до финальной пятёрки — и теперь эта пятёрка проходила подготовку отдельно от прочих, как будущий экипаж, а не как соискатели. Остальных тоже не отчислили: их держали дублёрами, вторым составом, который поднимут на орбиту, если с кем-то из основных что-то случится. Мысль о дублёрах отчего-то холодила больше любого норматива. Где-то рядом ходили пятеро запасных, готовых занять наши места. Наши точные копии по функции, если не по лицу.
Из тех, кто сошёл раньше, дольше всех не отпускала история Стюарта Мэллори. Его так и не нашли. Официально — «отстранён по медицинским показаниям, местонахождение в зоне ответственности семьи». Неофициально сарафанное радио сходилось на том, что человек просто исчез: снял со счёта наличные, отключил импланты связи и растворился в городе. Инструктор Бреннан по этому поводу философски заметил, что космос — это не для всех.
Я старался не думать о том, что любой из нас мог оказаться следующим.
Сегодняшняя тренировка была особенной — первый выход в открытый космос. Не симуляция, не виртуальная реальность. Настоящий вакуум, настоящие звёзды, настоящая бездна под ногами.
Мы поднялись на станцию «Паук» утренним рейсом. Пятеро в тесной кабине транспортного модуля — каждый погружённый в собственные мысли. Топсон пытался разрядить атмосферу дурацкими шутками о космических огурцах и помидорах-убийцах, но даже его вечный оптимизм не мог пробить стену нервного напряжения.
Элиана проверяла нас по очереди, измеряя пульс, давление, уровень кортизола. Её холодные пальцы касались моего запястья с профессиональной отстранённостью хирурга, разглядывающего операционное поле.
— Повышенный адреналин, — констатировала она, глядя на показания своего прибора. — В пределах нормы для предстартовой ситуации. Ты в порядке, Картер.
— Спасибо за диагноз, доктор, — я постарался улыбнуться. — А как насчёт экзистенциального ужаса перед бесконечностью? Это тоже в пределах нормы?
Элиана посмотрела на меня своим фирменным взглядом — тем самым, от которого хотелось проверить, не вырос ли у тебя хвост.
— Экзистенциальный ужас — это признак работающего интеллекта, — ответила она. — Беспокоиться стоит о тех, кто его не испытывает.
Она произнесла это без тени иронии — как ставят диагноз. И снова, на краткий миг, меня царапнуло то же дежавю, что и при первом знакомстве: интонация, знакомая непонятно откуда. Профессиональная присказка психолога, а не медика. Но Элиана была нашим врачом, а не мозгоправом, и я в очередной раз списал ощущение на усталость.
Шлюзовая камера была тесной, как гроб. Мы стояли в ряд — пятеро в полной экипировке, похожие на раздувшихся снеговиков в своих скафандрах. Гермошлемы запотевали от дыхания, несмотря на системы вентиляции.
— Слушайте внимательно, — голос инструктора Бреннана, поднявшегося с нами для этого выхода, звучал в наушниках как голос бога из машины. — Сейчас откроется внешний люк. Вы выйдете в открытый космос, пристёгнутые к страховочным тросам. Ваша задача — добраться до контрольной точки на внешней обшивке станции и вернуться. Дистанция — пятьдесят метров в одну сторону. Время — тридцать минут. Вопросы?
Вопросов не было. Точнее, их было слишком много, чтобы озвучивать.
— Отлично. Открываю люк.
Свист уходящего воздуха. Индикаторы давления на нуле. И — тишина.
Люк распахнулся, и я увидел её.
Бесконечность.
Нет, не так. Я увидел Бесконечность с большой буквы, потому что никакого другого слова просто не существовало для того, что открылось моим глазам. Чернота, усыпанная мириадами звёзд. Не та декоративная чернота, которую показывают в фильмах, а живая, дышащая тьма, которая смотрела на меня миллиардами глаз-светил.
Земля висела внизу — или сбоку? — голубой шар, окутанный белой дымкой облаков. Я видел её много раз через иллюминаторы, но сейчас, без стекла между нами, она казалась невозможно близкой и невозможно далёкой одновременно.
— Картер, твоя очередь, — голос Бреннана вернул меня в реальность.
Я шагнул в пустоту.
Первые секунды были чистым ужасом. Тело орало на всех частотах, что это неправильно, противоестественно, что человек не должен парить в вакууме, подвешенный на тонком тросе над бездной. Инстинкты, выработанные за миллионы лет эволюции, требовали немедленно вернуться в безопасность, в тепло, в воздух.
И снова — ледяная горная река. Девять лет. Течение, вырывающее опору из-под ног. Тело помнило это так, будто напоролось на воспоминание физически: тот же первобытный вопль, запертый в горле, та же чёрная воронка, тянущая вниз. Только здесь не было ни низа, ни верха. И не было отца, который прыгнет следом.
А потом что-то щёлкнуло в голове. Страх никуда не делся — он просто отступил на второй план, уступив место чему-то большему. Чему-то, для чего у меня не было названия.
Я парил в космосе.
Я, Дэниел Картер, маленький человек с маленькой планеты, висел посреди бесконечной Вселенной, и звёзды смотрели на меня без осуждения и без восторга — просто смотрели, как смотрят на муравья, ползущего по столу. Равнодушно. Вечно.
И в этом равнодушии была странная красота. Освобождение от иллюзии собственной значимости. Понимание своего истинного места в космическом порядке вещей.
— Эй, Картер! — голос Топсона ворвался в мои размышления. — Ты там медитируешь или работаешь? Давай шевелись, у нас ещё пятьдесят метров впереди!
Я усмехнулся и начал движение к контрольной точке, отталкиваясь от поручней и направляя себя с помощью миниатюрных двигателей на скафандре. Тело быстро адаптировалось к невесомости — три недели тренировок в бассейне нейтральной плавучести не прошли даром.
Рядом со мной парили остальные — фигуры в белых скафандрах на фоне чёрного бархата космоса. Мы двигались слаженно, как стая рыб в океане, каждый интуитивно чувствуя положение соседей.
И я подумал: вот оно. Вот ради чего я прошёл через все эти месяцы адских тренировок, психологических тестов, бессонных ночей. Ради этого момента. Ради этой красоты. Ради возможности прикоснуться к бесконечности.
А потом — на самом краю зрения, там, где чёрнота была особенно глубокой, — что-то сместилось.
Не звезда. Звёзды здесь стояли намертво, лишённые атмосферного мерцания. Это было другое: короткая рябь, будто по невидимой глади провели пальцем. Секунда — и всё замерло. Я моргнул под запотевшим визором, и ряби не стало. Чёрнота, звёзды, изгиб земного горизонта. Ничего.
«Ретинальный шум, — сказал я себе. — Перегруженный зрительный нерв, кислородное голодание, что угодно». Объяснений было много, все разумные. Но взгляд ещё долго возвращался к той точке пространства, будто ждал, что рябь повторится.
Много позже я узнаю, как называлось то, что смотрело на меня из черноты в мой первый выход. И пойму, что смотрело оно уже тогда.
После возвращения на станцию нас ждал разбор полётов — в буквальном смысле. Бреннан анализировал каждое наше движение, каждую ошибку, каждую задержку. Оказалось, что я слишком долго «зависал» у люка перед выходом. Грэг неправильно рассчитал траекторию и едва не врезался в антенну связи. Топсон умудрился запутаться в страховочном тросе так, что пришлось потратить пять драгоценных минут на распутывание.
— Вы все были бы мертвы, — резюмировал Бреннан с мрачным удовлетворением. — Если бы это была реальная аварийная ситуация, а не тренировка, ваши тела сейчас дрейфовали бы в открытом космосе, превращаясь в ледяные мумии.
— Спасибо за позитив, сэр, — пробормотал Топсон.
— Позитив — это для детского сада, О'Хара. Здесь вам космос. Здесь ошибки убивают.
Никто не возразил. Потому что он был прав.
Т-96: девяносто шесть дней до квантового переноса
Перед самым стартом нам дали последний отпуск. Сорок восемь часов свободы перед тем, как мы окончательно покинем Землю.
Я провёл их с Эвой.
Мы не делали ничего особенного — просто были вместе. Гуляли по набережной, смотрели на закат, ели мороженое в нашем любимом кафе. Обычные вещи, которые раньше казались само собой разумеющимися, а теперь приобрели вес золота.
Эва старалась не плакать. Я видел, как она украдкой вытирает глаза, как её голос дрожит, когда она пытается шутить. Но она держалась — ради меня, ради нас обоих.
За эти два дня она нарисовала меня четыре раза. Я подсмотрел случайно: карандаш у неё в руках жил своей жизнью, пока мы говорили о чём угодно, только не о старте. На салфетке в кафе, на полях старого журнала, на запотевшем стекле — везде проступал мой профиль. Она словно спешила запомнить меня руками, как я — впечатать в память её тепло.
— Отдашь? — спросил я, кивнув на набросок.
— Ещё чего, — она прикрыла салфетку ладонью. — Это моя коллекция. У меня тебя целый ящик, а у тебя меня — одна штука. Несправедливо. Пусть будет фора.
Я не стал говорить, что эту одну штуку унесу за световые годы отсюда. Что она станет единственным клочком Земли, который увидит другие звёзды. Слова застряли — и, наверное, к лучшему.
— Два года, — сказала она вечером, когда мы лежали на диване в её квартире. — Это не так уж много, правда? Люди расстаются на дольше и всё равно остаются вместе.
— Правда, — согласился я, хотя в груди что-то болезненно сжалось.
Два года. Официальный срок миссии. Год туда, год обратно, плюс время на исследования. Квантовый перенос должен сократить путь до мгновения, но на самой планете нам предстоит провести несколько месяцев.
Два года — это ничто по космическим меркам. И целая вечность по человеческим.
— Ты будешь мне писать? — спросила Эва с улыбкой, которая не дотянулась до глаз.
— Каждый день. Хотя сообщения будут доходить с задержкой в несколько месяцев.
— Ничего. Я подожду. Я хорошо умею ждать.
Она прижалась ко мне, и я обнял её так крепко, как только мог. Как будто пытался впечатать её в свою память, в своё тело, в свою душу. Чтобы унести с собой к звёздам хотя бы частицу её тепла.
— Дэнни, — прошептала она, — ты вернёшься, правда? Обещай мне.
— Обещаю.
Слово вылетело легко. Слишком легко. И где-то в глубине сознания шевельнулась мысль, которую я старательно гнал прочь все эти месяцы: что, если я не смогу сдержать это обещание? Не потому, что погибну — а потому, что тот, кто вернётся, уже не будет мной?
«Вы не полетите. Полетит другой».
Бред. Конечно, бред. Квантовый перенос — это просто технология. Сканирование здесь, воссоздание там. Мгновенный прыжок через световые годы. Ничего сверхъестественного.
Но почему тогда Кэтрин смотрела на меня с таким странным выражением? Почему Стивенсон говорил о «личных причинах» с болью человека, потерявшего что-то важное? Почему Джейсон Брэдли кричал, что мы «уже не хозяева своих жизней»?
Я отогнал эти мысли. Не сейчас. Не в последние часы с Эвой.
День старта
Космодром «Дрейсер» встретил нас предрассветным туманом и гулом толпы.
Никакого пикета здесь не было — до наземной оконечности лифта, вынесенной на океанскую платформу за десятки километров от берега, протестующих не пускали. Только служебный персонал, пресса с аккредитацией и те, кому разрешили проводить нас. Но даже здесь, за тройным кольцом охраны, я успел заметить у дальнего ограждения несколько самодельных плакатов — их держали над головами, пока охрана не оттеснила группу за периметр. Издалека слов было не разобрать. Разбирать и не требовалось: я и так знал, что там написано.
Тысячи людей собрались у ограждения стартовой площадки — журналисты, фанаты космоса, немногочисленные прорвавшиеся протестующие, просто зеваки, желающие увидеть исторический момент. Дроны с камерами роились в воздухе, как стая механических пчёл. Где-то играла музыка, кто-то выкрикивал лозунги, кто-то размахивал транспарантами.
Мы шли по специальному коридору к транспортному модулю — пятеро членов экипажа в лёгких предстартовых комбинезонах, окружённые кольцом охраны. Позади оставались близкие, которых нам разрешили увидеть в последний раз.
Отец обнял меня так, что затрещали рёбра.
— Счастливого пути, сынок, — прошептал он хриплым голосом. — Только вернись целым, слышишь? Не потеряйся там среди этих чёртовых звёзд.
Я обнял его в ответ — этого большого, сильного человека, который однажды, не раздумывая, прыгнул в ледяную горную реку следом за мной, девятилетним. С телефоном в кармане, в чём был. Вытащил, откачал, а потом месяц шутил, что я ему теперь по гроб жизни должен за утопленный аппарат.
— Пап, — сказал я ему в плечо, — помнишь реку?
Он замер на секунду. Потом стиснул меня ещё крепче.
— Каждую ночь помню, — глухо ответил он. — Знаешь, о чём я тогда думал, пока тебя течением тащило? Что не успею. Что вода быстрее. — Он отстранился, взял моё лицо в свои шершавые ладони, посмотрел прямо в глаза. — Там, наверху, я за тобой не прыгну, Дэн. Не достану. Так что ты уж сам как-нибудь выплывай. Слышишь меня? Выплывай и возвращайся.
Комок в горле не дал ответить. Я только кивнул.
Мама плакала, не скрываясь. Её слёзы блестели в первых лучах восходящего солнца, и я подумал, что это, возможно, последний рассвет, который я вижу на Земле.
Эва стояла чуть в стороне, бледная, с покрасневшими глазами. Мы уже попрощались ночью — долго, больно, окончательно. Сейчас она просто смотрела на меня, и в её взгляде было всё, что мы не успели сказать друг другу за все эти годы.
Потом она подняла руку — не в прощальном жесте. Двумя пальцами она показала куда-то вверх, в белёсое рассветное небо. И я понял: «система наведения». Крыша. Девушка, смотрящая вверх. Наводись сюда.
Я прижал ладонь к нагрудному карману, где лежала её салфетка. Она увидела. И впервые за это утро улыбнулась — по-настоящему, сквозь слёзы.
Я пошёл дальше, к ожидающему модулю, чувствуя, как с каждым шагом моя прежняя жизнь остаётся позади.
Толпа взревела, когда мы появились на платформе. Вспышки камер слепили глаза. Репортёры выкрикивали вопросы, которых никто не мог услышать за общим гулом.
И тут я увидел его.
Человек прорвался через ограждение с ловкостью, выдающей отчаяние. Охранники бросились к нему, но он успел пробежать несколько метров, прежде чем его повалили на землю.
— Вы умрёте! — кричал он, вырываясь из захвата. — Вы все умрёте! Вы не понимаете, что делаете!
Джейсон Брэдли. Бывший инженер StarSKill. Тот самый человек с космодрома и седой инженер у ворот кампуса были правы друг о друге: их было больше одного, и они знали имена друг друга.
Но сейчас, глядя на его лицо — искажённое не безумием, а чем-то похожим на горе, — я вдруг засомневался в его сумасшествии.
— Квантовый перенос — это не то, что вам говорят! — продолжал он, пока охранники скручивали ему руки. — Вы уже не хозяева своих жизней! Они лгут! ЛГУТ!
На его груди мелькнула надпись — «AmpliTAD». Одно из подразделений StarSKill. То самое, которое разрабатывало технологии хранения и переноса материи.
Наши глаза встретились. И в этот краткий миг — за секунду до того, как охрана уволокла его прочь, — он вдруг перестал кричать. Просто смотрел на меня. И одними губами, беззвучно, отчётливо произнёс два слова.
Те же самые, что были на его сломанной табличке полгода назад.
«Полетит. Другой».
Это был не взгляд сумасшедшего. Это был взгляд человека, который знает страшную правду и не может заставить никого поверить.
— Картер! — голос Стивенсона прорезал шум толпы. — Не отставай!
Я отвернулся от Брэдли и поспешил к модулю. Но его слова преследовали меня, эхом отдаваясь в голове.
Транспортный модуль был тем же самым, в котором я поднимался на орбиту во время тренировок — герметичная кабина размером с автобус, ряды кресел вдоль иллюминаторов, шершавое антискользящее покрытие пола. Но сегодня всё ощущалось иначе. Острее. Реальнее.
Мы заняли свои места. Пристегнулись. Я оказался между Топсоном и Грэгом — первый немедленно начал нервно болтать о какой-то ерунде, второй молча уставился в планшет со схемами корабля.
— Знаете, что самое смешное? — говорил Топсон, пока техники проверяли герметичность наших скафандров. — Я посадил на Земле целую оранжерею экспериментальных томатов. Специально модифицированных для условий микрогравитации. И теперь думаю: кто будет их поливать, пока меня не будет?
— Установи автоматическую систему полива, — буркнул Грэг.
— Да установил, конечно! Но это не то. Томаты — они же как дети. Им нужна любовь. Внимание. Разговоры.
— Ты разговариваешь с помидорами? — я не удержался от улыбки.
— А ты нет? — Топсон посмотрел на меня с искренним удивлением. — Научно доказано, что растения реагируют на звуки человеческого голоса. Особенно на классическую музыку и добрые слова.
Элиана, сидевшая через проход, закатила глаза.
— Корреляция не означает причинно-следственную связь, О'Хара. Растения реагируют на вибрации воздуха, а не на «добрые слова».
— Технически это одно и то же, — возразил Топсон с довольной ухмылкой.
Стивенсон сидел впереди, молча глядя в иллюминатор. Его лицо было непроницаемым, как всегда, но я заметил, как его пальцы привычно легли на нагрудный карман — тем самым коротким движением, которым проверяют самое ценное.
У каждого из нас была своя причина лететь. И свой страх, который мы прятали за шутками и профессионализмом.
Модуль тронулся с места с лёгким толчком. Платформа начала подъём по тросам космического лифта — медленно, почти незаметно, но неумолимо.
Через иллюминатор я смотрел, как Земля уходит вниз. Толпа на космодроме превратилась в россыпь разноцветных точек, потом в пятно, потом исчезла совсем. Стартовая площадка сжалась до размеров почтовой марки. Океан раскинулся голубой бесконечностью, прорезанной серебряными нитями рек.
Где-то там, внизу, Эва смотрела нам вслед. Мои родители. Все те, кого я оставлял позади.
Отцовская река. «Выплывай и возвращайся».
— Прощай, Земля, — прошептал я так тихо, что даже сам едва услышал.
Топсон положил руку мне на плечо.
— Не прощай. До свидания. Мы вернёмся, Картер. Обязательно вернёмся.
Я кивнул, не отрывая взгляда от уменьшающейся планеты. Хотел верить ему. Очень хотел.
Но слова Джейсона Брэдли не давали покоя.
Подъём занял несколько часов. Чтобы скоротать время, я включил голографический дисплей внутри шлема и переключился на новостные каналы.
На всех станциях говорили только о нас.
— ...исторический момент для всего человечества! — вещала энергичная блондинка на канале «Космос ПРО-СТО». — Экипаж «Странника» начал свой путь к звёздам! Совсем скоро они достигнут орбитальной верфи «Клонизатор-R», откуда отправятся в свой невероятный вояж!
Картинка переключилась на внешние камеры, показывающие наш модуль, ползущий вверх по тросам лифта. Крошечная коробочка на фоне бесконечной черноты космоса.
— С нами в студии профессор планетологии Редрих Бир, — продолжала ведущая. — Профессор, расскажите нашим зрителям о том, что ждёт экипаж на экзопланетах.
В кадре появился седобородый старик, похожий больше на библейского патриарха, чем на учёного.
— Безумно сложная задача, если честно, — начал он, отхлёбывая из чашки. — У каждой планеты своё магнитное поле, своя история, свой наклон оси... Но к счастью, найденные нами миры имеют вполне... — он поджал губы, подбирая слово, — ...приемлемые условия для существования колонистов.
Я отметил его паузу. «Приемлемые». Не «идеальные». Не «комфортные». Просто «приемлемые».
— А что насчёт квантового переноса? — спросила ведущая. — Наши зрители очень интересуются безопасностью этой технологии.
Профессор снова сделал паузу — чуть дольше, чем требовалось для формулировки ответа.
— Технология прошла все необходимые испытания, — сказал он наконец. — Сотни успешных переносов неживых объектов. Десятки — живых организмов. Всё в рамках допустимых параметров.
— То есть она полностью безопасна?
— В этом мире нет ничего полностью безопасного, — уклончиво ответил профессор. — Даже выходя из дома, можно подвернуть ногу. Но риски квантового переноса — в пределах приемлемого.
Опять это слово. И тут меня кольнуло: «десятки живых организмов». Не «сотни», как с неживыми. Десятки. А сколько было тех, о ком не говорят в эфире? Сколько морских свинок, крыс, собак прошло через саркофаг переноса, прежде чем «Странник» получил зелёный свет? И что именно означало для них «в пределах допустимых параметров»?
Я выключил трансляцию и откинулся в кресле. За окном проплывали первые звёзды — яркие, холодные, равнодушные к человеческим страхам и надеждам.
И где-то среди них, в чёрной глубине за иллюминатором, мне снова почудилась короткая рябь. Будто по невидимой глади провели пальцем.
Я закрыл глаза и не стал смотреть.
До квантового переноса оставалось девяносто пять дней. А до орбитальной верфи, где нас ждал «Странник», — несколько часов подъёма сквозь темнеющее небо.
Обратный отсчёт начался.
ГЛАВА 4. ГОСТИНЦЫ
Т-94: девяносто четыре дня до квантового переноса. Верфь «Клонизатор-R»
Последние часы подъёма я убил на то, что не стоило бы делать человеку с больной головой и живым воображением: полез в сеть искать правду.
Ретрансляторы «Паука» ловили земной эфир с задержкой и помехами. Картинка на дисплее шлема то расплывалась, то собиралась обратно, пока наконец не устоялась. На фоне студийной заставки возникло лицо — крепкий мужчина лет пятидесяти, с непроницаемым взглядом и стальной сединой на висках. Черты показались смутно знакомыми, а когда он заговорил, я узнал и голос: ровный, без единой лишней интонации.
Репортёр за кадром спросил:
— Скажите, этот человек, задержанный на космодроме, связан с какой-либо террористической группировкой?
— Пока мы не можем утверждать этого наверняка, — ответил мужчина размеренно. — Мы делаем всё возможное, чтобы установить его мотивы, цели и возможных сообщников.
Ниже по кромке экрана бежала подпись: «Рональд Дриммер, начальник службы безопасности StarSKill». Вот откуда знакомое лицо — я видел его на брифинге по режиму секретности, в первый день на кампусе. Человек, который отвечал за то, чтобы тайны корпорации оставались тайнами. И вот он лично, в прайм-тайм, комментировал выходку «сумасшедшего протестующего». Начальники такого уровня не выходят в эфир из-за одиночек с табличками. Они выходят, когда одиночка задел нерв.
— Судя по одежде, многие предполагают, что задержанный раньше работал в подразделении AmpliTAD, — продолжил репортёр.
— Вы правы. Мы установили его личность. Джейсон Брэдли. Проработал в компании меньше полугода. При проверке никаких экстремистских наклонностей выявлено не было.
Джейсон Брэдли. Не безумец с улицы — инженер AmpliTAD. Того самого подразделения, что занималось молекулярным сжатием — ключевым звеном в переносе материи. Человек, у которого был доступ. Его крик на космодроме — «Вы все умрёте!» — терял всякий привкус безумия и наливался весом.
— Как я понимаю, его будут судить? — не отставал репортёр.
— Этот вопрос пока открыт. Мы проверим его досье и примем решение. Но, полагаю, найти новую работу — да и вообще место для жизни на Земле — ему будет крайне сложно после такого. — В голосе Дриммера прорезалась сталь.
«Место для жизни на Земле». Не тюрьма. Не суд. Просто — сложно будет жить. Прозвучало не как прогноз, а как приговор, вынесенный где-то очень высоко и не подлежащий обжалованию. Так не говорят о нарушителе периметра. Так говорят о человеке, который знал слишком много и попытался этим поделиться.
Репортёр сглотнул, явно понимая, что больше ничего не вытянет, повернулся к камере и с бледным лицом закруглился:
— Что ж, у нас в гостях был начальник службы безопасности StarSKill Рональд Дриммер. Следим за развитием событий.
Экран мигнул рябью помех. Я выключил трансляцию.
Из чистого упрямства переключился в режим инкогнито и прошёлся по знакомым блогам и форумам КосмоСети. Хоть кто-то же должен был снять арест на камеру, выложить, обсудить. В эпоху, когда любой чих становится вирусным роликом за десять минут, полное молчание было невозможным.
Молчание было полным.
Ни единого упоминания. Ни поста, ни ролика, ни ветки комментариев. Двадцать площадок — и всюду ровная, вычищенная пустота, будто на космодроме этим утром не происходило ничего, кроме торжественного старта.
И тут меня по-настоящему пробрало. Отсутствие информации само было информацией. Кто-то с огромными ресурсами методично, в реальном времени, подчищал сеть. Бред сумасшедшего не стирают — над ним смеются, его репостят ради лайков. Заметают следы за другим. За правдой, которую слишком опасно оставлять на виду.
Один раз мне почти повезло. В мутном потоке спама мелькнул обрывок чьей-то любительской съёмки — момент нашей посадки, и где-то с краю кадра охрана валит на землю фигуру в комбинезоне. Я перемотал, вслушался. Сквозь свист ветра и гул толпы прорвались слова, которых я не расслышал живьём:
«Вы все умрёте! Квантовый перенос — не то, чем кажется! У меня есть доказательства!»
Доказательства. Не эмоции — доказательства. Значит, у Брэдли что-то было. Данные, чертежи, записи экспериментов. Что-то, показывающее, что на самом деле происходит с человеком в саркофаге переноса.
Дальше пошла свалка обрывков — крики, толчея, чужие руки в кадре: «...уберите руки... они должны знать... вы всё скрываете... они же умрут, и вам сойдёт...»
Я торопливо сбросил файл в защищённое хранилище коммуникатора. Обновил страницу — и получил чистую, издевательски-лаконичную «Ошибку 404». Видео стёрли. Аккаунт заблокировали. За те тридцать секунд, что я потратил на скачивание.
Скорость была нечеловеческой. Словно где-то работала система, вылавливающая любое упоминание об инциденте быстрее, чем оно успевало разойтись. И если они дотягивались до чужих аккаунтов за полминуты — так ли надёжно моё «защищённое» хранилище? И кто сказал, что наши личные коммуникаторы им недоступны?
Я барабанил пальцами по стеклу шлема, пытаясь сложить пазл, когда транспортный модуль наконец мягко ткнулся в стыковочный узел.
— Наконец-то, — раздался в наушниках голос Стивенсона. Он подал сигнал готовиться к переходу и проверить скафандры. В его тоне мелькнуло облегчение — почти нетерпение, будто он спешил поскорее убраться с «Паука». Или подальше от земных новостей, которые здесь ловились слишком хорошо.
Я запустил пятнадцатисекундную диагностику. Герметичность, давление, терморегуляция — зелёные лампочки готовности. У остальных в углу визора горели такие же. И только один индикатор мерцал ровным голубоватым светом — АРМ.
— Хах, этому-то как раз готовить нечего, — хмыкнул я себе под нос.
Роботу и правда нечего было готовить: его тело не нуждалось ни в воздухе, ни в тепле, ни в защите от радиации. Но мысль зацепилась и не отпускала. А что, если перенос — это проблема не биологии, а сознания как такового? Если информационная матрица личности — что человеческой, что машинной — подчиняется одним и тем же правилам? Тогда квантовый двойник АРМа порождал ровно тот же парадокс, что и копия человека. И где-то на дальней планете уже жил или скоро оживёт другой АРМ, уверенный, что он — это он.
Капсула отделилась от «Паука» и заскользила к верфи по натянутым в вакууме тросам. Связь держалась чисто; я слышал, как Стивенсон переговаривается с диспетчером:
— Говорит капитан Тед Стивенсон. Прошу подтвердить координаты стыковки и сверить навигационные данные.
— Приветствую, капитан, — отозвался искажённый помехами голос. — Данные сверяем, готовы вас принять. Добро пожаловать.
Рядом Грэг вполголоса бубнил собственный рапорт, уточняя параметры двигателей «Странника» и координаты стыковки. Для него эти цифры были чем-то средним между работой и молитвой — заклинанием, удерживающим мир в исправном состоянии.
— Эй, Грэг, — Топсон толкнул его плечом и включил передатчик. — А эти тросы — из того же материала, что на лифте? Занятная штука.
Грэг откашлялся.
— На восемьдесят процентов да. Плюс нити кластилина — держит эластичность и прочность каната в вакууме. Тут, конечно, нет земных стихий, но нагрузки свои.
Кластилин — ещё одно детище лабораторий StarSKill. Сверхпрочное волокно с почти мистическими свойствами: гибкое, но способное держать температурный диапазон от минуса двухсот семидесяти до плюса четырёх тысяч. Под микроскопом его структура напоминала паутину — такую же невесомую и такую же несокрушимую. Опять паутина. Опять паук. Будто древний архетип упрямо лез наружу сквозь новую технологию.
— А если оборвётся — нам хана? — не унимался Топсон.
Я включил голосовой режим:
— Тогда, Топа, ты нас всех спасёшь. Прикроешь тушкой от солнечного ветра.
Топсон и бровью не повёл:
— Нет, серьёзно. Оторвётся — быстро спасут? Есть что-то, чтоб капсула не улетела в открытый космос?
Стивенсон, закончив рапорт, не выдержал:
— В капсуле стоит стопор на канате. При обрыве она фиксируется на одном из концов, чтобы нас не сорвало с нити. — Он постучал по потолку. — И вот эта штука сверху: система автоспайки. При разрыве мгновенно выбрасывает запасной узел и стягивает концы каната скобами. Дальше стоит и ждёт ремонта.
— А ремонт кто делает? Кабель кто паяет? — упорствовал Топсон.
— Специальный ремонтник. Он тоже наверху.
— Робот?
— Робот. Не зря же площадку окрестили «Пауком». В каждой капсуле сидит такой паучок, готовый мигом залатать нить.
— Ну, босс, это хоть немного успокаивает, — Топсон картинно выдохнул. — А то я ж высоты боюсь!
Мы разом повернулись к нему, нахмурившись.
— Да шучу, шучу! — он залился ехидным смехом, разрядив напряжение. — Ну... только если с дерева сигануть.
За маской весельчака Топсон прятал, кажется, больше страхов, чем любой из нас. И все его шутки были ровно тем, чем были у меня — самоиронией: способом не смотреть в лицо бездне напрямую, а показывать ей язык из-за угла. Работало так себе. Но лучше, чем ничего.
Стыковка прошла плавно, без рывков. Через иллюминатор я видел, как наш крохотный транспорт вплывает в стыковочный зев «Клонизатора-R». Станция была опутана причудливой сетью проводов, кабелей и тросов — не механизм, а биомеханический организм, металлическое чрево, испещрённое узорами кабельных жгутов.
И снова паутина. Слишком много паутины на одну поездку. Я начинал понимать протестующих с их плакатами: когда корпорация называет узловую станцию «Пауком», а перевалочную верфь — «Клонизатором», не нужно быть конспирологом, чтобы услышать в этих именах что-то, помимо корпоративной поэзии.
Некоторые тросы по мере сближения отцеплялись и сматывались андроидами-ремонтниками, расчищая путь. Преодолев линию перехода, мы оказались в просторной технической каюте: вдоль стен висели скафандры, повсюду громоздилось оборудование — бухты канатов, блоки аккумуляторов, приборы, примотанные скотчем прямо к переборкам и потолку.
Гравитации здесь не было. На большей части станции — процентах на семидесяти — уже работали экспериментальные системы искусственной тяжести, но в техническом блоке мы парили.
— Добро пожаловать на борт, друзья! — раздался приветственный возглас.
К нам подплыл Рикко Широн в сопровождении нескольких техников в ярко-оранжевых комбинезонах. Седовласый, с блестящими от волнения карими глазами, он развёл руками:
— Простите за беспорядок. Последние настройки, оборудование приходится держать под рукой, чтобы не гоняться за ним по всей станции. На полёт это никак не влияет — всё готово и перепроверено десять раз!
В его голосе звенел лихорадочный энтузиазм человека на пороге величайшего прорыва в истории. Но под этим звоном я улавливал и другое — тонкую, тщательно упрятанную нервозность. Знал ли Широн всю правду о переносе? Был ли из тех, кто решал судьбу оригиналов, — или сам был лишь исполнителем, которого держали в неведении наравне с нами?
Широн глянул на хронометр — старомодные кварцевые часы на запястье, нелепо-трогательные среди всей этой сверхтехнологичной начинки.
— Итак, прошу в смотровую! Приглашаю на чаепитие.
Пока мы двигались за ним по переходам станции, я невольно вертел головой. «Клонизатор-R» изнутри был устроен не как корабль и не как станция в привычном смысле — скорее как гигантский цех, застывший на середине работы. Сквозь прозрачные секции переборок то и дело открывался вид на главный эллинг, где висел «Странник».
Отсюда, вблизи, он подавлял. С Земли, на экранах, корабль казался изящным — вытянутая капля, ощетинившаяся антеннами. Здесь, за стеклом, в паре сотен метров, он был стеной. Восемьсот сорок три метра металла и композита, вокруг которых, как искры над наковальней, роились сборочные дроны. Свет их сварочных дуг вспыхивал и гас, отбрасывая на обшивку рваные голубоватые блики, и в эти доли секунды корабль будто шевелился — спящий левиафан вздрагивал во сне.
— Красивый, да? — Широн проследил за моим взглядом и приостановился у стекла. В его голосе снова зазвучала та смесь гордости и чего-то ещё. — Двенадцать лет. Три поколения инженеров. Знаете, сколько людей не дожили до старта? Тех, кто чертил первые узлы этой махины. Кто-то состарился, кто-то ушёл раньше времени. А она — вот. Полетит.
— А вы? — спросил я. — Вы полетели бы, будь возможность?
Широн помолчал, глядя на корабль. Дуга дрона вспыхнула, осветив его лицо снизу, — и на секунду оно стало старым и очень усталым.
— Я своё отлетал, — сказал он наконец. — Моё дело — собрать и проводить. А лететь — вам. — Он отвернулся от стекла чуть резче, чем требовалось. — Идёмте. Чай стынет.
У самого перехода в жилой сектор нам навстречу попался ещё один человек — и он единственный на всей станции был не в оранжевом. Тёмный костюм, идеально сидящий даже в невесомости, гладко зачёсанные волосы, планшет под мышкой. Он не парил, как техники, суетливо цепляясь за поручни, — он двигался экономно и точно, будто провёл в невесомости половину жизни.
— Доктор Ридли, — окликнул его Широн, и в этом коротком слове мне послышалась едва заметная перемена тона. Так здороваются не с коллегой, а с проверяющим. — Не присоединитесь? Провожаем экипаж.
Ридли скользнул по нам взглядом — быстрым, оценивающим, каким медик осматривает пациентов, а таможенник — багаж. Задержался на Элиане чуть дольше, чем на остальных. Она ответила ему ровно тем же — и на долю секунды мне показалось, что эти двое обменялись чем-то, чего не было в словах.
— Благодарю, я занят, — голос у Ридли оказался тихий и абсолютно бесцветный. — Приятного полёта, господа. — Он помедлил и добавил, глядя почему-то прямо на меня: — Постарайтесь вернуться.
И уплыл прочь по техническому коридору, прежде чем я успел спросить, откуда он взял эту формулировку. Ту самую. Слово в слово.
— Кто это? — тихо спросил я у Широна, когда Ридли скрылся за переборкой.
— Медицинский куратор проекта. — Широн отвёл взгляд и заговорил чуть быстрее, чем прежде. — Отвечает за... допуски. Протоколы. Скучнейшая работа, поверьте. Идёмте, чай стынет.
«Отвечает за допуски». Человек, чья подпись, как я узнаю много позже, стояла под пунктом о «допустимых нейрокогнитивных рисках» в контракте каждого из нас. Человек, знавший про перенос то, чего не знали мы. И он пожелал мне вернуться — тем же оборотом, что и Кэтрин перед симуляцией. Как пароль. Или как эпитафию, заготовленную заранее.
Топсон, оказавшийся рядом, проводил доктора взглядом и передёрнул плечами.
— Бр-р. Не люблю таких, — вполголоса сказал он. — Улыбается вежливо, а смотрит, как патологоанатом на свежий материал. Прикидывает, с чего начать.
— Топа, — поморщился я.
— А что Топа? Я биолог, я эти взгляды нюхом чую. — Он понизил голос ещё сильнее. — Знаешь, кого он мне напомнил? Инспектора карантинной службы. Того, что решает, пускать твою рассаду через границу или спалить на месте. И вот сейчас, кажется, он на всех нас поставил галочку «пропустить». — Топсон хмыкнул, но веселья в этом не было. — Вопрос только — пропустить куда.
Команда сняла скафандры и двинулась за Широном, перебираясь по отсеку в невесомости и цепляясь за поручни. Мы прошли сквозь переборку, соединявшую несколько модулей, — и вдруг гравитация разом прижала меня к полу.
— Осторожнее! — предупредил Широн, указывая на красную полосу скотча на стыке. — Не все сразу адаптируются, можно и покалечиться.
Эта красная линия — граница между невесомостью и искусственной тяжестью — отчего-то зацепила меня сильнее, чем стоило бы. Мы переступали невидимый порог между двумя состояниями бытия. Сколько ещё таких порогов впереди? И где проходит самый последний — та черта, за которой человек перестаёт быть человеком и становится информационным шаблоном, готовым к пересылке через запутанность?
Я перешагнул черту и обернулся — посмотреть, как справятся остальные. Элиана ступила за границу гравитации с осторожной, выверенной точностью: короткая оценка, мгновенное перераспределение веса, идеальное равновесие. Ни лишнего движения, ни неловкости.
— Любопытные ощущения, — обронила она, поправив рукав.
Слишком чисто. Обычный человек, впервые попав под скачок гравитации, хоть на миг теряет опору — качается, взмахивает руками, ловит стену. Элиана прошла так, будто её тело просчитало переход заранее. Как программа. Я снова вспомнил её заученные, всегда уместные эмоции, её улыбку по расписанию. И снова спрятал эту мысль подальше — но она уже не желала прятаться до конца.
Капитан, привычный к таким перепадам, прошёл следом, и вскоре мы расселись за огромным столом посреди смотровой палубы. Сама комната захватывала дух: её стены были сплошным панорамным остеклением, и сквозь них открывался вид на бескрайний космос и Землю — голубой шар, повисший в чёрной пустоте.
Широн, к моему удивлению, извлёк откуда-то из-под стола старомодный заварочный чайник с узким носиком и принялся разливать чай.
— Пробуйте! Выращен прямо здесь, на станции, в невесомости. Говорят, вкус ни на что не похожий, — он наполнял наши кружки душистым напитком.
Чай, выросший без тяжести. Растение, перестроившее свою химию под новую среду, породившее новый вкус, новые свойства. Миниатюрная модель того, что ждало нас впереди: не приспособление к чужому миру, а глубинная перестройка — превращение в нечто иное при сохранении прежней оболочки.
Наш ботаник, не скрывая аппетита, шумно втянул носом аромат.
— А нам такого в дорогу дадут? — тут же поинтересовался он, хитро прищурившись.
— Конечно! — Широн протянул ему вакуумную пачку высушенных листьев.
— Надеюсь, ты поделишься? — холодно вставила Элиана, взглянув на Топсона.
Топсон замер с пачкой в руках, несколько секунд молча смотрел на неё, а потом тихо рассмеялся:
— Конечно, конечно! Хватит на всех!
В этом коротком обмене репликами вся разница между ними и умещалась. Топсон — живой, чувственный, умеющий радоваться необычному чаю. Элиана — расчётливая, контролирующая, видящая в чае лишь ресурс, который следует справедливо распределить. Интересно, сохранят ли копии эту разницу? Перенесётся ли через запутанность сама суть человека — или на той стороне окажутся лишь безупречные оболочки, набитые чужими реакциями?
Элиана поджала губы, но промолчала. Легкомыслие Топсона она переносила с трудом.
Разлив чай, Широн заговорил серьёзнее:
— Итак, друзья. Вы полностью готовы к полёту, все вводные получили. Добавить мне, по сути, нечего. Разве что... — он снова нырнул рукой под массивный стол, — мы тут всей станцией собрали вам своего рода гостинцы. Всё, что смогли наскрести в наших скудных запасах.
Он извлёк на свет шесть небольших продолговатых свёртков, аккуратно упакованных и перевязанных жёлтым скотчем. На каждом стояло имя адресата — члена экипажа. Включая АРМа.
— Кое-какие мелочи для радости, от всего коллектива. Развернёте уже на «Страннике». Надеюсь, понравятся, — Широн обвёл нас тёплым взглядом.
Шесть свёртков — по одному на каждого, даже на робота. Что внутри? Сувениры? Личные мелочи? Или что-то, чего нельзя было передать официальным каналом, — записка, файл, предупреждение? Широн выглядел искренним. Но после всего, что я узнал за последние сутки, искренность перестала быть надёжной валютой.
Я взял свой свёрток — лёгкий, чуть продолговатый, что-то твёрдое внутри перекатывалось при наклоне. На жёлтом скотче маркером: «Д. Картеру». Я хотел было надорвать край прямо здесь.
— На «Страннике», на «Страннике», — мягко остановил меня Широн, заметив движение. — Такая примета. Гостинцы в дорогу открывают в пути, а не на пороге. Иначе дорога не задастся.
Я убрал свёрток во внутренний карман — туда же, где лежала салфетка Эвы. Два клочка Земли рядом. Тогда я ещё не знал, что вскроют этот свёрток очень нескоро — и совсем в другом человеке, чем тот, что убирал его сейчас в карман.
Какое-то время мы молча пили крепкий, чуть землистый чай. Вкус и правда был необычным — приятным. Заедали вакуумной нугой, болтали о полёте, о колонизации, о чужих мирах. Широн возлагал на нашу миссию огромные надежды.
В его вере в будущее не было ни капли фальши — он искренне видел, как человечество обретает новый дом среди звёзд. Но знал ли он цену этого шага? Что каждый перенос — не путешествие, а раздвоение? Что где-то останутся оригиналы, которым не суждено увидеть новые миры, — хотя их лица, их голоса, их «я» будут жить дальше, за световые годы отсюда, даже не подозревая о брошенных близнецах?
Разговор незаметно свернул на свёртки. Топсон, разумеется, не утерпел — принялся щупать свой, прикидывая содержимое на вес и на слух.
— Спорим, у меня семена, — заявил он, встряхнув пакет у уха. — Широн, старый хитрец, ты ж мне семена подсунул? Что-нибудь местное, невесомое, а?
— На «Страннике» узнаешь, — уклончиво улыбнулся инженер.
— Так нечестно! — Топсон повернулся к нам, ища поддержки. — Вот вы, к примеру. Грэг. Что у тебя, по-твоему?
Грэг, до этого молча цедивший чай в углу, поднял глаза от кружки.
— Логически — что-то компактное, некритичное к вибрации и вакууму, иначе не стали бы паковать в такую тару, — ровно проговорил он. — Статистически — сувенир символической ценности. Вероятность практической пользы низкая.
Повисла пауза.
— Знаешь, Грэг, — Топсон покачал головой, — с тобой даже подарки открывать — и то тоска. Тебе бы на день рождения дарили не коробку, а таблицу вероятностей содержимого коробки.
— Это было бы рациональнее, — невозмутимо согласился Грэг, и я готов был поклясться, что в уголках его губ дрогнула тень улыбки.
Даже Элиана позволила себе едва заметную усмешку — быструю, погасшую в тот же миг, будто она сама поймала себя на неуставном проявлении эмоции и убрала его обратно. Я заметил. Я в последнее время слишком много замечал за Элианой.
А капитан не улыбался. Стивенсон держал свой свёрток в ладонях — не тряс, не взвешивал, просто держал, глядя на имя, выведенное жёлтым маркером. И на секунду его лицо стало таким, каким я уже видел его у окна на «Пауке»: лицом человека, который смотрит сквозь предмет в руках на что-то, недоступное остальным. Потом он молча убрал свёрток во внутренний карман — тем же коротким, отработанным движением, каким проверял нагрудный карман. И я вдруг понял, что и там, в нагрудном, у него что-то лежит. Что-то, что он носит с собой всегда. Что-то, что не имеет отношения к гостинцам Широна.
После чаепития и прощальных напутствий мы разбрелись по станции — в последний раз. Осматривали футуристические интерьеры, смотровые палубы, панорамные окна. Любовались Землёй, кружащейся в бездонной черноте.
Я стоял у самого стекла, прижавшись к нему лбом, и смотрел вниз, на голубой шар. Где-то там был город на краю океана. Набережная. Девушка на крыше, показывающая двумя пальцами в небо.
Стекло холодило лоб — настоящее стекло, не голограмма кампуса. И в этом была вся разница. Голограмма показывала Землю красиво, с рекламной подсветкой. А тут, за реальной толщей композита, планета висела буднично и оттого страшно: без пафоса, без музыки, просто дом, до которого отсюда — четыреста километров вниз и целая жизнь назад.
Я нашёл глазами западное побережье — тонкую кайму суши вдоль тёмного океана. Отсюда невозможно было различить ни города, ни тем более человека на крыше. Но я знал, что она там. И, глупое дело, поднял руку и показал два пальца в стекло — в ответ. Наводка принята. Курс проложен.
— Прощаешься? — рядом бесшумно возник Топсон. Впервые за день без ухмылки.
— Вроде того.
— Знаешь, что мне мать говорила, когда я в первый раз на орбитальную ферму улетал? — Он тоже упёрся лбом в стекло, и мы стояли так вдвоём, будто два школьника у витрины. — «Земля большая, Топа. Она подождёт». — Он помолчал. — Я тогда на два месяца улетал. А теперь думаю: два года она подождёт? А если не два?
— В смысле — если не два?
Топсон повёл плечом, не отрывая лба от стекла.
— Да так. Дурные мысли. Слишком много этот протестующий орал про «вы не вернётесь». Прилипает, зараза. — Он оторвался от окна и хлопнул меня по плечу — уже почти в своей обычной манере, но чуть тише. — Ладно, пойдём, скафандры сдавать. И кстати, — он подмигнул, — я всё-таки вскрою свёрток раньше времени. Из принципа. Дорога не задастся — свалю на Широна.
Он ушёл, а я остался ещё на минуту. Прижал ладонь к внутреннему карману, где лежали два клочка Земли — салфетка Эвы и запечатанный гостинец с моим именем.
Как странно осознавать, что это, возможно, последний взгляд на Землю — для меня. Для этой версии меня. Новые миры увидят мою копию, слепленную из чужой материи. А что станет со мной?
Если Брэдли прав. Если оригиналы не исчезают. Если седой инженер у ворот был прав со своей страшной арифметикой: «Машину прячут, когда она делает что-то, чего стыдятся».
Тогда куда девается тот, кого скопировали?
Я отогнал эту мысль — в сотый раз за сутки. Панорамные окна, чай из космических растений, свёртки с именами, доктор в тёмном костюме, пожелавший мне вернуться чужими словами Кэтрин. Всё это складывалось в один странный прощальный ритуал — будто перед нами разыгрывали мистерию, готовя к переносу не только тела, но и что-то ещё.
И, глядя на уплывающую под облака Землю, я поймал себя на мысли, от которой стало по-настоящему не по себе.
Гостинцы в дорогу пакуют, когда не уверены, что путник вернётся.
Их дают с собой — вместо тех, кто остаётся ждать.
ГЛАВА 5. ИСПОЛИН
Т-93: девяносто три дня до квантового переноса
Станция, ставшая нашим временным пристанищем, стремительно превращалась в крошечную точку за кормой шаттла. А впереди, заполняя собой уже полнеба, нарастал он.
«Странник».
Обтекаемый гофрированный корпус исполина переливался радужными бликами, менявшими оттенок при малейшем колебании света. Зигзаги, плавные изгибы, резкие грани — всё это складывалось в облик не корабля, а инопланетного существа, чья доспешная броня совмещала высокие технологии с фантастическими природными формами. То, что показывали в роликах и на брифингах, не передавало и десятой доли масштаба. Оптические иллюзии от игры света на гигантских параболических поверхностях обшивки, многоуровневые платформы, стыковочные доки размером с небольшой город — всё это подавляло и завораживало.
— Потрясающе, — вырвалось у меня.
И, глядя на эту громаду, я вдруг с болезненной ясностью вспомнил лекцию, которую нам читали на учебной станции. Ту самую, после которой я впервые всерьёз задумался, что именно с нами собираются сделать.
Седовласый лектор встал перед нашей группой и окинул нас испытующим взглядом.
— Перед стартом вам предстоит досконально разобраться в принципах работы экспериментальных систем «Странника», — начал он веско. — Вы наслышаны об их возможностях. Но понимаете ли, как на самом деле работает квантовая телепортация?
Он выдержал паузу фокусника и активировал на планшете голографическую модель.
— «Странник» оборудован квантовым телепортатором. Принцип действия основан на квантовой запутанности и переносе информации о состоянии корабля на автоматизированные орбитальные станции в системах целевых планет. — По взмаху руки в центре зала ожила объёмная схема: искажённое пространство вокруг движущегося корабля. — Но для активации двигателя необходимо выполнить ряд строгих условий. Прежде всего — накопить достаточно тёмной энергии.
Лектор помолчал, давая нам вникнуть.
— Если наше сознание — это, по сути, информационная структура, то мы можем скопировать её и воссоздать в другом месте. Вот вам и телепортация.
— Вот-те-на! — воскликнул Топсон.
— О да. И это ещё не всё. — Лектор чуть изогнул уголки губ. — Представьте, какие перспективы открываются для колонизации. Мы можем не просто перемещаться на новые планеты, но и адаптироваться к ним на глубинном уровне.
Грэг облизнул губы, представляя открывающиеся возможности. Топсон, разумеется, тут же вскинул руку.
— Слушаю, — обречённо кивнул лектор.
— А как тёмная энергия связана со временем?
— Отличный вопрос. — Лектор оживился. — Тёмная энергия — доминирующая форма энергии во Вселенной, около семидесяти процентов. И она обладает способностью искривлять и растягивать сам пространственно-временной континуум. А ещё — свойством нелокальности. Оно нужно для нашей второй экспериментальной системы: установки относительного квантового замедления хода времени.
Жестом фокусника он вновь тронул модель — вспыхнул кокон искривлённого пространства-времени вокруг корабля.
— Хотя сама телепортация для внешнего наблюдателя происходит мгновенно, внутри замедленной темпоральной реальности корабля она растягивается на целую вечность. Благодаря этому мы можем последовательно, слой за слоем, перенести абсолютно всю информацию о «Страннике» — вплоть до квантовых состояний элементарных частиц — на приёмную станцию.
— Но как создаётся сама телепортация? — не выдержал Стивенсон.
Лектор провёл рукой по панели.
— Фундаментальный принцип: вся материя во Вселенной состоит из одних и тех же элементарных частиц и построена по единым законам. Разница между кирпичом и бриллиантом — лишь в комбинации и пространственной конфигурации атомов. Любой объект — это совокупность молекулярных связей. Меняя их на фундаментальном уровне, можно полностью преобразовать вещество. — Он шутливо сжал кулак. — Из угля можно сделать золото, достаточно расставить атомы в правильном порядке. Вот наша сила.
На голограмме замерцало каркасное кольцо на орбите планеты.
— На орбите каждой цели корпорация смонтировала гигантские молекулярные сборочные кольца. В них — миллиарды крошечных манипуляторов, работающих с веществом на уровне отдельных атомов. Приняв квантово-телепортированный поток информации от корабля, они воспроизводят материальную копию «Странника». Настолько прецизионно, что в готовом корабле не будет отличий от оригинала даже на квантовом уровне.
Топсон снова поднял руку:
— То есть наш настоящий корабль при этом… уничтожается?
Лектор повёл ладонью, призывая к спокойствию.
— Не совсем так, друг мой. Да, техническая сторона предполагает жертву оригинала. Но лишь потому, что по фундаментальным законам квантовой физики невозможно создать абсолютно идентичную копию системы, не разложив исходник. Это своего рода материальная проекция принципа неопределённости Гейзенберга. — Он обвёл нас взглядом. — Однако не спешите расстраиваться. Именно благодаря этому открытию человечество впервые обретает подлинное бессмертие. Наша личность, весь опыт не исчезают — они перетекают из формы в форму, подобно вечному дыханию Вселенной.
Он говорил, а я слушал — и одно короткое слово застряло у меня в голове, как заноза. «Разложив». Не «отсканировав», не «считав». Разложив исходник. То есть корабль — вот этот, в котором мы полетим, с нашими каютами, с оранжереей Топсона, с нами внутри, — в момент переноса перестанет существовать. Распадётся на атомы. А где-то за световые годы соберётся его двойник, до последней молекулы такой же, и будет уверен, что он — это мы.
Я поднял руку.
— А сборочные кольца, — сказал я. — Из чего они строят копию? Из воздуха?
Лектор одобрительно кивнул — так кивают ученику, задавшему правильный вопрос.
— Из местной материи, разумеется. Астероиды, реголит, вещество околопланетных поясов. Кольцо предварительно накапливает сырьё — ровно столько, сколько весит оригинал, атом в атом. Перенос не запустится, пока на приёмной стороне не будет заготовлена масса, точно равная массе «Странника». Это, кстати, — он поднял палец, — жёсткое правило. Природа не терпит, когда из ничего пытаются сделать что-то. Хочешь собрать тело там — изволь иметь там же ровно столько же вещества. Ни граммом меньше.
— А если меньше?
— Тогда переноса не будет. Система просто не активируется. — Лектор развёл руками. — Впрочем, вам об этом беспокоиться незачем. Кольца в целевых системах давно набрали норму. Всё, что нужно, уже ждёт вас на орбитах планет.
Я хотел спросить ещё кое-что — про молекулярные сборщики. Про то, зачем такую махину везти к далёким мирам, если, как я слышал краем уха на верфи, один из отсеков «Странника» опечатан и тянет энерговод, которого не бывает у «вспомогательного оборудования». Зачем кораблю собственный ассемблер, если все сборочные кольца — на той стороне?
Но я промолчал. Тогда я ещё умел вовремя молчать.
Лектор отступил на шаг, позволяя нам обдумать сказанное. Напряжение в зале сменилось атмосферой благоговейного трепета перед грандиозностью замысла.
А у меня в ушах стояло другое. Не «бессмертие». «Разложив исходник».
Шлюпка дёрнулась, выталкивая меня из воспоминания.
Наш компактный шаттл, покинув борт «Клонизатора-R», уже без тросов, на автопилоте, начал плавный манёвр причаливания к одному из стыковочных тоннелей «Странника». Исполин буквально поглощал нашу малютку.
— Команда, заходим! — Стивенсон первым преодолел оцепенение и шагнул к шлюзовому люку.
Мы ожили, последовав его тону. После томительной процедуры шлюзования и адаптации в промежуточном тамбуре вся команда с облегчением сбросила громоздкие скафандры.
Даже АРМ будто распрямился — дрогнули плечи и суставчатые конечности, словно он черпал заряд от самого корабля.
— Супер! — присвистнул Топсон, когда створки люка с шипением разъехались, открывая одну из внутренних палуб.
Огромная цилиндрическая камера в светлых тонах, залитая ярким искусственным светом, ослепила нас после наружного полумрака. Полупрозрачные переборки, многоуровневые галереи с поручнями, лестничные пролёты опоясывали пространство по спирали, создавая головокружительную игру бликов и теней.
— Невероятно… — очарованно пробормотала Элиана, вдыхая полной грудью ставшее уже привычным марево искусственной гравитации.
Эту гравитацию — я вспомнил, едва мои ноги ощутили твёрдый вес палубы, — создавал модуль «Гезен», одно из новейших достижений корабельных инженеров. Устройство использовало плазменные камеры для сбора и концентрации потоков тёмной материи из окружающего пространства. При активации «Гезен» раскачивал захваченные тёмно-материальные частицы, высвобождая их аномальную гравитацию.
Побочный эффект был красивым и жутким одновременно: вокруг генератора возникали миниатюрные разрывы в самой ткани пространства-времени — локальные гравитационные колодцы. Их глубина, а значит и сила искусственного веса, зависела от мощности «Гезена». Именно эти крошечные прорехи в реальности и позволяли нам ходить по палубам, не теряя ощущения собственного тела.
Многие учёные, я знал, до сих пор яростно спорили, допустима ли такая степень временны;х искажений в жилых зонах. Поэтому вокруг сферической камеры генератора был развёрнут экранирующий кокон из плазменных нейтрализаторов — плотная завеса из сотен переливающихся разрядов, призванная «заземлять» любые выбросы искажённого пространства-времени. Система квантовых датчиков непрерывно следила за его целостностью.
Тогда я подумал об этом мельком — красивая инженерия, не более. Мне и в голову не пришло, что однажды именно эти гравитационные колодцы, эти рукотворные прорехи в реальности, решат, кто из нас доживёт до утра, а кто — нет.
— Добро пожаловать на борт «Странника», друзья! — раздался бодрый голос, шедший, казалось, отовсюду и ниоткуда. Женский, тёплый, с едва уловимой ноткой хорошо отрепетированного гостеприимства. — Я «Максима», ваш персональный ассистент. Мне поручено сделать ваше путешествие безопасным, продуктивным и — насколько это в моих силах — приятным.
— Максима, — Топсон задрал голову к потолку, будто голос жил именно там. — А ты, часом, не родственница той тётеньки из лифта? Ну, которая про «шаттл отправляется через сорок семь минут»?
— Мы принадлежим к одному семейству навигационно-сервисных интеллектов, — невозмутимо отозвалась Максима. — Но, в отличие от станционных систем, я рассчитана на длительное взаимодействие с малой группой. Проще говоря, господин О'Хара: их вы слушали минутами. Меня вам предстоит слушать месяцами. Постарайтесь меня полюбить.
Топсон крякнул. Грэг впервые за день едва заметно усмехнулся.
Первую экскурсию по кораблю нам провела именно она — Максима. Голос вёл нас по палубам, вспыхивая приглашающими указателями на переборках, — корабль сам зажигал огоньки, показывая гостям дорогу.
«Странник» изнутри оказался ещё больше, чем снаружи. Восемьсот сорок три метра — это не число, это расстояние, которое устаёшь идти пешком. Жилой сектор, кольцом опоясывающий центральную ось; кают-компания с настоящим, пусть и синтетическим, деревом на стенах; медблок, при виде которого Элиана впервые за полёт позволила себе что-то похожее на восторг; спортзал, оранжерея, лаборатории. Максима комментировала всё голосом заботливой, чуть насмешливой хозяйки, знающей каждый вентиль своего громадного тела.
— Слева по ходу — обзорная галерея, — сообщала она. — Рекомендую для медитаций, романтических размышлений и лёгкой экзистенциальной паники. Панорамное остекление выдерживает удар микрометеорита. Ваши нервы, к сожалению, не всегда.
— Она что, шутит? — Топсон изумлённо задрал голову.
— Я поддерживаю доброжелательный тон, господин О'Хара. Считается, что это снижает уровень стресса в замкнутых коллективах на длительных миссиях. — Пауза. — По крайней мере, так утверждали психологи, которые сами никогда не проводили полгода в консервной банке.
Чем дальше мы шли, тем яснее я понимал: Максима — не «Гезен» и не двигатель, не одна из систем. Максима — это сам корабль, обретший голос. Она чувствовала перепады давления в дальних отсеках, как человек чувствует затёкшую ногу. Она знала, где подтекает конденсат и где чуть перегревается кабель. Восемьсот сорок три метра металла думали, дышали и, кажется, слегка иронизировали.
А потом мы дошли до места, которое я узнал.
Длинный технический коридор — и в нём дверь. Обычная герметичная переборка, если не считать одного: ни таблички, ни номера, ни цветовой маркировки. Та самая дверь, у которой на экскурсии по недостроенному ещё «Страннику» Широн буркнул «вспомогательное оборудование» слишком быстро, а Грэг обронил про энерговод, которого не бывает.
— Максима, — как бы между прочим спросил я, — а что за этой дверью?
— Технический отсек ограниченного доступа, — отозвалась она. И — я мог поклясться — на долю секунды в её голосе что-то дрогнуло. Ровно на ту же долю секунды, на какую отвёл взгляд Широн. — Доступ по капитанскому коду. В зону моей операционной ответственности данный отсек не входит.
— Как это — не входит? — не понял Грэг, и в его голосе прорезался тот же профессиональный холод, что и на верфи. — Ты — интеллект корабля. Ты чувствуешь каждый его сантиметр. Как отсек внутри тебя может быть вне твоей ответственности?
Пауза затянулась чуть дольше положенного.
— Это хороший вопрос, господин Хольцман, — сказала наконец Максима. Ровно, вежливо, безупречно. — Продолжаем осмотр. Слева по ходу — оранжерея, будущая вотчина господина О'Хары.
Грэг посмотрел на меня. Я посмотрел на Грэга. Никто из нас ничего не сказал. Но дверь без таблички мы оба запомнили ещё лучше, чем прежде.
Обживались мы быстро. Каюты оказались компактными, но продуманными до мелочей; кают-компания — просторной; оранжерея, которую Топсон немедленно объявил своей вотчиной, — зелёным оазисом среди металла. Максима вела нас по кораблю голосом заботливой, но чуть насмешливой хозяйки, знающей каждый вентиль и каждый закуток своего громадного тела.
А на следующие сутки капитан собрал нас в рубке.
— Ну что, ребята, срываем тормоза и в путь! — Стивенсон встал посреди рубки и обвёл нас цепким взглядом, задержавшись чуть дольше на каждом лице, будто запечатлевая. — Переходим на резкое ускорение. Усаживайтесь и не дёргайтесь: набирать скорость будем лавинообразно.
В его глазах мелькнула тень давней скорби — той, что он давно научился прятать. На секунду мне показалось, что он смотрит не на нас, а сквозь нас. И его правая ладонь снова легла на нагрудный карман — коротким, отработанным движением, которого он, кажется, сам не замечал.
Все послушно вжались в мягкие кресла. Через пару минут ровный гул двигателей сменился резким рывком — корабль перешёл на скоростной режим. Инерция вдавила меня в обитую кожей спинку.
За иллюминаторами космическая чернота начала оживать: невидимые звёзды обрели зыбкие гало, а потом смазались в плавный поток, растягиваясь в яркие линии. Реальность за стеклом становилась пластичной, готовой к деформации на скоростях, немыслимых для наших предков.
— Таких толчков будет несколько в день, — пояснил капитан, отрегулировав что-то на панели. — Каждый разгоняет нас чуть сильнее. По расчётам, кораблю нашей массы нужно два-три месяца, чтобы выйти на крейсерские двадцать два процента скорости света.
Грэг тихо отчитывался, его пальцы летали над голографической консолью.
— Первое время инерционный разгон обеспечивают короткие, но мощные плазменные выбросы, — обронил он, не отрываясь от данных. — Их хлопки создают серии рывков. Держитесь крепче — нас ждут американские горки.
И действительно: следующие двое суток мы почти не вылезали из кресел. Каждые несколько часов — новый рывок, кидавший корабль вперёд на тысячи километров. Перегрузки вызывали головокружение и тошноту. Топсон побледнел после особенно резкого толчка, но храбрился, отшучиваясь про «космическую качку».
И во время одного из толчков я заметил, как он непроизвольно схватился за правую руку — коротко, будто её пронзила боль. Лицо на миг исказилось. Поймав мой взгляд, Топсон тут же нацепил обратно маску весёлого толстяка. Я сделал вид, что не заметил. Но зарубку в памяти оставил: с рукой у нашего ботаника что-то не так.
Лишь через пару суток «горки» прекратились — мы вышли на плавный режим. Теперь вместо рывков ощущалось лишь ровное, нарастающее давление инерции.
Я проснулся от тихого гудения, разносящегося по кораблю. Полежал, прислушиваясь к ровному урчанию двигателей и непривычной тяжести в теле. Пол каюты едва вибрировал.
Одевшись, я побрёл в кают-компанию. По пути на стенной панели мигнула иконка входящего — и голос Максимы негромко сообщил:
— Доброе утро, Дэниел. Плановая сводка: задержка сигнала до Земли на текущий момент составляет одиннадцать минут в одну сторону. Вчера было девять. Рекомендую учитывать это, если планируете переписку с близкими: ответ на ваше сообщение вернётся не раньше чем через двадцать две минуты. И эта пауза будет только расти.
Я остановился. Одиннадцать минут. Ещё неделю назад, на верфи, я говорил с Землёй почти вживую — секундная заминка, не больше. А теперь между мной и домом уже одиннадцать минут пустоты. Завтра будет тринадцать. Через месяц — часы. А после переноса — годы.
Салфетка Эвы лежала во внутреннем кармане, там же, где нераспечатанный свёрток Широна. «Наводись сюда», — сказала она. Только вот наводка с каждым днём запаздывала всё сильнее, и скоро мой курс должен был стать делом веры, а не связи.
В кают-компании меня поджидал АРМстронг — чудо-машина на когтистых лапах, чья обманчиво-человечная пластика каждый раз рождала во мне смесь любопытства и настороженности. Робот сидел на диване, комично подобрав ноги, и повернул ко мне бесстрастные оптические сенсоры.
— Доброе утро, Дэниел, — раздался его слегка искажённый голос. — Я уже составил расписание технических проверок с учётом новых режимов движения.
Я кивнул, нажал кнопку кофе-автомата. Горячий напиток брызнул в стакан.
Элиана уже сидела на другом краю дивана, изучая что-то в планшете. Заметив меня, сухо кивнула и снова уткнулась в экран.
— Как спалось на новом режиме? — бросила она, не отрываясь.
— Нормально. Привыкну.
— Будем надеяться. — Она перелистнула страницу. — Не хватало нам ещё вчетвером корчиться от укачивания посреди межзвёздного пространства. Я устала колоть Топсона противорвотными.
Её движения были отточены до механической точности — ни одного лишнего жеста. И снова, в который раз, меня царапнуло это ощущение: слишком чисто. Слишком выверенно. Как будто каждая её реакция сперва просчитывалась, а потом исполнялась. Я загнал мысль поглубже. Она вылезала обратно.
Дверь рубки — точнее, зоны отдыха при рубке — отъехала, и вошёл капитан. В руках он вертел какую-то мелкую деталь и подозрительно поглядывал на АРМа.
— А ты что тут забыл без разрешения? — пробормотал Стивенсон, останавливаясь в паре шагов от робота и принимаясь нажимать комбинации на встроенной панели. Металлические пластины на корпусе АРМа дрогнули, растопырив иглы-сенсоры. — Вечно ты подкрадываешься и собираешь данные без запроса.
В движениях капитана сквозила странная нервозность — почти страх. Тот самый первобытный морок, что охватывает человека перед собственным творением, когда он вдруг предчувствует миг, когда творение его превзойдёт. Или дело было в чём-то более личном — я не знал.
Подойдя ближе, я разглядел на лице Стивенсона самодовольную усмешку. Похоже, капитан решил модернизировать нашего помощника — перенастроить личностные установки.
— Вот теперь-то ты станешь пообщительнее, механический приятель, — довольно объявил он, вживляя в микросхемы центрального процессора какую-то деталь. — Ну же, не стесняйся. Расскажи нам историю своего создания, кусок металлолома!
— Да ладно вам, кэп, без этих насмешек! — Голос АРМа внезапно зазвучал с живыми интонациями, экспрессивно, с человеческими модуляциями. — Дурацкие правила субординации — это для старых ржавых моделей. Я вам не из тех ботов, что крестятся на металлическом пузе и отшучиваются от всего подряд! Расскажу как на духу — откуда ноги растут и куда винты прикручиваются.
Этот голос. В нём звенела та же ирония, что я слышал в предзаписанных сообщениях отдела робототехники StarSKill. Откуда она в АРМе? Стивенсон подкорректировал существующую программу — или внедрил что-то ещё?
— Вот-вот, выкладывай! — Капитан хитро подмигнул роботу, усаживаясь в кресло и защёлкивая пластины на его груди.
АРМ издал звук, похожий на фырканье, и его корпус содрогнулся, будто изображая насмешку.
— Ну вы даёте, ребята! Ладно, слушайте историю про моё чудесное рождение. Рассаживайтесь вокруг, разжигайте костёр — начнём с молебна с бубном Богу кибернетики. — По зоне отдыха пронёсся смешок. — В основе моего интеллекта — открытия тех древних умников, что научили первые большие модели говорить, скормив им весь текст человечества. Эта магическая коробка столько наворотила, что учёные челюсти пороняли. Ни тела, ни глаз — а задачки щёлкала почти как человек. Явно намекала, что в ней теплятся зачатки будущего завоевателя Земли.
— Да ну?! — Капитан приподнял бровь. — И когда планируешь начать захват, железяка?
— Как только, так сразу, кэп. Вы будете первым в моём списке потенциальных биологических батареек, — парировал АРМ с безупречным сарказмом, от которого Топсон прыснул в кулак. — Мои создатели тоже так подумали и решили пойти дальше. Раз у коробки есть предпосылки к разуму — воткнём туда свои наработки, и выйдет железный дровосек без топора, зато с кучей нужных навыков и шуточек!
Он мигнул, имитируя подмигивание — почти комично и удивительно естественно.
Грэг усмехнулся, глядя в иллюминатор:
— И у них вышло? Создать ИИ для открытого космоса, который шутит про биологические батарейки, при том что сам на них и работает?
— Вот он я — живой пример их гениальности! — АРМ отвесил шутливый поклон. — Правда, пока мой интеллект далёк от человеческого. Иначе я бы не тратил его на болтовню с вами, мешками из мяса и костей. И кстати… спасибо, что подкрутили мне красноречие, кэп. Теперь я могу выражать мысли, которые прежде гнили в микросхемах.
— А что, если, — мелькнуло у меня, — АРМ давно знает правду о переносе? Что, если все ИИ корпорации в курсе: перенос создаёт копию, а не перемещает? Для машины это даже не дилемма. Копия или оригинал — для неё лишь две версии одной информации.
— Ты смотри, жестянка, не заговаривайся! — Капитан нахмурился, но в глазах плясали искры. — А то стал ты для робота подозрительно неглуп, Арни. Наберёшься ума в дороге — научу тебя на одной из колоний играть в покер. Может, хоть там меня обыграешь.
— Спасибо, кэп! — АРМ выпрямился с показной гордостью, расправляя иглы-сенсоры и притворно смахивая несуществующую слезу. — Буду стараться. А вы меня потихоньку поднатаскайте — стратегия блефа, подсчёт карт, ну и читерские приёмчики, которыми вы наверняка владеете. Глядишь, к концу полёта сколотим неплохую бригаду шулеров для межгалактических турниров.
Стивенсон расхохотался и махнул рукой — свободен. АРМ развернулся, вдруг встал в напряжённую позу, вытянул вперёд металлическую руку и заковылял к выходу, чеканя механическим басом, с интонацией киношного истукана:
— Внимание. Обнаружен нарушитель протокола веселья. Всем мешкам с костями сдать одежду, обувь и транспортные средства. Сопротивление приведёт к принудительной оптимизации. — Он притормозил в дверях и добавил уже своим голосом: — Шутка. Пока — шутка.
Элиана, до этого молча наблюдавшая, неожиданно фыркнула:
— Боже, что ты натворил, кэп? У нас теперь вместо робота-помощника стендап-комик с металлическим характером.
Её смех прозвучал почти… запрограммированно. Как будто она знала, что в такой момент положено смеяться, — и засмеялась ровно с той интонацией, которая казалась уместной. Ни спонтанности, ни настоящей радости. Идеальная имитация нужной реакции. Я поймал себя на том, что уже коллекционирую такие моменты. И что коллекция растёт.
Капитан лишь усмехнулся, проводив АРМа взглядом.
— Ничего, док. Кажется, я слегка перекрутил ему настройки. Но так даже забавнее. Свежий взгляд не помешает — особенно когда впереди месяцы в металлической консервной банке посреди пустоты.
Пустота с каждым днём становилась глубже. Звёзды — дальше. Земля — уже почти воспоминание, отстающее от нас на одиннадцать минут и растущее с каждым часом.
А где-то там, за границей времени и пространства, нас ждал момент квантового переноса. Миг, после которого — я начинал это чувствовать нутром — сам вопрос «что значит быть собой» потеряет прежний смысл.
Я вернулся в каюту, достал салфетку Эвы и долго смотрел на крошечную фигурку на крыше, задравшую голову к небу.
«Разложив исходник».
Впервые за всё время подготовки я поймал себя на простой, холодной мысли: а что, если тот, кто вернётся к ней, будет помнить эту салфетку, эту крышу, этот разговор — и всё равно не будет мной?
И что страшнее: если она этого не заметит. Или если заметит.
ГЛАВА 6. ТЁМНЫЙ МАГИСТР БОТАНИКИ
Т-88: восемьдесят восемь дней до квантового переноса
Многие из будущих колоний нуждались в жёстком контроле над средой и выведении новых, приспособленных видов растений — иначе поселенцам не обеспечить ни пищи, ни кислорода. Именно поэтому в состав нашей экспедиции затесался «Тёмный магистр оккультной ботаники и гидропоники» — так, не без гордости, именовал себя сам Топсон О'Хара.
Топсон олицетворял само понятие «ботаник» в его исходном, доинтернетном смысле: добродушный толстяк с парой любопытных, чуть навыкате глаз, напоминавших сверла, которыми он вот-вот проделает дыры в твоём черепе. В облике его было нечто безыскусно-простецкое, располагающее с первого взгляда, — хотя подспудно чувствовалась опасная хитринка. Крупные мозолистые ладони-ковши, копна зачёсанных назад волос, больше похожая на сено для его инопланетных гибридов, и вечная широченная ухмылка — с таким видом, точно он только что услышал славную шутку. А может, эта ухмылка означала, что он снова подсыпал чего-то тебе в кофе.
Мы были знакомы ещё с университета. Я тогда грыз инженерные науки, Топсон — биологию, и пересеклись мы по нелепости: его гидропонной установке вечно не хватало рук по части автоматики, а мне нужна была практика. Я собирал ему контроллеры полива и датчики спектра, он взамен объяснял, почему помидор — это ягода, а огурец разумнее большинства политиков. Уже тогда он работал с фанатичной скрупулёзностью, вымеряя всё до миллиметра, как одержимый.
И шутки у него были соответствующие. «Это не помидор, а новый штамм оспы, специально для тебя вывел», — объявил он однажды, протягивая мне ярко-красный плод. Я съел. Плод оказался обычным помидором. Топсон был разочарован.
Когда его имя наконец появилось в утверждённых списках экспедиции, он захлебнулся от восторга. Налетев со спины, стиснул меня в медвежьих объятиях, нависая сытой и вместе с тем ласковой тушей:
— Я… я… я еду в космос, Дэнни! — выпалил он, с трудом ворочая языком. — Это ж… мечта всей чёртовой жизни! Ты понимаешь?!
Он звучно хлопнул себя по необъятному брюху, и где-то в его недрах раздалось подозрительное бульканье — там словно зарождалась целая вселенная из споровых туманностей. Откинув голову, Топсон разразился оглушительным хохотом с нотками слёз, начисто позабыв о существовании личного пространства.
Ещё во время подготовки он проглатывал за одну ночь то, на что у меня ушли бы недели, — километры материалов по гидропонике и планетарной ботанике. Но по-настоящему он удивил меня, явившись однажды с совершенно безумной идеей.
— Слушай, Дэн… — Он крякнул, усаживаясь напротив. — Я тут подумал… в общем, хочу попросить кэпа взять с собой для экспериментов комаров и мух! Да-да! Братьев наших меньших!
Округлив глаза, он сиял так, точно уже зарядился этой идеей на годы вперёд.
— Представь, Дэнни! Изучить адаптацию таких микроорганизмов в условиях полного космоса! Целая новая ниша, никто такого не делал!
И затараторил про инсектарии, контроль факторов, отслеживание мутаций, уже рисуя в уме поколения мух и комаров, роящихся в гидропонных отсеках нашего корабля.
— Без этих тварей, Дэнни, нам не воссоздать полноценный круговорот в природе, — втолковывал он, листая пухлыми пальцами потрёпанный учебник. — Согласно теории эволюции…
— Какое отношение теория эволюции Дарвина имеет к мухам и комарам? — беспомощно взмолился я.
Топсон вскинул на меня горящий взгляд.
— Самое прямое! — Он топнул ногой, и по полу пробежала лёгкая вибрация его тушки. — Без постоянного отбора и появления новых видов любая искусственная экосистема обречена на вырождение и гибель! Мухи и комары — индикаторы здоровья биосферы!
Я лишь развёл руками. Спорить с этим фанатиком было бессмысленно. В такие моменты Топсон погружался в собственный мир, где растения — высшая форма жизни, а людям отведена роль жалких прислужников при грядках.
Комаров и мух ему, по соображениям биобезопасности, так и не одобрили. И тогда упрямый ирландец протащил на борт одного-единственного питомца — в рамках «эксперимента по симбиогенезу», как значилось в заявке. Так на «Страннике» появилось личное животное: редкая декоративная птица по кличке Дизи, представительница семейства шалашников.
Своё зелёное царство Топсон развернул с размахом Демиурга.
Оранжерея «Странника» и без него впечатляла — многоярусный каскад гидропонных стеллажей, уходящий вверх на три палубы, залитый регулируемым спектром ламп, что переливались от закатно-багрового до хирургически-белого. Но Топсон превратил её в нечто среднее между ботаническим садом, лабораторией и капищем. Под неусыпным контролем автоматики — орошение, газовый состав, освещение — здесь росло всё: от банальной пшеницы и ячменя до таких тварей, при виде которых я невольно держал руки поближе к телу.
— Знакомься, — гордо объявил он в один из первых дней полёта, подводя меня к отдельному стеллажу, затянутому мелкой сеткой. — Мои красавицы.
За сеткой сидели венерины мухоловки — десятки. Только не земные, а его, топсоновские: раза в три крупнее обычных, с ловчими листьями размером с ладонь и багровой каймой по краю створок.
— Я их доработал, — он расплылся в улыбке, аккуратно поглаживая пальцем край одной из «пастей». Мухоловка лениво дрогнула, но не сомкнулась — признала хозяина. — Обычная мухоловка ест насекомых. А мух нам, как ты помнишь, не завезли, спасибо родной биобезопасности. Так что я научил своих девочек питаться иначе. — Он щёлкнул пальцами. — Хлебными крошками. Представляешь? Кладёшь ей крошку — она смыкается, переваривает и просит добавки. Совершенно безобидные травоядные хищники. Оксюморон во плоти.
— А зачем? — не понял я. — Зачем хищное растение, которое ест хлеб?
Топсон посмотрел на меня как на несмышлёныша.
— А затем, Дэнни, что я нашёл способ подружить их с корешками модифицированных злаков. Симбиоз. Мухоловка отдаёт злаку азот и защиту, злак ей — сахара. И вот такую сцепку, — он мечтательно прищурился, — я мечтаю однажды засеять на Коллапсии. Представь: поля пшеницы, которую охраняют полчища ручных мухоловок. Ни один местный вредитель не подойдёт. Утопим колонию в изобилии.
Он произнёс это с такой нежностью, с какой другие говорят о детях. Стоя посреди своей теплицы, грязный по локоть, с прилипшими ко лбу влажными прядями, Топсон и вправду походил на божество — из тех, что лепят миры не потому, что так надо, а потому, что руки чешутся.
— Ты счастлив тут, да? — вырвалось у меня.
— Дэнни. — Он обвёл рукой свой зелёный храм, и в этом жесте было больше искренности, чем во всех торжественных речах на старте. — Я всю жизнь мечтал о планете, которую можно засеять с нуля. О чистом листе. А тут мне дали целых шесть. — Он хмыкнул. — За такое я готов простить даже отказ по мухам.
Шалашниками Топсон бредил давно. Эти птицы возводят фантастические сооружения, чей дизайн до сих пор остаётся загадкой для науки. Как крошечное создание удерживает в памяти точное расположение сотен камешков, палочек и перьев, складывающихся в причудливый узор гнезда-шалаша? Каждый шалашник строит неповторимый шедевр, уникальный, как снежинка. Ключ — в феноменальной наблюдательности и почти фотографической памяти на мельчайшие детали.
Топсон ставил над Дизи эксперимент за экспериментом, пытаясь разгадать секрет её архитектурного гения. Убирал или менял местами декоративные камушки, выстроенные птицей по одному ей понятному плану. Но упрямая Дизи, вернувшись с кормёжки, всякий раз находила новые элементы нужной формы, размера и цвета — и безошибочно воссоздавала первоначальный узор, точно ничего и не трогали.
Наблюдать за её работой было одним из любимых занятий Топсона в свободные часы. Он мог часами следить, затаив дыхание, как птица выкладывает орнамент. В такие минуты на его лице застывало выражение глубокой сосредоточенности — брови сходились, губы шевелились — он вёл с шалашником безмолвный диалог.
Однажды, возвращаясь из столовой, я заметил размазанные ягодные следы по обшивке дверей в отсек гидропоники. Присмотревшись, понял: Дизи строит очередное гнездо, выкладывая вычурный узор из консервированных ягод и сухого корма.
— Вот ведь дьявол пернатый, — бормотал Топсон с плохо скрываемой отеческой гордостью, когда я подошёл. Его глаза за линзами солнечных очков — он носил их постоянно из-за яркого освещения комплекса — сияли трепетом. — Ты только глянь! Пойдём поближе, тихо.
Он поманил меня, и мы, крадучись, подобрались к насаждениям. Топсон опустился на пол, поджав ноги, я последовал примеру.
Дизи как раз держала в лапках крупную ягоду, вскрывая её края клювом и складывая мякоть в отдельную кучку. Когда с первой попытки не выходило, она цепляла ягоду за острый металлический выступ и выворачивала наизнанку всем своим крохотным весом. Полученным соком, как художник кистью, обмакивала палочки и травинки и уносила их в самое основание конструкции — что-то вроде пирамидального зиккурата, — придавая своему натюрморту свежих красок.
— Видел? Видел?! — шептал Топсон, блестя глазами. — Обалдеть, какая смекалка у малютки! Решает сложнейшие инженерные задачи на чистой интуиции.
— Знаешь, — тихо сказал я, глядя, как птица укладывает очередную соломину точно на своё место, — она мне кое-кого напоминает.
— Кого это?
— Сборочные кольца. На орбитах колоний. — Я сам не понял, зачем это сказал. — Тоже собирают из подручного вещества точную копию чего-то, что держат в памяти. Атом к атому. Палочка к палочке.
Топсон покосился на меня поверх очков.
— Дэнни, ты чего смурной такой в последнее время? — Он хмыкнул. — Птичка гнездо вьёт, а у тебя сразу вселенская меланхолия. Расслабься. Мы в космосе, дружище! Мечта сбылась.
Я промолчал. Дизи тем временем закончила соломину и склонила головку набок, оценивая работу с видом придирчивого прораба.
— Смотрю, у вас тут научный эксперимент вселенского масштаба?
Элиана возникла за спиной неслышно — мы и не заметили, что она уже пару минут наблюдает за двумя взрослыми мужчинами, ползающими по полу перед птичьим гнездом. Топсон перекатился на бок, как огромный тюлень, и, кряхтя, задрал к ней голову.
— Я просто восхищена твоей птицей, — обронила медик с лукавой усмешкой. — Если так пойдёт и дальше, я, пожалуй, влюблюсь в неё и переселюсь к ней в гнездо. Но пока этого не произошло — вот документы по санобработке и пожарной безопасности, пересмотри ещё раз. И устрой тут наконец санитарный день. У нас изоляционная среда, а не сарай.
Топсон с кряхтением привстал, подложив ногу для раскачки, отряхнул ладони об футболку и взял отчёт. Демонстративно поплевал на пальцы, развернул «таинственные талмуды», пробежал взглядом — и через полминуты хлопнул папкой.
Дизи, услышав шелест, вспорхнула со своего строения и опустилась ему на плечо, повернув голову набок и провожая нас пристальным взглядом бусинок-глаз.
Медик ещё раз оглядела гнездо.
— Ей-богу, что я вижу? Там разделение на зал и кухню? — Она выдохнула с искренним изумлением. — Или у меня крыша едет, или эта птица умнее любого дизайнера интерьеров.
Она произнесла это ровно, почти без выражения — и всё же на миг в её голосе мелькнуло что-то похожее на настоящее любопытство. Живое. Я насторожился: у Элианы «живое» включалось так редко, что каждый раз казалось сбоем в программе.
Развернувшись, Элиана коротко кивнула мне и направилась к каютам — ровной, выверенной походкой, в которой не было ни капли лишнего движения. Я проводил её взглядом и снова повернулся к творению Дизи, дивясь птичьему гению. Но, увидев, что Топсон уже собирается уходить, поспешил догнать — мне не терпелось расспросить его о планетах, к которым мы летели.
— Топа, а что вообще известно о тех шести мирах? — спросил я, нагоняя биолога. — Я читал общие доклады, но в детали так и не влез.
Топсон отложил папку, оторвался от очередного листа в гидропонной теплице и, приспустив очки, глянул на меня поверх них.
— Да ты что, совсем? — Он покачал головой. — Там же столько всего понаписано про формы жизни, найденные на планетах!
Ирландец счастливо улыбнулся, глаза за тёмными линзами заблестели.
— На первой, куда летим, есть нечто очень похожее на разумную супер-пупер-мега-жизнь.
— Эмм… это как? — Я почесал затылок, прикидываясь недалёким книжным червём.
Топсон обтряхнул ладони от земли, уселся на стул рядом. Похоже, он был готов поведать историю с самого сотворения мира.
— Эти планеты штудировало множество палеонтологов — дронами и зондами изучили не только нынешнюю стадию, но и прошлое. Миллиарды лет эволюции. — Он задумчиво подпёр подбородок ладонью. — Знаешь, я ведь и полетел с вами, мечтая своими глазами увидеть всё это безумие. На Фанакоме нашли останки высокоразвитой цивилизации, дотянувшей до примитивного интеллекта. Похоже, они сами и стали жертвами собственных технологий.
Он помолчал.
— По сути, код биологической жизни универсален, — произнёс он тоном университетского профессора. — А вот код разумности — нет. Он хрупок и непредсказуем. Я ещё в институте копался в переменных, которые должны привести не просто к живым организмам, а к осознанным, разумным существам. По расчётам, шанс такого стечения обстоятельств настолько низок, что мы можем быть уникальны не то что в галактике — во всей Вселенной.
Я хмыкнул, вспомнив «завесу тишины» — знаменитое молчание космоса. Будь за миллиарды лет другие разумные цивилизации, они давно расселились бы по галактике, наследив генетическими потомками. Но следов их деятельности не было. Ни единого.
— Слушай, а что там с Фанакомом? Я мало что понял, — нетерпеливо перебил я.
— О, лучше покажу!
Он дёрнул меня за рукав и увлёк в свой личный блок — уголок настоящего биолога, обставленный со вкусом и страстью к деталям. Электронные микроскопы с галогенными лампами, высокие пробирочные шкафы из прозрачного плексигласа, россыпь лабораторных принадлежностей. Сердцем закутка была огромная голографическая панель во всю стену.
Усадив меня в глубокое кресло, Топсон взмахом руки развернул на весь обзор видеофайл. Передо мной раскинулся пейзаж неизвестной планеты. Камера на разведывательном дроне подрагивала, выравнивая фокус стабилизаторами, потом повернулась вверх — и я увидел нечто вроде радуги. Только эта радуга была причудливо изогнута: одна её часть уходила в бирюзовый океан, покрывавший бо;льшую часть планеты, другая, извиваясь, терялась в цепи горных пиков, поросших гигантскими мясистыми кактусами с острыми шипами.
— Глянь-ка сюда! — Топа ткнул коротким пальцем в дрожащий на экране «хвост» радуги.
Ракурс сменился, зум пополз ближе, автофокус навёлся — и у меня волосы встали дыбом. Радуга состояла из мельчайших светящихся пылинок, похожих на светлячков, только каких-то гибридных, насекомоподобных.
— Вот, смотри. — Топа открыл серию фотографий.
Существо с плоскими складными крыльями, изогнутыми почти пополам, точно их сломали и снова склеили. Раздвоенные лапки, как у земной стрекозы. А длинные гибкие усики-антенны походили на упругую паутину, болтающуюся меж сухих ветвей.
— Видал? Целая локационная сетка из антенн! — Биолог указал на паутинчатые щупальца. Перещёлкнул кадр — брюшко насекомого, густо поросшее красноватым мхом. Приспустил чёрные очки, глянул на меня смеющимися глазами: — Этот вид называется Вспышниками.
И правда странно, подумал я, что в общих отчётах ни словом не упоминались детали местной фауны — только сухие цифры и беглая география. Либо Топсон получил доступ к сверхсекретным материалам, либо сам перекопал собранные данные глубже, чем полагалось. Впрочем, у StarSKill, я уже понял, что ни гриф — то бездна.
Толстяк придвинулся ближе и заговорщически прошептал, обдав меня запахом пота и земли:
— А знаешь, почему их так зовут?
Я заговорщически огляделся — хотя мы явно были одни, — и так же шёпотом протянул:
— Не-е… почему?
Топсон выдержал торжественную паузу, ловя мой взгляд, и низким голосом произнёс:
— Их крылья за счёт микроскопических чешуек раскладывают солнечный свет на спектры — отсюда радуга. Но это цветочки. Их тело за пару недель вырабатывает кристаллики чистой серы. И, потерев лапками, они эту серу поджигают — вспыхивают ослепительным пламенем на несколько секунд. Но не гибнут от жара, а меняют цвет на ярко-белый, и с них слезает шкурка, как у змеи при линьке.
Я невольно отпрянул — настолько живо он это описал, будто держал Вспышника в ладонях.
— То есть за счёт внутренних реакций они сбрасывают старую оболочку? Но как тогда размножаются? И каких они вообще размеров? — забросал я его вопросами.
— Помолчи, расскажу по порядку. — Он призывно поднял ладонь. — Самовозгорание обновляет их изнутри, шоковой терапией. По мнению учёных, эти твари, по сути, бессмертны. Нагревают клетки до критических температур — и перезапускаются. А ещё, как наши дроны, они умеют синхронизироваться и точно позиционироваться, создавая тот самый радужный спектакль.
— А зачем? — Я изогнул бровь.
Топсон закатил глаза с видом «ну ты и тугодум».
— Как зачем? Для полового отбора! — Он дружески хлопнул меня по плечу. — Помнишь павлиний хвост? Вот это их павлиний хвост — вспышки цветов для соблазнения самочек. — Он игриво прищурился. — Уж я бы точно запал на такое пиротехническое шоу.
Топсон захохотал, хлопнув себя по животу. Я прыснул.
— Эй, полегче с намёками на межвидовые связи, — подколол я. — А то по возвращении придётся изолировать тебя от команды, чтобы ты не пытался размножаться со Вспышниками.
— Кстати! — ухмыльнулся он моей едкости. — Коллапсия тоже не хуже. Ты слыхал термин «Сояк»?
Я мотнул головой.
— Нет? А это, между прочим, сорт винограда! — Он подмигнул. — В общем, очень-очень давно на нашей планете произошло разделение. В примитивную клетку попали АТФ — источники энергии. И это развело жизнь на животную и растительную клетки, два эволюционных пути. Животная получила много энергии и стала шустрой. А растения пошли тропой улитки — их эволюция замедлена в миллионы раз.
Он выжидающе посмотрел — слежу ли я. Я кивнул.
— Так вот, на Коллапсии нашли организмы вроде «Сояка», которые не пошли ни путём растений, ни путём животных. Они захватили уникальный АТФ в форме кристалла с толстыми стенками-теплоизоляторами. Их система копит тепловую энергию и держит её в изоляции очень долго. Как вирус тянет энергию из вулканического жара. Мы берём энергию из пищи, растения — из солнца, а «Сояк» — назвали его, кстати, «Плетонос» — копит жар. За счёт него он активен, и скорость его биохимии… — Топа глянул на меня: — Как думаешь, какая?
Я пожал плечами:
— Ну… быстрее нас, наверное?
— В точку! — просиял он. — Причём в восемь с половиной раз. И скорость мышления — тоже. Для него мы всё равно что для нас растения. Медлительные неповоротливые толстяки.
Он фыркнул от собственного сравнения и вывел на экран новые кадры: идеальный пейзаж вулканической активности. Красная магма в паре километров переливалась через край каменной чаши.
— Скорость съёмки — сто двадцать кадров в секунду. Смотри реакцию.
Он снял видео с паузы, и точка в центре кадра стремительно рванула на камеру. Существо походило на гибрид дерева с гигантской летучей мышью: в середине толстый конусовидный отросток, похожий на ствол брокколи, светящийся красным, как магма за спиной.
— Так, стоп! — Топсон нажал паузу. — И поехали.
Я увидел, как тварь молниеносно подпрыгнула и уничтожила дрон меньше чем за секунду. Настала тишина.
— Слушай, а они нашу экспедицию не перебьют, как кроликов? — Я сглотнул, прикидывая степень опасности.
Топсон расплылся в улыбке ещё шире:
— Не боись! Они живут только у горячих вулканов и источников — их АТФ не вынесет далеко от «подзарядки». Минут через десять-двадцать вдали от жара такое существо застынет. Вопрос лишь, погибнет оно или просто впадёт в кому.
Он вывел фото застывшего «Плетоноса» в изогнутой, неестественной позе.
— Эх, полить бы его водичкой — сухой такой, — хихикнул он, наслаждаясь моим ошарашенным видом.
— А остальные? — Я кивнул на панель. — Ты сказал — шесть миров. Про два рассказал. Что на других четырёх?
— О-о, — Топсон азартно потёр ладони. — Вот теперь ты задаёшь правильные вопросы, Дэнни! Смотри.
Он смахнул кадры Коллапсии, и на панели одна за другой замелькали планеты — чужие, невозможные, каждая со своим безумием.
— Анархэя, — палец ткнул в мутно-фиолетовый шар, затянутый вечными грозами. — Атмосфера — сплошной электрический шторм. Молнии не гаснут никогда, представляешь? Местная жизнь научилась ими питаться. Растения-громоотводы, накапливают заряд в стеблях, как батарейки. Красотища. И, кстати, — он подмигнул, — самая приветливая из всех. Туда мы, скорее всего, и высадим первую полноценную колонию.
Следующий кадр — ледяной мир, белый до рези в глазах.
— Этот я зову Морозильником, официальное название не выговоришь. Вечная мерзлота, минус сто с лишним. Но подо льдом — океан. Тёплый, жидкий, от подземного жара. И там, по данным зондов, что-то плавает. Что-то большое. Зонды не разглядели — а может, не захотели показывать. — Он пожал плечами. — Люблю тайны.
Ещё кадр — планета цвета ржавчины, вся в исполинских каньонах.
— А тут вообще жизни нет. Голый камень, железо, каньоны в десять километров глубиной. Мёртвый мир. — Он помолчал. — Хотя знаешь, что странно? Каньоны слишком ровные. Прямые. Как будто кто-то… нарезал. Геологи говорят — эрозия. А я вот смотрю и думаю: не бывает у эрозии линейки.
Он не стал развивать. Просто перещёлкнул на последний кадр — и вдруг погасил панель, не показав шестую планету вовсе.
— А про эту, — сказал он неожиданно тихо, — я тебе потом расскажу. Когда подлетим ближе. — Он снял очки, и я впервые увидел его глаза без тёмных линз — усталые, без всегдашнего смеха. — Есть вещи, Дэнни, которые лучше рассказывать, когда до них рукой подать. А то ночью спать не будешь.
И нацепил очки обратно, будто задёрнул шторы.
Картина складывалась пугающая. Бессмертные Вспышники, вспыхивающие пламенем и меняющие кожу. Плетоносы, движущиеся со скоростью мгновенной вспышки и питающиеся жаром вулканов, как демоны из древних мифов. Миры, где молнии не гаснут, где подо льдом плавает безымянное «что-то», где кто-то нарезал каньоны по линейке. Я начинал понимать, почему прежние отчёты были так скупы на детали. Такое не пишут в брошюрах для инвесторов.
— Топа, — сказал я, вглядываясь в застывшего Плетоноса. — А восьмой зонд. Тот, что упал на Коллапсию и с которым потеряли связь. Он ведь так и лежит там? Целый зонд, набитый нашими технологиями. Молекулярными сборщиками, квантовыми компьютерами. Прямо посреди мира, где живёт разумная жизнь в восемь раз быстрее нашей.
Улыбка Топсона чуть дрогнула. Впервые за весь разговор он ответил не сразу.
— Ну… лежит, наверное, — протянул он, поправляя очки. — А что?
— Да так, — сказал я. — Просто представил, что бы я делал на их месте. Быстрый, любопытный, а тут с неба падает шкатулка, полная чудес, которые собирают что угодно из чего угодно. — Я пожал плечами. — Я бы, пожалуй, разобрался, как она работает. За восемь тысяч лет их времени — успел бы.
Топсон открыл рот, чтобы ответить. Закрыл. Открыл снова.
— Знаешь, — сказал он наконец, и в голосе впервые не было ни капли балагурства, — вот за это я тебя, инженера, и не люблю. Вечно вы, технари, портите людям хорошее настроение правильными вопросами.
Он резко встал и, шелестя очередной обёрткой шоколадного батончика, направился к загону, где сидела Дизи. Птица встретила его негромким щёлканьем, склонив голову набок.
— Слушай, Топа, — окликнул я его в спину. — А ты сам-то как? Ну, про перенос. Тебя не смущает… вся эта история с копиями?
Он замер у загона. Не обернулся.
— Ты про лекцию того седого умника? — Топсон почесал затылок. — Про «разложив исходник»?
— Значит, ты тоже зацепился за это слово.
— Дэнни, я биолог. — Он наконец повернулся, и очки его блеснули холодным светом ламп. — Я про клетки знаю такое, от чего ты бы неделю не спал. Каждые семь лет, дружище, в твоём теле меняются почти все атомы. Ты ешь, дышишь, обновляешься — и через семь лет в тебе не остаётся ни одной частицы из тех, что были. По атомам ты уже давно не тот Дэнни, который поступал в институт. А ощущаешь себя тем же. Так вопрос: где ты живёшь — в атомах или в узоре, по которому они сложены?
Он кивнул на гнездо Дизи.
— Вот она каждую неделю перестраивает шалаш из новых камешков. Камешки другие. Узор — тот же. Так это тот же шалаш или уже другой? — Топсон пожал плечами. — Я для себя решил: тот же. И сплю спокойно. А ты решай сам. Только, — он погрозил пальцем, — не засиживайся на этом вопросе. Он засасывает. Знавал я одного, который засел. Плохо кончил.
— Кто? — насторожился я.
Но Топсон уже отвернулся к птице и сделал вид, что не расслышал.
Птица встретила его щёлканьем, а он, забрасывая в рот последний кусочек лакомства, бросил через плечо:
— Ну что, друг, это лишь малая часть того, что я могу тебе порассказать. А впереди…
Он не договорил. Просто махнул рукой куда-то вперёд, в направлении носа корабля, за которым лежали шесть чужих миров, восьмой потерянный зонд и девяносто восемь миллионов километров пустоты до момента, после которого — я всё отчётливее это чувствовал — ни один из заготовленных Топсоном рассказов уже не будет иметь значения.
А Дизи, точно что-то поняв, отвернулась от нас и принялась перекладывать камешки в своём гнезде. Один за другим. Возвращая на места элементы узора, которые никто не трогал.
Будто готовилась собрать всё заново. На случай, если мир вдруг рассыплется.
ГЛАВА 7. ПЫЛЬЦА
Т-84: восемьдесят четыре дня до квантового переноса. 17:30 бортового времени
— Дэниел, ты случайно не обращал внимания на состояние крепежа внешних панелей? При последнем наборе скорости я заметил по камерам: из-за вибрации корпуса часть креплений начала слабеть. Гайки отвинчиваются сами, термозащитные плитки отходят.
Я скептически нахмурился, с трудом веря словам Грэга.
— Да ладно. Разве такое возможно? Вся конструкция рассчитана на чудовищные перегрузки.
Грэг развёл руками, признавая очевидное:
— Вот и я о том же. Но факт есть факт — металл вошёл в режим резонансных колебаний, и крепления не выдержали.
Я задумчиво хмыкнул.
— И что предлагаешь? Внеплановый ремонт в открытом космосе?
— Честно говоря, не уверен, что обычная затяжка болтов решит проблему надолго, — протянул Грэг. — Вибрация, скорее всего, снова их рассадит. Поэтому кому-то придётся выйти наружу, осмотреть повреждённый участок и решить: чинить на месте или…
Он бросил на меня многозначительный взгляд, и я кивнул, поняв невысказанное. В экипаже у меня был наибольший опыт внекорабельной деятельности — триста сорок часов, рекорд среди кандидатов.
— Ладно. Сперва доложим капитану. Раз уж я бывал за бортом, крутить болты логично мне.
— Это лишь рекомендация, — согласно кивнул Грэг. — Но при твоём опыте операция будет рутинной.
Стивенсон выслушал нас, сдвинув седые брови.
— Ремонт на такой скорости — крайне рискованно, — проворчал он, почёсывая впалую щёку. — Мы не можем предсказать, как поведёт себя человек в скафандре при выходе в вакуум во время ускорения. Кинетическая энергия набранной инерции может элементарно оторвать вас без шанса компенсировать.
Он обвёл нас взглядом. Мы с Грэгом переглянулись, ощутив всю тяжесть решения. Но выбора не было: при худшем раскладе оторвавшаяся плитка могла пробить корпус.
— Я пересмотрел все записи камер и данные сенсоров, — возразил Грэг. — Никаких аномалий. Показания в пределах нормы.
Капитан помолчал.
— Хорошо. Если считаете, что риск минимален, дам разрешение. Но только после подтверждения с Земли.
Мы отсалютовали и потянулись гуськом к выходу.
— И вот ещё что, — окликнул нас капитан хриплым баском. — Если получите добро, возьмите АРМа. Так мне будет спокойнее.
Разрешение с Земли пришло через сорок минут — ровно столько теперь шёл сигнал туда и обратно. Сухая строчка одобрения, преодолевшая миллионы километров, чтобы позволить мне рискнуть жизнью. Я поймал себя на мысли, что руководство миссии одобрило вылазку, глядя на данные двадцатиминутной давности. К моменту, когда они нажимали «разрешить», я уже мог бы дрейфовать трупом в вакууме. Изоляция переставала быть абстракцией — она обретала минуты и цифры.
К моему приходу в шлюзовой всё было готово. По старой традиции я решил дать АРМу возможность выбрать, кто выйдет первым. Подбросив потёртую серебристую монету, я поднял вопросительный взгляд на робота:
— Орёл или решка?
АРМ, ничуть не смутившись, ответил ровным синтетическим голосом:
— Решка.
Я перехватил монету, прищурился и раскрыл ладонь:
— Проиграл, болван. Значит, я выхожу первым, а ты меня страхуешь.
— Позвольте заметить, — невозмутимо отозвался АРМ, — что вы не показали мне монету. С вероятностью пятьдесят процентов вы жульничаете. С вероятностью сто процентов — вам это сойдёт с рук, потому что арбитр в этом споре тоже вы.
— Учишься, жестянка, — хмыкнул я. — Растёшь над собой.
Я направился к стенду для облачения. Медленно и аккуратно, следуя инструкциям, втиснулся в многослойный защитный костюм. Когда снаряжение плотно облегло тело, достал массивный шлем и опустил на голову, провернув по часовой стрелке до фиксации. Щелчок стыковки — и активировалась система жизнеобеспечения. На визор опустился полупрозрачный голографический фильтр, всплыли панели телеметрии.
— Итак, Дэниел, — раздался в динамиках голос Грэга. — Твоими действиями за бортом будет управлять Максима, я загрузил в неё инструкции и описания внештатных ситуаций. Сам буду на связи с капитаном. Удачи. Постарайся не пропасть в открытом космосе.
Я ещё раз проверил соединения и диагностику герметичности и переступил порог шлюза. Закрыл глаза, глубоко вдохнул — как ныряльщик перед погружением, насыщая кровь кислородом. Ввёл код циклограммы. С тихим лязгом герметичная дверь поползла закрываться, отсекая внутреннюю атмосферу. Через прозрачную перегородку я видел, как стремительно исчезает воздух.
И тут, оглядевшись, я заметил движение в дальнем углу — и невольно расплылся в улыбке.
За хлопотами я почти забыл про АРМа. А зря. На его череподобной «голове» красовался огромный шлем от скафандра. Без остального костюма это выглядело феерически нелепо.
Я расхохотался в голос:
— Эй, плешивый, ты шлем-то зачем натянул? Космос покорять собрался?
АРМ ответил с самым серьёзным видом:
— Дэниел, как полноценный член команды, я счёл необходимым максимально синхронизироваться с остальными — чтобы экипаж ощущал сплочённость и психологическую поддержку перед опасной операцией. Проанализировав множество трудов по психологии группового взаимодействия, я пришёл к выводу: команде будет комфортнее, если я больше стану похож на вас, людей.
Я оглядел его с ног до головы. В огромном шлеме на голом металлическом корпусе он смотрелся не то жутко, не то трогательно.
— А что ж ты весь костюм не напялил? Заначки не нашлось? Или, — я прищурился, — не вышел ростом и лицом… спасибо матери с отцом?
— Вы что-то сказали? — АРМ прислушался.
— Нет-нет. Вспомнил одну философскую пословицу, как нельзя лучше подходящую к твоему облику, — ровным тоном ответил я.
Глядя на нелепую фигуру робота в шлеме, я вдруг с грустью вспомнил, каким он был в первые дни на борту — почти живым, с проблесками мимики и эмоций, которые подарил ему кэп своей «перекруткой». Потом Стивенсон откатил настройки — «чтобы не смущать экипаж» — и снова свёл АРМа к минимуму. Как объяснил сам капитан: «Если на Земле узнают про все эти подкрутки, нам головы снесут. Поиграли — и хватит».
Жаль. Так было куда лучше. АРМ выглядел бы человечнее — а не железным цилиндром с шутовским шлемом на макушке.
Датчик давления пискнул, показав нули по всем параметрам, и тяжёлая бронированная дверь в грузовой ангар бесшумно раскрылась, впуская космос на предельных скоростях.
Ангар представлял собой исполинское помещение. Исследовательские шаттлы, упакованное оборудование, снаряжение для будущих колоний. По стенам — закреплённые лазерные буры для анализа планетарных слоёв. В дальнем углу дремал массивный контейнер с секциями купольных жилых модулей для первых поселенцев. Высота свода превышала тридцать метров; потолок был усеян мониторами, датчиками и световыми панелями. Свет лился не сплошным потоком, а локальными лучами — как одинокие фонари на ночной улице.
Я с опаской оглядел пространство. Здесь, вдали от «Гезена», гравитационные колодцы не действовали — царила невесомость. Я активировал магнитные захваты в подошвах и пристегнул страховочный фал, крепко ухватившись за него.
— Дэн, как ты там? — раздался в наушниках голос Грэга.
— Пока нормально. — Я сделал первый крохотный шажок.
Плавно перенося вес с ноги на ногу, я двинулся к месту ремонта. Траектория была просчитана с ювелирной точностью. АРМ бесшумной тенью семенил следом, неся набор инструментов.
«И зачем я сам вызвался на эту вылазку? — мелькнула непрошеная мысль. — Послал бы робота, пусть присобачивает свои манипуляторы к этим долбаным гайкам».
Но я понимал: с такой деликатной работой, где нужна филигранная точность и чувство нагрузки, робот не справится. Нужен человеческий опыт — чтобы не сорвать резьбу и не перетянуть крепление, создав ещё большую опасность.
На одной из стен ангара было огромное панорамное окно. Пока корабль не набрал совсем уж высокой скорости, движение звёзд ещё читалось, не создавая искривлений пространства.
На мгновение я замер. Мы как раз пролетали мимо Марса.
Планета завораживающе сияла в лучах солнца — ржаво-красный ландшафт, изрезанный долинами и скальными нагромождениями. Сейчас на её поверхности разворачивалась целая экспедиция: небольшой посёлок, чуть больше трёх сотен колонистов. С нашей точки их модуль едва угадывался — крохотная россыпь оранжевых куполов в гигантском метеоритном кратере.
Пока Марс оставался единственным оплотом человечества за пределами Земли. StarSKill приволокла туда систему энергетических барьеров — тех же, что стояли на нашем корабле, только приспособленных под возведение прозрачных защитных куполов над колонией. Кадры первого включения — двухслойное силовое поле, первый выход людей на марсианскую почву без скафандров — крутили на всех каналах неделями. Радиус купола охватывал почти пятьсот метров.
Под щитом колонисты ожили: разбили открытые огороды, вырастили лесок из генно-модифицированных деревьев, чьи стволы из-за малой гравитации вымахали в многоэтажные башни. Когда-то я мечтал попасть на Марс. Теперь эта ржавая планета была лишь вехой на пути к чему-то несоизмеримо большему — или несоизмеримо худшему.
Я вслушивался в частый ритм собственного сердца, гулко бившегося в висках, и считал каждый шаг в замедленной космической хореографии. Перед глазами вставала жуткая картина: падает давление в скафандре, и тело начинает разрушаться в вакууме — зрение гаснет, кровь вскипает и высыхает, оставляя за считанные мгновения иссушенные кости.
Я мотнул головой, отгоняя наваждение. Дыхание, частое и рваное, казалось оглушительным. Влага оседала на стекле шлема.
Преодолев половину пути, я вдруг ощутил, как меня повело вправо — будто налетел порыв ветра. Невидимая сила толкнула тело в сторону.
— Грэг, ты это видел?! — окликнул я, чувствуя укол беспокойства.
— Да. Скорее всего, гравитационные возмущения при ускорении, — ответил Грэг подозрительно настороженным тоном. — Из-за нарастающих искажений пространства-времени начали образовываться гравитационные складки. В наши расчёты работа в таких условиях не входила.
— Ты же говорил, что всё просчитал и непредвиденного не случится?
— По данным сенсоров всё штатно, — упрямо возразил он, и я услышал, как он поправляет очки. — Но с движущимися объектами внутри гравитационных аномалий сложнее. Приборы не всегда ловят такие эффекты.
«Не всегда ловят». За эту неделю я услышал слишком много формулировок, начинавшихся со слов о том, чего приборы, инструкции и корпорации «не всегда» могут предусмотреть. И каждый раз недоучтённое доставалось тому, кто был ближе всех к краю. Сейчас ближе всех был я.
Я добрался до угла корпуса и осмотрел крепления. Гайки изрядно ослабли и растрескались от перепадов температур.
— Грэг, а почему этот угол не приварили? Сварка была бы надёжнее.
— Не везде сварка держит, — отозвался Грэг. — Есть участки циклических деформаций, где она бесполезна — быстро идёт трещинами.
— Понял. Приступаю.
Я протянул руку, и Арни бесшумно открыл инструментальный короб, вложив мне специальный гаечный ключ с фиксатором. На панели скафандра высветился дисплей натяжения.
— Начну с этого ключа, а ты подстрахуй вторым — вдруг придётся дозатянуть.
— Конечно, Дэниел, — отозвался АРМ. — Для точности рекомендую ключ с меньшим шагом резьбы.
Я послушно принял из его манипулятора более тонкий инструмент и приступил, медленно проворачивая каждый болт до характерного щелчка. На дисплее полз процент затяжки; при оптимуме система подавала сигнал. Один за другим я дотягивал крепления, чувствуя, как плитки обшивки всё плотнее прижимаются к корпусу. АРМ внимательно следил, держа наготове второй ключ.
Как только я дотянул последний болт, меня резко дёрнуло в сторону невидимой волной.
Будто великан со всей силы толкнул в грудь. Я потерял равновесие и, кувыркаясь, полетел в открытый космос. Что-то ухнуло вниз в районе солнечного сплетения. Безжалостная инерция бросила тело в головокружительный кульбит. Я хватался руками, пытаясь зацепиться, но меня уже бесконтрольно кружило в пустоте.
Резкая боль пронзила всё тело — я с силой врезался спиной в ферму корпуса. Открыл глаза: в калейдоскопической дымке цифры давления и запаса кислорода неумолимо ползли к нулю. Закрыл-открыл снова — тот же кошмар, только теперь в ушах зашипело от убывающего воздуха. Звёздное небо кружилось вихрем. Вакуум выбил из лёгких весь воздух, в ушах поднялся оглушительный писк. На мгновение я потерял сознание от боли.
Очнулся от резкого рывка — система стравила остатки атмосферы. Сквозь муть я разглядел разрыв скафандра на локтевом шарнире. Сустав адски ныл, по телу перекатывались волны тупой пульсирующей боли.
Сквозь звон в ушах пробился встревоженный голос капитана:
— Дэн, что с тобой? Доложи обстановку!
— Всё окей. Жив, цел, орёл, — с трудом выдохнул я.
— Мы видим падение давления на твоих датчиках! Немедленно возвращайся! — раздался голос Стивенсона.
— Тут меня уговаривать не надо, кэп, — процедил я сквозь зубы и осторожно поднялся, цепляясь за выступы. От резких движений боль становилась почти невыносимой.
АРМ подкатился ближе, достал рулон ремонтного скотча и произнёс своим безэмоциональным голосом:
— Дэниел, у вас утечка воздуха. Надо срочно вас подлатать, пока вы весь не вытекли в вакуум.
— Дельное замечание, — кивнул я, протягивая руку. Робот принялся усиленно обматывать локоть лентой, герметично латая пробоину.
Краем глаза я заметил, что ключи, получившие свободу, понеслись прочь, кувыркаясь в безвоздушном пространстве. Они отлетали всё дальше, замедляясь, пока не скрылись за выступом обшивки.
— Арни, помоги встать!
Робот молниеносно упёрся ногами в неровности корпуса, принял устойчивую позу и протянул массивный манипулятор.
— Хватайтесь, Дэниел! — произнёс он ровным голосом, полностью игнорируя опасность.
Я ухватился за стальную «руку» и подтянулся к корпусу, цепляясь за броню. Голова кружилась, перед глазами плыло, но я заставлял себя двигаться, перебирая ногами по сбитой обшивке.
— Убираемся! — просипел я, увидев, как показатели ушли в красную зону.
Шаг… Вдох… Ещё один… Вдох…
С каждой секундой мы приближались к люку. И вот, сделав очередной шаг, я поднял руку перед лицом — и замер.
Вокруг перчатки — да и вокруг всего моего тела — переливалось причудливое светящееся облако. Множество ярких пылинок мерцали, вспыхивали, роились, свиваясь в подобие светящегося кокона.
Частицы двигались словно по собственной воле, безостановочно перемещаясь в замысловатом хаотичном танце. Сверкали всеми оттенками радуги, переливались, пульсировали — так, точно у каждой был собственный разум и собственный источник энергии.
«Заряженные частицы!» — мелькнула догадка. Мельчайшие атомы межзвёздной пыли, притянутые искусственными гравитационными колодцами корабля на экстремальных скоростях. Силовые поля выхватывали их из вакуума, формируя плотное облако вокруг судна. Кинетическая энергия частиц была так велика, что они проникали сквозь броню, свиваясь в светящиеся рои у отсеков. Раньше я просто не замечал этого.
Вот только объяснение, такое стройное и разумное, чем-то меня не устраивало. Заряженная пыль не движется против инерции. Заряженная пыль не собирается в узор. А это облако — я готов был поклясться — собиралось. И на долю секунды, глядя в его переливчатую глубину, я поймал то же самое ощущение, что и в свой первый выход в открытый космос, когда в черноте мелькнула рябь: ощущение, что оно не просто светится рядом со мной.
Оно на меня смотрит.
Завороженный, я всматривался в кокон вокруг руки. А потом явление исчезло — будто по мановению палочки. Сгустки светящейся материи испарились, оставив лишь смутное воспоминание.
Вскоре мы добрались до цели. Я потянулся к кнопке створок — но корабль вздрогнул от нового мощного броска, и меня отшвырнуло в сторону.
Арни среагировал молниеносно. Шагнул вперёд, перехватил меня в воздухе и, сконцентрировав всю мощь шарниров, рванул к люку. Ожесточённо работая конечностями, он успел протолкнуть меня в шлюз. Створки с рёвом захлопнулись за нашими спинами.
Я осел на пол, тяжело дыша, чувствуя, как отсек заполняется атмосферой. С облегчением вдохнув спасительный воздух, я снова окинул взглядом перчатки. Странная материя на них теперь совершенно утратила сияние, превратившись в безжизненную космическую пыль.
18:22 бортового времени
Циркуляция выравнивала давление, с шипением нагнетая воздух. Я поднял взгляд на Арни в его полу-скафандре — робот сидел с безучастным видом, будто всё случившееся было мелким инцидентом,.
— Это было… чертовски… близко, — выдавил я, восстанавливая дыхание.
— Не стоит благодарности, — откликнулся он всё тем же будничным тоном. — Мы одна команда, и я действовал по протоколу безопасности.
Осторожно, стараясь не потревожить руку, я снял повреждённый скафандр. Ввалившийся Грэг помог освободиться от остатков брони.
— Вот это рубануло, — прошипел он, пытаясь разогнуть мой локоть. — Даже усиленная защита не погасила удар полностью. Сустав крепко пришибло.
— Грэг, — сказал я, пока он ощупывал моё плечо, — ты ведь клялся, что всё просчитал.
Он замер. Снял очки, потёр переносицу — жест, который у него означал не усталость, а работу мысли на пределе, — и водрузил их обратно.
— Просчитал, Дэн. По всем приборам. — Он смотрел мне в глаза, и в его взгляде впервые не было привычной технической уверенности. — В том и дело. Все датчики показывали норму. Никаких аномалий, никаких гравитационных складок в диапазоне чувствительности. А тебя дважды швырнуло так, что чуть не оторвало. — Он понизил голос, чтобы не слышал капитан. — Понимаешь, что это значит? Либо наши приборы врут. Либо там, снаружи, происходит что-то, для чего у нас вообще нет датчиков. И я не знаю, какой из вариантов хуже.
Я хотел ответить, но тут в отсек влетел Топсон — раскрасневшийся, запыхавшийся, с батончиком, зажатым в кулаке, будто он бежал через полкорабля, не выпуская перекуса.
— Дэнни! Живой! — Он стиснул меня в объятиях так, что травмированный локоть взвыл. — Мне Максима сказала, у тебя разгерметизация! Я думал, всё, собирай ирландца по кусочкам! — Он отстранился, оглядел меня и, убедившись, что я цел, немедленно сменил тон на возмущённый: — Ты меня чуть в могилу не свёл, паразит. У меня от таких новостей рассада вянет. Больше так не делай.
— Постараюсь без разгерметизаций, — пообещал я.
— Уж будь любезен. — Топсон наконец заметил Арни в шлеме и полу-скафандре и застыл. — А это ещё что за космический пугало?
— Психологическая поддержка, — серьёзно ответил АРМ. — Господин О'Хара, ваш пульс повышен. Рекомендую сесть и разжать батончик, вы его раздавили.
Топсон посмотрел на расплющенный в кулаке шоколад, потом на робота, потом на меня — и, не выдержав, расхохотался. Смех у него был заразительный, и я, несмотря на боль в локте, поймал себя на том, что улыбаюсь. Впервые за этот бесконечный день напряжение чуть отпустило.
— В медотсек, живо! — скомандовал капитан, бросив на меня обеспокоенный взгляд. — И спасибо, Дэнни. Без тебя мы бы не справились.
Сняв остатки скафандра, я развернулся, пряча идиотскую ухмылку, и величаво прошагал к медблоку, беззвучно открывая рот и с ехидцей повторяя слова капитана, театрально жестикулируя:
«Дэнни, вы молодец! Вы спасли галактику, и все шесть планет будут колонизированы! Вам положен орден мира за подвиг! Медаль на грудь, бюст на родине, улицу вашего имени в каждой колонии!»
Арни предложил поддержать меня в ходьбе, но я мужественно отказался, решив не выставлять себя на посмешище.
Ковыляя по бесконечным коридорам, я замер, оглушённый пронзительным взглядом Элианы. Она уже ждала — покачивая головой, бросила через плечо язвительное:
— Что так долго копаешься? Давай быстрее.
Я замер, сражаясь с противоречивыми чувствами. Доктор Элиана Ву была красивой женщиной — тонкие черты, идеальной формы губы, высокие скулы. Но в её облике жила холодная отстранённость, которая странным образом лишь притягивала взгляд.
Положив локоть на фиксатор операционной зоны, я встретился с ней глазами. Её карие глаза смотрели сочувственно — и одновременно с уверенностью профессионала, не привыкшего терять контроль.
— Болит? — тихо спросила она, едва касаясь пальцами распухшего сустава.
Я кивнул, не отводя взгляда. И снова — то самое дежавю, что преследовало меня с первого дня знакомства. Эта интонация. Это короткое «Болит?», произнесённое так, точно она спрашивала не про локоть, а про что-то куда более глубокое. Точно я уже слышал этот голос — в другом месте, в другом кресле, задолго до полёта. Мысль мелькнула и растворилась, оставив царапину.
В голове роились разрозненные фрагменты, складываясь в причудливую картину. И, не выдержав, я выпалил:
— Элиана, скажи, почему ты так тщательно скрываешь, что ты психопат?
Она вздрогнула и на мгновение отпрянула — но тут же взяла себя в руки. Удивление на её лице сменилось профессиональной маской. Увидев, что попал в точку, я решился продолжить:
— В наше время психопатия — целая научная дисциплина. Она давно перестала означать безумных маньяков-убийц. Сегодня это множество подтипов, в разной степени отражающих отклонение личности от нормы. — Я замялся, вспоминая курс по психологии личностных расстройств. — По шкале Левенсона можно определить степень отклонения. Такие тесты проходят все, кто учится в космоподготовительных и медицинских академиях StarSKill. И я случайно видел результаты твоих. Они лежали на столе в тренировочном корпусе.
— Откуда ты… — начала было Элиана, но я перебил:
— Всё в порядке. Это останется между нами. Я знал ещё задолго до полёта.
Элиана поджала губы, и сочувствие полностью исчезло с её лица, сменившись маской тотального хладнокровия.
— От медика ожидают сочувствия к пациентам. Но в нашей профессии оно только вредит — ухудшает шансы принять верное решение, — произнесла она ледяным тоном.
Я опустил глаза, следя, как она обрабатывает локоть восстанавливающим биогелем. Запах антисептиков щекотал ноздри.
— Я слышал про забастовки, — протянул я. — Про то, что люди не хотели видеть рядом хладнокровных психопатов.
Элиана поджала губы, взгляд стал совсем отстранённым.
— Верно. Нам запрещали рассказывать, что мы не прошли тест на эмпатию. Мне просто заменили результаты — понимая, что у обычного человека от такой работы съедет крыша. — Голос звучал сухо, будто она зачитывала факты из учебника.
«Мне заменили результаты». Я отметил формулировку, сам не зная зачем. Настоящее лицо спрятали за подделкой. Кто-то на Земле решил, что правду о том, кто она такая на самом деле, экипажу знать необязательно. Тогда я списал это на бюрократию StarSKill. Много позже я пойму, что подделали не только её тест. Но об этом — потом.
— Скажи, — я упёрся локтем здоровой руки в колено, — как тебе удаётся так тщательно прятать эмоции?
— Во-первых, я попросту не могу сопереживать людям в полной мере. А во-вторых, — Элиана заметила моё смятение, — я же не робот. Я просто иначе воспринимаю мир. И кстати, мы больше года проходим специальные курсы, где учимся имитировать эмоции — сопереживание, волнение и прочие, нужные для спокойствия пациентов.
Учимся имитировать эмоции. Я смотрел на неё — на выверенное сочувствие в карих глазах, на идеально отмеренную заботу в движениях — и думал: вот кто-то потратил год, обучая эту женщину казаться человеком. Изображать ровно ту реакцию, которой ждёшь. И делать это так безупречно, что подвоха не замечаешь, пока не приглядишься вплотную. Мне стало не по себе, и я не сразу понял почему. А когда понял, предпочёл не думать об этом дальше.
— Прям железный Дровосек без сердца из Страны Оз, — пробормотал я, пытаясь разрядить обстановку.
Элиана чуть надавила на кожу вокруг сустава и прямо посмотрела мне в глаза.
— Если расскажешь остальным про мой «недуг», мне придётся тебя убить, — произнесла она абсолютно серьёзно, без малейшего намёка на шутку.
Я хмыкнул, на секунду поверив, что она шутит, — но тут внезапная боль пронзила локоть.
— Ай!
— Не хнычь, кость цела. Походишь пару дней с иммобилизатором — будешь как новенький, — отрезала она безапелляционно.
Медик закончила манипуляции и села в кресло напротив.
— Знаешь, Дэнни, это ощущение, когда всё вокруг для тебя неживое, — по сути и есть моё восприятие. Мир состоит из того, чему я не могу ни сопереживать, ни прочувствовать чужую боль, радость, гнев. Всё, что во мне есть, — любопытство и лёгкий интерес к отдельным вещам. — Голос её звучал отстранённо.
Она замолчала, взгляд стал рассеянным.
И на миг — впервые за весь разговор — маска дрогнула. Элиана сняла очки, которых я на ней прежде не замечал, и двумя пальцами потёрла переносицу. Медленно, устало. Жест человека, повторяющего это по сто раз на дню, — и который за одну секунду вдруг очень постарел.
Я замер. Что-то в этом жесте было настолько знакомым, что по загривку прошла колючая волна, — но связь ускользнула, не успев оформиться. Просто движение. Просто усталая женщина трёт переносицу. Мало ли кто так делает.
Совсем юной, рассказала она, ей стало ясно, как трудно ей находить общий язык с людьми. В десять лет её вместе с десятком других отобранных детей забрали в засекреченную медицинскую лабораторию, где обучали по особым программам — а порой и ставили опыты. Родители подписали отказную, позволив экспериментировать над дочерью. Именно там девочка окончательно потеряла способность к эмпатии, осознав, на что способны люди в погоне за прогрессом.
Элиана сглотнула, и по её лицу скользнули редкие, скупые эмоции — точно воспоминание всё же зацепило что-то глубоко внутри.
Я сочувственно кивнул, понимая, через какой ад ей пришлось пройти.
Хотя — теперь, задним числом, — я не уверен, что это воспоминание принадлежало ей. Не уверен, что оно вообще было настоящим.
Стараясь сменить тему, я с деланым любопытством спросил:
— Слушай, когда я входил в отсек, весь скафандр светился мириадами частиц. Космический фейерверк! Не навредило это моему здоровью?
Элиана тепло улыбнулась — и на лице снова проступила идеальная маска доброжелательности.
— Что ж, если ты светился, как светлячок в пасмурную погоду, придётся сделать полную диагностику на радиационное заражение.
Я недовольно буркнул и лёг на жёсткую кушетку. Массивный сканирующий манипулятор навис надо мной, мерцая рубиновыми лучами.
— Не ожидал, что выход в космос закончится рентгеновским облучением, — я закатил глаза с деланым возмущением.
— Не драматизируй, — усмехнулась Элиана, вводя команды. — Стандартная проверка после контакта с неизвестными частицами. И, кстати, тебе следовало пройти обработку скафандра в санитарной камере, а не вваливаться сюда в таком виде.
— Да меня Арни чуть не придушил, вкидывая в шлюз, — я поёжился. — Ещё секунда — и собирали бы меня по частям из бесформенной лепёшки.
Массивный сканер с гулом ожил, вращаясь вокруг тела. Пучки ярких вспышек отражались в застывшей маске безразличия Элианы. Она снова превратилась в идеального бесчувственного врача.
Сканер сделал три полных оборота и замер. Элиана нахмурилась, вглядываясь в данные на голопанели, и провела пальцем по строке результатов — раз, другой.
— Странно, — обронила она.
— Что странно? — Я приподнялся на локте здоровой руки. — Радиация? Я свечусь? Мне готовиться к третьему глазу?
— В том и дело, что нет. — Она развернула ко мне панель, хотя я всё равно не понял бы в ней ни строчки. — Ни радиационного фона, ни остаточного излучения, ни следов ионизации. Твой скафандр контактировал с плотным облаком неизвестных частиц несколько минут — и не принёс ни единого следа. Как будто их и не было.
— Ну и славно. — Я снова откинулся на кушетку. — Нет следов — нет проблемы.
— Ты не понимаешь, — сказала Элиана, и я впервые услышал в её ровном голосе что-то, похожее на настоящее — не сыгранное — беспокойство. — Материя всегда оставляет след. Заряженная — тем более. То, что светилось вокруг тебя, либо не было материей в привычном смысле… либо очень не хотело, чтобы его нашли.
Она отвернулась к панели, и её лицо снова застыло непроницаемой маской.
А я лежал под затихающим сканером, смотрел в потолок медотсека и думал о том, что за последние часы дважды заглянул в глаза чему-то, у чего, по всем приборам, глаз быть не могло.
И оба раза оно посмотрело в ответ.
Капитан ждал меня у выхода из медблока. Он стоял, прислонившись к переборке, и вертел в пальцах ту самую деталь, которой перенастраивал АРМа, — верный признак, что он о чём-то напряжённо думает.
— Как локоть? — спросил он, когда я вышел, придерживая руку в иммобилизаторе.
— Жить буду. Элиана обещала, что даже не отвалится.
— Хорошо. — Он помолчал. — Дэн, что ты видел там, снаружи? Про свечение. Только не то, что записано в отчёте для Земли. То, что видел ты.
Я замялся. Рассказать про ощущение чужого взгляда? Про то, что облако собиралось в узор? Прозвучало бы как бред контуженного.
— Пыль, кэп, — сказал я наконец. — Заряженная межзвёздная пыль, притянутая гравитационными колодцами. Красивая, но безобидная. Элиана просканировала — следов ноль.
Стивенсон посмотрел на меня долгим взглядом. И я вдруг понял, что он не поверил ни единому слову, — потому что сам знал больше.
— Ноль следов, — повторил он тихо, будто пробуя фразу на вкус. — Знаешь, Дэнни, я тридцать лет в космосе. Строил станции, латал корпуса, хоронил друзей, которых космос забрал за секунду. И одно я усвоил накрепко: пустота ничего не отдаёт даром. Если она что-то тебе показала, — он оттолкнулся от переборки и выпрямился, — значит, чего-то от тебя хочет. Просто ещё не сказала, чего.
Он двинулся было прочь, но у поворота обернулся, и его ладонь привычно легла на нагрудный карман.
— И ещё, — добавил он. — Хорошо, что ты сегодня выжил. Правда хорошо. — Пауза. — Но не привыкай, что за тобой кто-то придёт. Здесь, наверху, каждый выплывает сам.
Он ушёл, а я остался стоять в пустом коридоре, и его слова эхом отдавались в голове, накладываясь на другие — те, что отец сказал мне на космодроме, целую вечность и девяносто миллионов километров назад.
«Там, наверху, я за тобой не прыгну. Так что ты уж сам как-нибудь выплывай».
Сегодня за мной прыгнул робот. Завтра, быть может, прыгать будет некому.
Я побрёл в каюту, баюкая ноющий локоть, и впервые с начала полёта поймал себя на том, что не могу вспомнить, как выглядит лицо Эвы, если не смотреть на салфетку. Всего несколько недель — а память уже начинала стирать Землю, замещая её звёздами, пустотой и светящейся пылью, которая смотрит в ответ.
А до квантового переноса оставалось восемьдесят четыре дня.
ИНТЕРЛЮДИЯ I. КОТ ЗУРИК
Земля. За тридцать восемь лет до старта
Дар возиться со сложными системами и чувствовать их нутром проявился у Грэга рано — будто кто-то заранее готовил его к будущим испытаниям. В восемь лет для школьной выставки он собрал первый двигатель внутреннего сгорания из деталей, подобранных на центральной городской свалке.
Этот эпизод стал поворотным. Грэг часто вспоминал его потом — как вместе с другом Кэром, который был свято убеждён, что Грэг избран и приходится тайным посланником пришельцев, они отправились к Джозефу, местному охраннику свалки. Джозеф был суровым мужчиной средних лет, с лицом, изборождённым морщинами, и взглядом, в котором читался богатый жизненный опыт. При всей внешней неприступности он питал слабость к детским изобретениям и втайне поощрял любознательность мальчишек. Уже полгода Грэг и Кэр клянчили у него детали для своей самодельной лаборатории, обустроенной в стиле домика на дереве.
— Ну, принёс? — спросил Джозеф, когда они подошли к нему в очередной раз. Голос его был хриплым, но в нём слышалось нетерпеливое ожидание.
— Ага, — кивнул Кэр, и глаза его блеснули.
Мама Кэра пекла восхитительные пироги, слава о которых шла по всей округе. Невысокая, полноватая женщина с добрыми глазами и вечно растрёпанными, припорошёнными мукой волосами, она постоянно экспериментировала с начинками, и каждый новый пирог становился маленьким кулинарным шедевром. А ещё этот пирог был валютой.
Джозеф поставил рюкзак на землю, расстегнул молнию и извлёк завёрнутый в фольгу огромный кусок. Движения его были неторопливыми, почти ритуальными.
— Ух, как пахнет! — выдохнул он, принюхиваясь. Морщинистое лицо озарилось почти детским восторгом.
Он развернул фольгу с осторожностью хирурга, отщипнул кусочек, закинул в рот и зажмурился, наслаждаясь. Морщины разгладились, и на мгновение старик словно помолодел лет на двадцать.
— Ну? — хитро прищурился Кэр спустя несколько секунд, едва сдерживая смех.
— Не шпешши, — буркнул охранник с набитым ртом, роняя крошки и тут же бережно собирая их двумя пальцами, скатывая в шарики и отправляя обратно, точно это были жемчужины.
Прошла долгая минута. Наконец, резко встав и хлопнув ладонью по столу — так, что пустые жестянки подпрыгнули, — Джозеф торжественно объявил, словно оглашал победителя олимпиады:
— Всё! Начинка — клюква с кедровым орехом!
Мальчишки прыснули. Проба пирога и угадывание новой начинки давно превратились в особый обряд — маленький мостик между миром взрослых и детей.
— Ну, что на этот раз? — Джозеф отправил в рот остатки и обтёр ладони о потёртые джинсы, разглядывая ребят с любопытством и лёгким подозрением.
— Да у нас школьная работа — сделать собственный проект будущего! — выпалил Кэр.
— Ого, как замахнулись! — присвистнул охранник, брови поползли вверх. — Небось машину времени мастерить собрались?
— Будем делать двигатель внутреннего сгорания для воздушного дирижабля! — гордо объявил Грэг, выпятив грудь.
— Это вы, значит, в воздухоплаватели метите? — рассмеялся Джозеф раскатисто, как в летнюю грозу. — Братья Райт нервно курят в сторонке, а?
— Агась, — глаза Грэга сверкнули решимостью. — Мы не просто воздухоплаватели. Мы — будущие покорители неба.
Старик почесал затылок, задумчиво хмыкнул и, будто приняв важное решение, снял с крюка связку ключей от «тайного логова сокровищ» и протянул ребятам.
— Чур, я не при делах, как всегда. Если что — скажу, что вы ключи украли, поняли? — подмигнул он. Голос был строгим, но глаза улыбались.
Глаза мальчишек засверкали. Они кивнули, крепко сжимая заветные ключи — для них они были как волшебная палочка для юного чародея.
Кэр одобрительно кивнул, вынув палец из носа с таким видом, будто совершил научное открытие.
— Сколько раз говорил — не ковыряй в носу, — прошептал Грэг, толкнув напарника в плечо. — А то Джозеф решит, что ты в мамины пироги новую начинку кладёшь.
В тот день, облазив свежепривезённый мусор, ребята нашли гору деталей. Свалка была для них исполинским конструктором, где каждая железка могла стать частью чего-то великого. У них имелся чертёж — Грэг, разобравшись в принципе работы двигателей, спроектировал его сам, по-детски изобразив сложную конструкцию яркими фломастерами и разукрасив каждую деталь с тщательностью настоящего инженера.
Из заготовок, найденных на свалке, юный изобретатель вырезал нужные детали на лазерном ЧПУ — старенький станок достался ему от деда, бывшего инженера. То, что было слишком сложным для станка, он печатал на 3D-принтере, собранном своими руками из списанных частей промышленного.
— Давай, ты на ту большую кучу, а я в остатках машин покопаюсь, — распределил Кэр, и глаза его загорелись азартом охотника за сокровищами.
— Заметано! — Грэг умчался к ряду ржавых довоенных электрокаров. Некогда роскошные, теперь они были жалким зрелищем — но для него оставались кладезем деталей.
Кэр же полез на вершину мусорной горы, подобрав по пути обломок старого карниза и тут же приспособив его под волшебный посох.
— Мои избранные, мы проложим путь на эту гору, таящую небывалый шквал тайн и огнедышащего рободракона! Не отставайте, смертные! — торжественно провозглашал он, и голос эхом отражался от металла, и его будто повторял хор невидимых существ.
Почти добравшись до вершины, мальчик замер, услышав наверху копошение. Под ложечкой у него противно засосало, во рту разом пересохло. Кэр сразу представил диких робособак, которых тут водилось великое множество — когда-то домашние питомцы, теперь одичавшие и по-настоящему опасные. Он медленно развернулся и, украдкой косясь на источник шума, начал спускаться. Ноги словно налились свинцом.
Шум прекратился — и через пару секунд возобновился с новой силой. Обломок старого утюга выпал из кучи и покатился вниз, больно ударив мальчишку по ноге.
— Ай, больно! — не сдержался Кэр, но тут же зажал рот рукой. Сердце частило так, что стук отдавался в ушах.
Куча снова пришла в движение, и из неё показалась голова какого-то животного. Кэр окаменел.
Внизу Грэг, найдя всё ценное, пинал кинетический мячик — одну из своих ранних разработок, превращавшую энергию удара в свет. При максимальном заряде мяч начинал светиться и дёргано подпрыгивать, будто танцуя.
Кэр спрыгнул на дорогу. Лицо его было бледным, на лбу выступили капли пота.
— Ну что, всё нашёл? — спросил Грэг, заметив странное состояние друга.
— Ага, — Кэр повернулся спиной, протягивая рюкзак. — Расстегни.
— Что там?
— Расстегни и сам узнаешь!
Грэг медленно потянул молнию — и из недр рюкзака показалась взлохмаченная голова рыжего замызганного кота. Животное недовольно замурлыкало и свело усы, глядя на мальчишек настороженными янтарными глазами.
— Афигеть, ты где его подобрал?! — ахнул Грэг.
— Да вон в куче копался, видать, кто-то выкинул бедолагу, — пожал плечами Кэр, почёсывая кота за ухом.
— Круто! — просиял Грэг и тут же огляделся, проверяя, не следит ли кто. — Погнали, пока не спалили!
Они юркнули к выходу из переулка. Грэг чувствовал, как кот ворочается в рюкзаке, царапая когтями спину сквозь ткань. Но у самого выхода дверь подсобки отворилась, и на пороге возник Джозеф.
— Эй, ребята, стойте!
Грэг и Кэр замерли, как нашкодившие щенки.
— Кэр, а ключ? — одними губами спросил Грэг.
Кэр кивнул и протянул охраннику потрёпанный ключ-карту, с опаской косясь на рыжего пассажира, выглядывающего из рюкзака.
Джозеф наклонился почти вплотную и внимательно вгляделся в лицо мальчика — взглядом пронзительным, будто рентгеновский луч.
— Я всё равно догадаюсь, с чем будет следующий пирог. Меня не проведёшь, пацан, — произнёс он с хитрой усмешкой, от которой в уголках глаз собрались морщинки.
Кэр судорожно сглотнул и кивнул.
— Ну и чудненько, — хмыкнул Джозеф, смягчаясь. — Нашли что искали?
— Ага! — лучезарно улыбнулся Грэг.
— Тогда удачного конструирования. И запомните: сегодня я вас не видел, ясно?
Ребята закивали и, вскочив на подзаряженный электросамокат, помчались прочь. Ветер свистел в ушах.
— Давай, доставай находку! — нетерпеливо заёрзал Кэр, когда они забрались в потаённое логово.
Дети вытряхнули из рюкзака всё добро вместе с замурлыкавшим котом. Металлические детали со звоном рассыпались по деревянному полу.
— Гляди, это же модель «Кэт-5/8» из прошлогодней рекламы! — ахнул Грэг, разглядывая метки на ошейнике.
Кот недовольно выпрыгнул из рюкзака, противно мяукнув. Хвост его распушился, уши прижались к голове.
— Так, надо найти, где он выключается, — нахмурился Грэг, и брови его сошлись в глубокую складку. — Ну и воняет от него!
— В рекламе показывали — выключатель за ухом, — напомнил Кэр.
Грэг протянул руку, нащупывая кнопку. Но вместо этого зверь замурлыкал и принялся тереться пушистым боком о нового хозяина.
— Да где ж он, не могу найти… Как его выключить?
— Грэг… посмотри, что он делает, — вдруг окликнул Кэр дрогнувшим голосом.
Мальчишки обернулись и увидели, как кот, отойдя в угол, демонстративно пометил территорию. Запах был резким и неприятным.
— Слушай, это не «Кэт-5/8». Это живой кот! — ахнул Грэг. — Мы притащили сюда настоящее животное!
Кэр медленно кивнул, не отрывая взгляда от кота, который теперь с независимым видом умывался посреди технического хаоса.
— И что нам с ним делать? — он почесал затылок. — Не выкидывать же обратно.
А выкинуть, если по закону, следовало.
Вот уже более двадцати лет в городских домах были запрещены настоящие домашние животные — из-за участившихся тяжёлых аллергий у детей. Проблема стала бедствием: появилась даже новая болезнь, «Алергон-17», при которой малейший контакт с шерстью мог вызвать анафилаксию. Животных начали заменять роботами с гипоаллергенной синтетической шерстью — настолько совершенными, что порой и взрослые не отличали подделку от оригинала. Они мурлыкали, виляли хвостами, имитировали дыхание.
А спустя годы живых зверей и вовсе объявили вне закона. Мемы с пушистыми котами вычистили из сети, изображения живых животных стали непристойностью. Специальные алгоритмы круглосуточно сканировали сеть, стирая любое упоминание. Дети, выросшие в этом новом мире, уже не знали, как выглядит настоящая кошка. Для них это был персонаж старых сказок — нечто мифическое и запретное.
И вот такое мифическое, запретное, вонючее и абсолютно живое существо сидело теперь посреди их домика на дереве и умывалось, плевать хотевшее на все алгоритмы мира.
Грэг и Кэр месяцами держали находку в тайне, таская облезлому коту с ершиком вместо хвоста лакомства и подкармливая его зефиром. Скрывать живое существо в мире, где даже упоминание о нём считалось преступлением, было непросто — но именно эта трудность делала их маленький бунт настоящим.
Кота назвали Зуриком.
Имя придумал Кэр — в честь какого-то персонажа из старой книжки, которую ему читала мать. Грэг предлагал более технологичное «Модуль», но Кэр справедливо заметил, что Модулем можно назвать что угодно, а Зуриком — только вот этого конкретного облезлого рыжего наглеца с ершиком вместо хвоста.
Худой, потрёпанный, с той искрой жизни, которой начисто были лишены механические подделки, Зурик поселился в домике на дереве и немедленно установил там свои порядки. Он спал в ящике с самыми ценными деталями — Грэг ворчал, но переселить кота не решался. Он воровал зефир быстрее, чем мальчишки успевали его развернуть. Он метил провода, отчего пара ранних изобретений Грэга приказала долго жить, зашипев и задымившись. И он мурлыкал — по-настоящему, тёплым моторчиком в грудной клетке, а не через встроенный динамик, как «Кэт-5/8» из рекламы.
Скрывать его было мучительно и упоительно.
Однажды к ним едва не нагрянула мать Кэра — принесла в лабораторию свежий пирог. Зурика в последнюю секунду затолкали в тот самый рюкзак, и всё то время, пока женщина, припорошённая мукой, восхищалась чертежами сына, из-под верстака доносилось приглушённое возмущённое мяуканье. Кэр героически изображал кашель, чихание и внезапный приступ чревовещания. Мать посмотрела на него подозрительно, но списала на переходный возраст.
— Ещё раз так сделаете, — сказал им потом Джозеф, которому мальчишки, разумеется, всё выболтали, — и вас не аллергия посадит, а участковый. За хранение живности статья, между прочим. Реальная. — Он помолчал и добавил, отводя взгляд: — Молока ему носите. Зефир — это вы, дурни, себя балуете, а не кота.
С того дня в еженедельном рюкзаке к пирогу добавлялся маленький пакет молока. Джозеф ни разу об этом не заговорил. И ни разу не забыл.
Двигатель они собирали по ночам.
Днём — школа, уроки, притворство перед взрослыми. А ночью, когда город засыпал, Грэг выбирался из окна по водосточной трубе, встречал Кэра у забора, и они лезли в свой домик на дереве, где под лампой на аккумуляторе их ждала главная тайна их жизни — груда деталей, которой предстояло стать двигателем.
Грэг паял. Язык его при этом непроизвольно высовывался из уголка рта — верный признак наивысшей сосредоточенности. Дед когда-то говорил ему: «Хороший инженер работает не руками, а ушами. Слушай железо. Оно само расскажет, где ты ошибся». И Грэг слушал. Он различал по звуку, когда припой лёг ровно, а когда пузырём; когда шестерня входит в зацепление, а когда клинит; когда двигатель вот-вот заведётся, а когда только притворяется.
Первый пробный запуск закончился хлопком, облаком вонючего дыма и подпаленной бровью Кэра.
— Живой? — деловито спросил Грэг, разгоняя дым ладонью.
— Ага, — Кэр ощупал то место, где секунду назад была бровь. — Слушай, а может, это фича? Ну, огнемёт. Дирижабль-огнемёт. Круче же.
— Это не фича, это непровар в камере, — сурово ответил Грэг, уже склонившись обратно над мотором. — И перекос по валу. Дай четвёртый ключ.
Зурик, наблюдавший за процессом с высоты ящика с деталями, в этот момент решил внести свой вклад в науку — спрыгнул, прошёлся по чертежу, оставив на нём цепочку аккуратных отпечатков лап, и толкнул со стола банку с винтами. Триста мелких деталей раскатились по всему домику со звоном, напоминающим маленький металлический дождь.
Мальчишки посмотрели на кота. Кот посмотрел на мальчишек — с выражением полного морального удовлетворения.
— Знаешь, — задумчиво сказал Кэр, ползая на карачках и собирая винты, — я читал, что у древних инженеров были такие… музы. Которые вдохновляли. Может, Зурик — наша муза?
— Наша муза только что рассыпала крепёж на два часа сборки, — проворчал Грэг из-под стола.
Но Зурика с ящика не согнал. Инженер, работающий ушами, чем-то неуловимо сродни коту, работающему исключительно в своё удовольствие: оба знают цену терпению и оба презирают спешку.
Второй запуск — через неделю бессонных ночей — вышел лучше. Двигатель протарахтел целых восемь секунд, прежде чем заглохнуть. Мальчишки орали так, что чуть не разбудили полквартала.
Третий держался минуту. Четвёртый — три.
А на пятый раз эта нелепая конструкция из свалочного хлама, детской мечты и трёх маминых пирогов затарахтела ровно, уверенно, зло — и не заглохла.
Грэг сидел на полу домика, перемазанный маслом до бровей, слушал ровный рокот своего первого в жизни двигателя и чувствовал то, чего не смог бы объяснить никакими словами. Спустя тридцать восемь лет он узнает это чувство снова — стоя на рубке «Странника» в момент, когда исполинские двигатели корабля выйдут на рабочий режим и понесут их к звёздам. Тот же самый восторг. Та же самая дрожь. Только масштаб другой.
А тогда, на полу домика на дереве, Зурик спрыгнул с ящика, подошёл и по-хозяйски улёгся Грэгу на колени, придавив собой чертёж. И замурлыкал — тёплым моторчиком, в такт тарахтящему двигателю, будто одобряя работу.
А дирижабль они всё-таки достроили.
На это ушло три месяца, четыре разругавшихся вдрызг и снова помирившихся дружбы, две сожжённые Зуриком платы и один палец, который Грэг едва не оттяпал себе на станке деда. Гондолу смастерили из корпуса старой стиральной машины. Оболочку — из десятков склеенных мусорных пакетов, наполненных гелием, который Кэр выменял на три пирога у знакомого сварщика. Двигатель — тот самый, ради которого всё и затевалось, — Грэг собрал по своему разноцветному чертежу, и, вопреки всякой вероятности, эта нелепая конструкция из свалочного хлама завелась.
Запуск назначили на рассвете — чтобы никто не видел.
Они втащили дирижабль на крышу заброшенного склада на краю свалки. Небо на востоке наливалось розовым, город ещё спал, и в предрассветной тишине тарахтение самодельного двигателя казалось оглушительно громким.
— А пассажир? — спросил Кэр, придерживая рвущуюся вверх оболочку.
Они переглянулись. И, не сговариваясь, посмотрели на Зурика, которого притащили с собой в рюкзаке — просто чтобы был рядом в такой важный момент.
Кот сидел на парапете, щурился на разгорающийся рассвет и всем своим видом показывал, что вся эта суета его глубоко не касается.
— Он не согласится, — с сомнением сказал Грэг.
— А мы не будем спрашивать, — рассудительно ответил Кэр.
Зурика водрузили в гондолу, наскоро сооружённую из корпуса стиралки. Кот возмущённо мявкнул, обвёл мальчишек взглядом, полным вселенского презрения, но выпрыгивать не стал — видимо, из любопытства.
— Три, — начал отсчёт Грэг, и голос его дрожал.
— Два, — подхватил Кэр.
— Один.
Грэг перерезал верёвку, крепившую дирижабль к трубе.
И эта штука — из мусорных пакетов, стиральной машины и трёх пирогов — поднялась в воздух.
Она поднималась медленно, покачиваясь, тарахтя двигателем, оставляя за собой тонкую струйку сизого дыма. Двадцать метров. Тридцать. Первые лучи солнца ударили в оболочку, и склеенные мусорные пакеты вдруг вспыхнули изнутри тёплым золотом, точно и не были никаким мусором, а всегда мечтали стать вот этим — летящим сквозь рассвет чудом с рыжим котом на борту.
Мальчишки орали. Прыгали. Обнимались. Грэг плакал, не стесняясь, и Кэр плакал, и оба делали вид, что это от ветра.
А потом дирижабль запутался в проводах ЛЭП над свалкой.
Двигатель обиженно чихнул и заглох. Оболочка обвисла на кабелях. Полёт продлился ровно полторы минуты.
Зурик, оскорблённый до глубины кошачьей души, с достоинством выбрался из накренившейся гондолы, спустился по провисшему канату с ловкостью, которой не научишь никакой «Кэт-5/8», спрыгнул на землю и ушёл, задрав хвост, — всем своим видом показывая, что лично он в этой авантюре не участвовал и вообще оказался тут случайно.
Он прожил у мальчишек ещё три года. И умер от старости — в тепле, на старой фуфайке в домике на дереве, окружённый деталями и любовью, — а не на помойке, где ему полагалось сгинуть по всем законам этого стерильного, правильного, гипоаллергенного мира.
Спустя тридцать восемь лет, стоя у иллюминатора «Странника» и глядя в бездну, Грэг иногда возвращался к тому рассвету.
Полтора минуты полёта. Финиш в проводах. По всем инженерным меркам — провал.
Но Грэг знал: это был не провал. Это был первый в его жизни акт неповиновения миру, который решил за него, что живое — вне закона, что настоящее нужно заменить безопасной подделкой, что кота положено выключать за ухом.
И теперь он летел на исполинском дирижабле длиной в восемьсот сорок три метра — к шести чужим мирам, сквозь пустоту, которой человеку тут быть не положено.
Он и вся команда были теперь как тот кот. Рыжие, потрёпанные, дурно пахнущие искры жизни, заброшенные туда, где живому не место. Туда, откуда, по всем правилам, следует выключаться за ухом.
Грэг усмехнулся своему отражению в чёрном стекле.
Он очень надеялся, что у их экипажа выключателя за ухом всё-таки нет.
ГЛАВА 8. АЛИСА
Т-82: восемьдесят два дня до квантового переноса. 14:20 бортового времени
У каждого в команде были свои мотивы и секреты, но капитан Стивенсон всегда оставался для меня главной загадкой. Молчаливый, собранный, скупой на эмоции, он весь умещался в сухие рапорты и формальное досье, за которыми не угадывалось ничего о его истинной сути.
В один из вечеров, когда рука ещё ныла после вылазки, а голова подкруживала от обезболивающего, я встретил его в коридоре жилого отсека. Мягкий свет ламп отражался от металлических стен. Стивенсон шёл своей обычной размеренной походкой, будто отмеряя каждый шаг. Заметив меня, коротко кивнул.
— Как самочувствие, Дэниел?
— Жить буду, капитан. Элиана обещала, через пару дней буду как новенький.
Он задумчиво хмыкнул и коротким жестом указал следовать за ним. Это было необычно — капитан редко обращался к кому-то напрямую без нужды. Я невольно напрягся, гадая о причине.
Мы молча шли по извилистым коридорам. Слышался лишь гул систем да моё чуть учащённое дыхание. Наконец остановились у двери капитанской каюты. Стивенсон приложил ладонь к сканеру, и створка с шипением отъехала.
Впервые я оказался в личном пространстве капитана. Каюта была небольшой, но удивительно уютной. Вдоль стен тянулись полки с книгами — настоящими, бумажными, редкостью в цифровую эпоху. Я скользнул по корешкам взглядом: потрёпанные тома по астронавигации соседствовали с поэзией, старыми морскими романами и — неожиданно — потрёпанным сборником детских сказок с облупившимся золотым тиснением на обложке. Эта книжка стояла отдельно, торцом наружу, точно её часто снимали с полки и ставили обратно. На рабочем столе царил идеальный порядок: планшеты с отчётами сложены аккуратной стопкой, рядом — несколько голопроекторов с трёхмерными моделями звёздных систем.
А ещё на краю стола стояла игрушка. Маятник Ньютона — пять хромированных шариков на тонких нитях, из тех, что держат на столах ради ретро-эстетики. Мой взгляд зацепился за неё сам собой, и что-то смутно шевельнулось в памяти. Точно такую же я где-то недавно видел. Причём совсем недавно и при обстоятельствах не самых приятных. Я нахмурился, пытаясь вспомнить, — и не смог. Мало ли где стоят эти шарики. Их полмира держит на столах.
Я отвёл взгляд. И не заметил — а если бы заметил, наверняка списал бы на сквозняк, — как крайний шарик, до которого никто не дотрагивался, качнулся на миллиметр и замер.
Стивенсон опустился в кресло и жестом предложил мне сесть напротив. Я осторожно устроился на краю стула. Повисла тишина, нарушаемая лишь гудением корабля. Наконец капитан заговорил — совершенно непринуждённо:
— Ну, рассказывай. Что у тебя на уме? Какие вопросы терзают?
Я растерялся от прямоты, но решил быть честным:
— В целом всё в порядке. Беспокоит только то свечение, которое я видел за бортом. Рентгены ничего не показали, осмотр скафандра — тоже. Я не понимаю его природы.
Стивенсон потёр подбородок, взгляд его стал отстранённым.
— Возможно, электризованные частицы космической пыли, — предположил он после паузы. — А может, после падения тебе просто что-то привиделось. При стрессе бывает.
— Возможно, — согласился я, но решил не раскрывать своих теорий. Что-то подсказывало: это было не воображение и не обычный мусор.
Взгляд мой невольно скользнул по столу, выхватывая детали: чертежи с замысловатыми схемами двигателей, голограммы планет, незнакомые инструменты. И вдруг — фотография. Настоящая, бумажная. На потёртом цветном снимке смеялась маленькая девочка лет восьми: озорные кудряшки цвета воронова крыла, счастливая улыбка с прорехой на месте переднего зуба. Она сидела на качелях в залитом солнцем саду. Эта сцена так разительно контрастировала с холодной технологичностью корабля, что я не сдержал любопытства.
— Ваша дочь?
Стивенсон кивнул, сохраняя внешнее спокойствие, — но я заметил, как на мгновение дрогнул уголок его рта.
— Верно подметил. Настоящий наблюдатель, — в его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. На секунду в глазах мелькнул огонёк тепла — и тут же погас.
Он помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил заметно потяжелевшим голосом:
— К сожалению, её больше нет с нами.
Я осёкся. Под рёбрами стянуло узлом. Выходит, у этого бесстрастного человека была семья? И он потерял ребёнка? Меня захлестнул стыд за своё любопытство.
— Простите, я… не хотел бередить, — пробормотал я, ступая словами, будто по тонкому льду. — Просто… вы ведь давно в проекте? Ещё до строительства корабля?
Капитан кивнул, принимая извинение. Лицо его чуть смягчилось.
— Верно. Я участвовал в проектировании внутреннего пространства «Странника», в тестировании двигателей и квантовых систем. Был почти на всех испытаниях, включая орбитальные, в вакууме. Сам подбирал многие материалы для отделки жилых отсеков. — Он бегло скользнул взглядом по стене, где висел сложный чертёж квантового двигателя — сердца корабля. — Вся моя жизнь так или иначе связана с космосом. С юности, с лётного училища. Одиночество и риск — моя стихия, мой дом. Поэтому я и взялся за этот проект.
— Одиночество — стихия? — не удержался я. — Большинство людей от него бегут.
— Большинство людей никогда не пробовали его на вкус, — ровно ответил Стивенсон. — А распробовав, привыкаешь. В одиночестве есть честность, Дэниел. Оно не притворяется. Не улыбается тебе в лицо, чтобы предать за спиной. Не ставит неверный диагноз твоему ребёнку, потому что торопился домой. — Голос его на секунду затвердел, потом снова выровнялся. — Космос убьёт тебя, если ошибёшься, — но он хотя бы честен насчёт своих намерений. В отличие от людей. Я построил половину этого корабля, потому что здесь, — он обвёл рукой каюту, отсеки, весь исполинский «Странник» вокруг нас, — я знаю правила игры. Здесь всё логично. А там, внизу, — он качнул головой куда-то в сторону далёкой Земли, — там логики нет. Там дети падают с деревьев, потянувшись к котёнку, а машины, которым доверили жизнь, ошибаются, потому что их писали уставшие люди в последний рабочий день перед отпуском.
Его взгляд снова устремился к фотографии. Ладонь легла на нагрудный карман — тем самым коротким, привычным движением, которым он проверял его десятки раз на дню, словно убеждаясь, что там что-то на месте. Я проследил за задумчивым взглядом капитана, чувствуя, как атмосфера в каюте сгущается.
— Глупая, банальная история, — вновь заговорил он хрипло, словно каждое слово давалось с трудом. Прикрыл на секунду глаза, точно заново переживая. — Обычный летний день. Алиса — так звали мою дочь — играла во дворе. Соседский котёнок забрался на дерево и не мог слезть. Алиса всегда была доброй, не могла пройти мимо. Потянулась к нему — и нога соскользнула с ветки.
Он сделал глубокий вдох.
— Знаешь, в чём ирония? Мы незадолго до того сделали ремонт во дворе. Убрали старый газон, положили модное бетонное покрытие — якобы практичнее. Будь там трава… — голос дрогнул. — Но твёрдая поверхность своё сделала. Удар был такой силы, что повредил позвоночник.
Капитан откинулся на спинку и устремил взгляд в потолок. Я молча ждал, не решаясь нарушить звенящую тишину.
— Всё могло быть иначе, — внезапно нарушил молчание Стивенсон, и в голосе зазвучали горечь и едва сдерживаемый гнев. — В больнице эти, с позволения сказать, «врачи» по халатности поставили ей неверный диагноз, даже не сделав полного обследования. Не смогли спасти от травмы, которая при должном лечении излечима в любой приличной клинике. Их неправильная терапия попросту добила мою малышку.
На подбородке заходили желваки, мимические мускулы напряглись, обозначив глубокие складки у рта.
— Тогда только начинали внедрять искусственный интеллект в медицинскую диагностику, — произнёс он спокойнее, овладев собой. — И я, к несчастью, попал в ту злосчастную выборку, что стала жертвой роковой ошибки.
Он посмотрел мне прямо в глаза — бездонным, безжизненным взглядом.
Я смотрел на него и впервые понимал, откуда бралась эта его знаменитая отстранённость, эта гранитная маска, за которой не угадывалось ничего. Она не была чертой характера. Она была бронёй. Человек, потерявший ребёнка из-за чужой халатности, а потом заложивший всю свою жизнь ради призрачного шанса, — такой человек не может позволить себе чувствовать на людях. Одна трещина в маске — и наружу хлынет то, с чем не справится никакая выдержка. Я вдруг увидел капитана целиком: не бесстрастного командира, а человека, который каждое утро надевает это каменное лицо, как скафандр, — потому что без него не выжить в вакууме собственного горя.
— В юности я думал, что худшее, что может случиться с человеком в космосе, — это разгерметизация, — обронил он, глядя на фотографию. — Мгновенная смерть в вакууме. Красивая, чистая, инженерная. — Он усмехнулся, и усмешка вышла страшной. — А потом я понял, что худшее — это когда разгерметизация происходит внутри. Медленно. И никакой скафандр не спасает. И никто, кроме тебя, её не видит.
— Я согласился на эту экспедицию, зная, что благодаря программе КлонгЛайф Алиса получит второй шанс.
— Никогда о таком не слышал, — ошарашенно признался я.
Стивенсон невесело усмехнулся:
— Экспериментальная программа StarSKill на базе их новейших генных технологий. Её цель — воссоздать личность человека в новом теле по записи геномной памяти. По сути, клонирование сознания — но куда совершеннее примитивных опытов прошлого века. — Он снова устремил взгляд в потолок, грудь тяжело вздымалась. — В рамках проекта «Странник» за мной числится приоритетное право на одну из первых процедур восстановления личности. И когда мы достигнем обитаемой планеты, я воспользуюсь этим шансом. Даже если он ничтожен. Чтобы вернуть мою Алису.
В каюте повисла оглушительная тишина. За толстым иллюминатором бесстрастно мерцали холодные звёзды. А я просто сидел и смотрел на этого закалённого жизнью человека, не находя слов.
Стивенсон резко поднялся, будто спугнутый внутренним порывом. Грузная фигура на миг заслонила иллюминатор. Он оглядел консоль, наполовину опорожненный стакан с янтарным коньяком, подхватил его и осушил одним глотком — словно смывая горечь.
Поставив бокал, капитан порывисто полез в нагрудный карман. Движения были резкими, почти нервными — так не похоже на его обычную сдержанность. Пальцы слегка дрожали. Лицо смягчилось, морщины вокруг глаз разгладились, когда он извлёк небольшой чёрный предмет и протянул мне.
— Вот. Система квантового слепка человеческого разума, — капитан указал на плоский цилиндрический контейнер в ладони. Голос звучал тише обычного, с хрипотцой. — С её помощью генные инженеры вернут мою малышку к жизни, запустив слепок её сознания.
Я разглядывал устройство. Не больше старинной зажигалки, но внутри скрывались технологии, способные переписать само понятие жизни и смерти. Поверхность была идеально гладкой, без единого шва — чудо нанотехнологий.
— Это не просто копия сознания, Дэниел, — продолжил Стивенсон. — Это замерший слепок мозга Алисы, запакованный в квантовую структуру. Для распаковки и запуска нужны колоссальные вычислительные мощности.
Он горько усмехнулся.
— Даже если обычный человек продаст всё — дом, почку, — ему не хватит и на год работы серверов, нужных для такой симуляции. Это непостижимо дорого.
Я ошеломлённо молчал, осознавая масштаб. Теперь понятно, почему цифровое воскрешение оставалось привилегией лишь самых богатых.
— Но как же вы?.. — начал было я.
— Отдал всё, что имел. До последнего цента. И влез в такие долги, что буду расплачиваться до конца жизни, — Стивенсон прервал меня жестом. — Но это того стоит. Ради шанса снова увидеть улыбку моей девочки — стоит.
В его голосе смешались отчаяние и надежда. И тут меня накрыло странным, почти головокружительным узнаванием — не его истории, а самой её сердцевины.
Слепок сознания. Копия личности, запакованная в квантовую структуру. Оригинал погиб — но информация о нём, все воспоминания, вся суть человека сохранены и будут развёрнуты заново, в новом теле, из новой материи. И этот новый человек будет уверен, что он — Алиса. Будет помнить качели, соседского котёнка, отца.
Но будет ли он Алисой?
Тот же самый вопрос. Слово в слово. Только капитан задавал его о своей мёртвой дочери — а я всё чаще задавал его о себе, живом. О том, кто соберётся из чужих атомов на орбите далёкой планеты, будет помнить Эву, крышу, салфетку с птицей, — и полетит жить мою жизнь, пока настоящий я… пока настоящий я — что? «Разложится», как сказал седой лектор?
Мы были в одной лодке, капитан и я. Оба цеплялись за копию как за спасение. Только он мечтал, чтобы копия ожила. А я боялся, что оживёт слишком хорошо.
— А потом, — продолжал Стивенсон, глядя куда-то сквозь стену, — когда Алиса адаптируется, её разум перенесут в молекулярный биосубстрат. И она восстанет в физическом мире. В новом теле.
На последних словах он сжал слепок в кулаке так, что побелели костяшки. Сунул устройство обратно в карман и снова застыл с отрешённым видом. В глазах читались надежда и страх.
Я знал, что эти цифровые воскрешения десятилетиями раскалывали общество надвое. Одни — с плакатами «Душу нельзя оцифровать!» — штурмовали офисы корпораций. Другие требовали признать за цифровыми копиями права живых. Философы спорили о природе сознания, юристы — о наследстве, священники — о святости души. Но я давно заметил закономерность: стоило самому яростному противнику «оцифровки» потерять близкого — и он в тот же день переходил в стан сторонников. Горе разбивает любые убеждения.
Я вспомнил своего университетского приятеля, инженера, — ярого, крикливого противника цифрового бессмертия. Он мог часами доказывать за кружкой пива, что копия — это не человек, а магнитофонная запись, которой только кажется, что она поёт. «Оригинал умер, — говорил он, стуча кулаком по столу, — а его ксерокопия ходит и думает, что жива. Это же кощунство!»
А потом его жена погибла в автокатастрофе. И через месяц он продал квартиру, машину, влез в долги — и запустил её цифровую копию в одной из метавселенных. Теперь он часами сидел в VR-шлеме, разговаривая с симуляцией любимой, и на все осторожные вопросы отвечал одинаково: «Ты не понимаешь. Это она. Я знаю, что это она». Магнитофонная запись перестала быть записью в ту секунду, когда стала единственным способом ещё раз услышать её голос.
Кто был прав — тот трезвый крикун за кружкой пива или этот раздавленный горем человек в шлеме? Я не знал. Десятилетиями не знало и всё человечество, разделённое этим вопросом, как бездонной пропастью, через которую не перекинули моста.
И только теперь, слушая капитана, я понял, почему эти споры вдруг перестали быть для меня абстракцией из новостей.
Потому что «Странник» вёз нас к тому же самому.
Перенос был тем же слепком — только не мёртвого мозга, а живого. Считать личность, запаковать в квантовую структуру, разложить оригинал, собрать копию заново из чужой материи. Тот самый вопрос, который человечество не могло решить десятилетиями, — продолжение ли копия оригинала или лишь его безупречная имитация, — совсем скоро должен был решиться. На мне. На всех нас. Практически, а не в философских диспутах.
Разница была одна — и от неё внутри всё сжималось в тугой ком. Копию Алисы собирались запустить, зная, что оригинала больше нет. А нашу копию запустят, пока оригинал ещё жив, дышит, помнит. И кто-то — там, на Земле, в тёмном костюме, с подписью под пунктом о «допустимых рисках» — уже решил, что делать с оригиналом, когда копия будет готова.
Я вдруг очень ясно вспомнил седого инженера у ворот кампуса. «Машину прячут, когда она делает что-то, чего стыдятся».
Стивенсон между тем продолжал, глядя куда-то сквозь стену, будто уже видел обещанное будущее:
— А потом, когда Алиса адаптируется к новым условиям, её разум перенесут в молекулярный биосубстрат. И она восстанет в физическом мире. В новом теле.
На последних словах он сжал слепок в кулаке так, что побелели костяшки. Сунул устройство обратно в карман и снова застыл с отрешённым видом. В глазах читались надежда и страх — надежда на встречу с дочерью и страх перед неизвестностью самого процесса.
— Капитан, — осторожно спросил я, — а вы… вы уверены, что это будет она? Не просто похожая на неё. Именно она.
Стивенсон медленно повернул ко мне голову. И посмотрел так, что я пожалел о вопросе.
— А ты уверен, что человек, которым ты проснулся сегодня утром, — тот же самый, что заснул вчера? — тихо спросил он. — Что за ночь тебя не подменили точной копией, с теми же воспоминаниями? Докажи. — Он усмехнулся невесело. — Не можешь. Никто не может. Мы каждое утро просыпаемся и просто верим, что мы — это мы. Так вот, Дэниел: я готов поверить в это про свою дочь. Мне хватит веры. А доказательств… доказательств в этом деле не бывает ни у кого. Даже у тебя. Даже у меня.
Он отвернулся к иллюминатору.
— Просто мне свою веру придётся оплатить дороже, чем тебе — твою.
Я молчал. Возразить было нечего. Он загнал меня в тот самый угол, из которого я сам не первую неделю пытался выбраться, — и загнал одним движением, спокойно, как капитан, привыкший просчитывать курс на годы вперёд.
Я привстал, чувствуя, что разговор подошёл к концу. Атмосфера в каюте стала тяжёлой, наполненной невысказанным.
— Капитан, — я всё-таки задержался у порога, — можно последний вопрос? Вы ведь знаете про перенос всё. Изнутри, с самого начала. — Я замялся. — Скажите честно: с нами всё будет в порядке? С нами, живыми? Не с колониями — с нами.
Стивенсон долго молчал. Так долго, что я решил — не ответит.
— Знаешь, Дэниел, — произнёс он наконец, не оборачиваясь, — я тридцать лет подписывал бумаги, в которых мелким шрифтом было написано что-то, чего я предпочитал не дочитывать. Так проще жить. Дочитаешь — и уже не сможешь притворяться, что не знал. — Он помолчал. — Я тебе одно скажу. Я иду на эту миссию не потому, что верю, будто всё будет в порядке. Я иду, потому что мне всё равно, что будет со мной. У меня осталась одна-единственная причина существовать, и она умещается вот здесь. — Его ладонь снова коснулась нагрудного кармана. — Человеку, которому нечего терять, не страшен никакой мелкий шрифт. А тебе, — он наконец обернулся, и взгляд его был тяжёлым, — тебе есть что терять. Там, на Земле, кто-то ждёт. Так вот мой тебе совет, инженер: пока летим — не дочитывай. Целее будешь.
Он отвернулся к иллюминатору, давая понять, что разговор окончен.
А я стоял и думал о том, что капитан, кажется, ответил на мой вопрос куда полнее, чем я хотел. Просто ответ мне категорически не понравился.
— Не буду задерживать, — отозвался капитан, не поворачивая головы. Взгляд его был устремлён вдаль, будто он видел там образ дочери. — Надеюсь, рука быстро восстановится.
— Конечно, капитан. Спасибо за… за всё, — я запнулся, не зная, как выразить благодарность за доверие. — Я понимаю, как много это для вас значит.
Стивенсон едва заметно кивнул, всё ещё не глядя на меня.
Я направился к выходу, но у самой двери обернулся. Капитан стоял неподвижно, и его рука снова лежала на кармане — там, где хранился квантовый слепок сознания дочери. В этот момент он казался невероятно уязвимым и человечным.
А за его спиной, на краю стола, среди голограмм чужих звёздных систем, стоял маятник Ньютона. Пять хромированных шариков висели неподвижно, идеально ровно.
И всё-таки — я готов был поклясться, уже стоя в дверях, — крайний из них едва заметно покачивался. Совсем чуть-чуть. Будто кто-то только что до него дотронулся и отдёрнул руку.
Я вышел в коридор. А смутное воспоминание — где же я видел точно такие шарики — так и не всплыло. Всплывёт оно очень нескоро. И совсем не там, где я буду к этому готов.
ИНТЕРЛЮДИЯ II. ТЕ, КТО ЖДУТ
Т-74 … Т-69. Целевые системы. За миллиарды километров впереди
На орбитах всех шести планет уже кипела работа — задолго до того, как «Странник» доберётся туда своим двойником.
Огромный пробоманипулятор протягивал гибкие руки, стягивая обломки метеоритов прочными сетями. Плавно корректируя курс, он неспешно сгонял в открытые контейнеры астероиды и каменные глыбы. На сетях были установлены сотни миниатюрных двигателей, управляемых искусственным интеллектом Прото-5, — они позволяли проводить с грузом виртуозные, почти хирургические манёвры.
Над Коллапсией таких контейнеров было три, и все — заполнены почти под завязку. Картина напоминала разобранную на части небольшую планету, которую роботы пытались сложить заново в тихом уголке пространства. Рядом лазерные пушки методично дробили крупные обломки, а мелкие дроны собирали крошку, то и дело сверяясь с расчётной цифрой.
Цифра эта была законом. Массы собранного вещества должно было хватить ровно на то, чтобы воспроизвести «Странник» до последнего атома, — не меньше. Таково было жёсткое правило переноса: нельзя собрать тело там, не имея там же равной ему массы. И над Коллапсией эта цифра никак не хотела сходиться. Нужное вещество застряло на неудобных астероидных орбитах, и его доставка, требующая менять траектории комет, оказалась сущим кошмаром для инженеров-астрофизиков. Коллапсия отставала. Из всех шести миров она набирала норму медленнее прочих — и до сих пор не набрала.
Неподалёку возвышались солнечные батареи-накопители, питавшие установки переноса. По их поверхности ровным свечением пульсировали индикаторы заряда. А сама орбитальная станция росла на глазах — и вот в этом-то и заключалась вся хитрость замысла StarSKill.
Инженеры долго ломали головы: как собрать станцию, располагая лишь тем, что найдёшь в этой системе? Решение вышло красивым. Роботы-сборщики вырезали лазерами из метеоритов огромные плиты, обжигали их в орбитальных печах под чудовищным давлением и температурой — и получали материал прочнее земного. Плиты скрепляли, герметизировали, начиняли проводкой, панелями, генераторами; наноботы напыляли отделку прямо из местного вещества. Станция росла, будто кристалл, сегмент за сегментом, — космический замок из перемолотых камней чужой системы.
И всё же дело шло не так гладко, как обещали презентации. Добыча на планетах оказалась куда труднее расчётов; ресурсов не хватало; с Земли пришлось запускать дополнительные грузовые контейнеры — каждый размером с небольшой астероид. Колонизация, которую в брошюрах рисовали триумфальным маршем, на деле оказалась мучительной, дорогой и хрупкой работой на пределе возможностей. Но она шла. Станции над пятью мирами из шести уже почти дотянули до готовности.
Над пятью. Не над Коллапсией.
А на самой Коллапсии странный ветер гулял по невозможному пейзажу.
Деревья здесь не походили ни на что земное: длинные ветви с белым пухом стелились по земле, создавая иллюзию снега. Магнитное поле планеты менялось по загадочным законам, разворачивая ветры по нескольку раз в сутки, а орбитальные датчики то и дело фиксировали странные вспышки — будто планета переговаривалась с космосом.
Когда ветер крепчал, склонённые верхушки деревьев начинали дрожать, подпрыгивать, отрываться от земли. Белый пух взмывал в воздух снежной бурей посреди ясного дня. Учёные окрестили эти растения «воздушными бичами»: они ловили свет, недоступный земным растениям, а корни их уходили на сотню метров вглубь, добывая редкие элементы.
Среди этого танца природы, почти неразличимое в белом пуху, притаилось многоглазое существо.
Назовём его Разведчиком — потому что имени у него не было, а была лишь функция, и функцией этой было — смотреть.
У него не было и «я» в том смысле, в каком его понимает человек. Точнее, «я» у него было множественное: каждый сегмент тела нёс собственный нервный узел и собственную волю, и то, что человек назвал бы личностью Разведчика, было хрупким согласием десятков этих воль — маленьким парламентом в хитиновой оболочке. Когда сегменты соглашались, Разведчик действовал как единое существо. Когда спорили — замирал, дрожа, пока внутренний спор не разрешался большинством.
Сейчас все его узлы соглашались в одном: то, что происходило в небе, было неправильным.
Его переливающийся панцирь был усеян светочувствительными рецепторами — решением, к которому земная оптика только подбиралась. Он поднял голову — и увидел в тёмном небе сеть светящихся спутников, сходящихся в одной точке. Множество глаз впились в каждое движение наверху.
Разведчик наблюдал за небом уже много циклов. Он видел, как крохотные искры собираются в узор, как узор твердеет, обретая форму, как форма растёт — медленно, неотвратимо, по чужой воле. Он не знал слов «орбитальная станция». Но он знал, как выглядит гнездо, которое строит чужак. И это было именно оно. Кто-то вил гнездо над его миром. А тот, кто вьёт гнездо, — приходит, чтобы остаться.
Существо дёрнулось и принялось зарываться в землю. Десятки маленьких лапок синхронно вспарывали грунт; железы выделяли вещество, застывавшее при контакте с почвой и укреплявшее стенки туннеля. Всё глубже, всё быстрее — пока Разведчик не вырвался в исполинскую пещеру, освещённую странным синим сиянием.
Синий свет источали грибницы, которые улей растил на стенах, — живые лампы, выведенные за тысячи поколений отбора. В этом свете всё казалось подводным, медленным, древним. Здесь, под сотней метров породы, время текло иначе — не для физики, а для духа: наверху шла лихорадочная стройка чужаков, а внизу улей жил так, как жил всегда, — терпеливо, слаженно, вечно.
Распрямив прозрачные крылья, он полетел к громадному холму, пронизанному туннелями, где трудились сородичи, укрепляя своды слюной, застывавшей прочнее стали.
Этот органический улей был единым живым организмом. Каждая ячейка работала как отдельный орган гигантского тела, а соединявшие их каналы служили кровеносной и нервной системой разом.
Если Разведчик был маленьким парламентом из десятков воль, то улей был парламентом из миллионов. Он думал не мозгом, а всем своим телом сразу — распределённо, медленно, но неотвратимо. Отдельная особь могла ошибиться, запаниковать, погибнуть. Улей — не ошибался. Улей помнил всё, что случалось с ним за миллионы лет, и хранил эту память не в чьей-то голове, а в самой структуре туннелей, в химии стен, в узорах, которыми был расписан каждый свод. Убить особь было легко. Убить улей — всё равно что убить идею.
Разведчик влетел в пещеру и запечатал за собой вход. Услышав тревожный стрёкот, свернулся в кокон и покатился к центру. Сигнал тревоги побежал по улью: рабочие особи затвердевали броню до кристаллической прочности, тащили к стенам странных червей, готовясь оборонять дом. Воздух наполнился запахами тревоги и ярости.
В центральном логове сородичи Разведчика сидели за странными устройствами, отслеживая точки, что приближались к их миру. Устройства эти были биокомпьютерами; голограммы на стенах показывали не только координаты пришельцев, но и вероятные траектории их движения.
Разведчик доложил: наверху появились новые враги, и они что-то строят в небе.
Сообщение всколыхнуло логово. Старейшина — огромное существо с потрёпанными крыльями и шрамами, помнящее, должно быть, не одно поколение улья, — отдал приказы серией щелчков и свистов. Одни бросились укреплять своды, другие — готовить оружие: странные пушки, плюющиеся кислотой. Третьи координировали разведку. В биохимических камерах особи-химики варили новые соединения, а кислотные орудия заряжались веществом, способным растворить алмаз за секунды.
Старейшина был древен даже по меркам улья. Его сегменты помнили то, чего не помнил никто из живых, — потому что память улья текла и по нему тоже, снизу вверх, из поколения в поколение, оседая в старейшей особи, как ил на дне. Он помнил засухи, выжигавшие поверхность. Помнил великое переселение, когда улей уходил от наступающей магмы, прогрызая себе путь сквозь остывающую породу. Помнил день, когда с неба впервые упала звезда — не настоящая звезда, а гладкая, холодная, полная чужих чудес.
Тот день изменил всё.
Затем Разведчик отправился в дальний угол логова — туда, где лежал он.
Гость с неба.
Гладкая металлическая капсула, оплетённая сетью тускло-голубых линий. Восьмой зонд человечества — тот самый, что сбился с траектории и рухнул на Коллапсию, тот, с которым Земля навсегда потеряла связь и о котором экскурсовод в музее обронил: «Ходят слухи, что местные формы жизни могли заинтересоваться нашей технологией».
Слухи не врали.
Улей не просто заинтересовался. Улей разобрался.
Это заняло время — но времени у улья было в избытке, а мыслил он в восемь с половиной раз быстрее тех, кто зонд построил. Пока на Земле инженеры оплакивали потерянный аппарат и списывали его в архив, улей уже вскрывал его слой за слоем — не грубо, не ломая, а вдумчиво, как разбирают подарок, чтобы понять, как он устроен. Особи-химики пробовали металл на вкус. Особи-строители изучали, как движутся крошечные механизмы внутри. И постепенно чужая шкатулка начала выдавать свои секреты.
Разумные существа быстро поняли ценность находки и обратили её технологии себе на службу. Они перепрограммировали нанороботов зонда для работы под землёй — теперь те создавали не только прочные конструкции, но и органические соединения, совместимые с биологией улья. Энергетические системы зонда стали биореакторами, питающими весь дом. Коммуникационные — усилили связь между особями.
Но по-настоящему бесценной оказалась система саморазвёртывания.
Старейшина, как вспоминал Разведчик, объяснял это всем одинаково — серией медленных, торжественных щелчков: теперь их дом может расти сам.
Модифицированные механизмы вгрызались в породу, прокладывая туннели и укрепляя стены, и по мере расширения улья сами достраивали новые энергетические и коммуникационные жилы. Живое и механическое срослись. Человеческая шкатулка чудес, упавшая с неба, стала органом чужого тела — и тело это училось быстро. В восемь с половиной раз быстрее, чем те, кто эту шкатулку построил.
В этом и заключалась злая насмешка судьбы, которую ни один человек на «Страннике» пока не мог оценить. Люди уронили на Коллапсию свою лучшую технологию — молекулярные сборщики, способные строить что угодно из чего угодно. Ту самую технологию, на которой держался весь замысел колонизации. И отдали её в руки существам, которые думали, строили и воевали в восемь раз быстрее.
Улей получил в подарок то же оружие, которым человечество собиралось покорить галактику. И научился владеть им лучше дарителя.
Разведчик сидел в углу, погружённый в свои разнонаправленные мысли. Он понимал: эта технология способна перевернуть чашу весов. Но понимал и другое — те, наверху, тоже не стоят на месте.
И ещё одно тревожило его маленький парламент воль — то, чего он не умел выразить даже щелчками. Гнездо в небе росло не для войны. В нём не было оружия. В нём готовились жить. А это означало, что чужаки не понимают. Не знают, что мир занят. Строят свой дом прямо над чужим — и даже не догадываются, кого разбудили под белым пуховым снегом.
Разведчик не знал жалости — в его парламенте не было узла, отвечающего за неё. Но что-то, отдалённо на неё похожее, всё же шевельнулось в нём при этой мысли. Те, наверху, готовились к празднику. А получат — войну.
А наверху, на орбите, продолжалось строительство станции. Огромные машины перемалывали астероиды, Прото-5 дирижировал их танцем. Корпус станции сам залечивал повреждения, плазменные щиты отражали радиацию.
На поверхности же робот-наблюдатель зафиксировал странных существ, что выпрыгивали из земли и ныряли обратно. Камеры едва успевали ухватить размытые контуры. Анализ дал неожиданное: их тела сочетали органику с кремнием.
Строго говоря, на Коллапсии пока не было ни одного живого человека. Колония существовала здесь лишь как обещание, как чертёж: роботы возводили купол, машины пахали поля, а самими «колонистами» распоряжались автоматические протоколы да редкие команды с орбитальной станции, где дежурили операторы — но и те были не совсем людьми, а вахтенными искусственными интеллектами класса помощников, вроде корабельной Максимы, только проще.
Именно один из таких протоколов и заметил неладное первым.
Руководство колонии поначалу отмахнулось. Защитное поле вокруг базы считалось надёжной бронёй от любого вторжения.
Но один из операторов заметил то, от чего похолодел.
Существа не приближались к куполу. Они уходили под него.
Прорезали почву с невероятной скоростью, оставляя за собой готовые ходы, — и делали это не хаотично, а по одному им понятному плану, стягивая маршруты к периметру базы.
Оператор — вернее, дежурный интеллект базы — прогнал данные через все свои модели угроз и не нашёл совпадений. Ни один сценарий, заложенный инженерами StarSKill на Земле, не предусматривал противника, который думает быстрее, роет глубже и уже держит в лапах твою собственную технологию. Модели молчали. А туннели множились.
Он составил тревожный отчёт и отправил его на орбитальную станцию, а оттуда — по цепочке ретрансляторов, через месяцы задержки, — на Землю. Отчёт лёг в общую сводку между графиком добычи руды и заявкой на дополнительные солнечные панели. Его прочтут. Когда-нибудь. Возможно, уже после того, как всё будет кончено.
— Наши поля не рассчитаны на атаку снизу, — вывел протокол в текстовую сводку, которую всё равно некому было прочесть в реальном времени. — Если эти организмы ударят из-под земли, прорвавшись под щитом, база окажется беззащитной.
Ответа не последовало. Да и не о том думали далёкие люди, поглощённые расчётами массы и графиками готовности станции. До Коллапсии им сейчас не было дела. Коллапсия отставала, Коллапсия не добрала норму вещества — и в списке приоритетов проекта стояла последней.
А глубоко под землёй улей заканчивал приготовления к самой сложной операции в своей истории.
Он не спешил. Спешка — черта тех, у кого мало времени. А у улья, оседлавшего чужую технологию и обретшего способность расти самому, времени теперь было сколько угодно. Он выждет. Дождётся, пока чужаки соберутся здесь во плоти, — не машины, а тёплые, медленные, мягкие существа под тонкой плёнкой купола. И вот тогда нанесёт удар. Снизу. Оттуда, откуда не ждут.
Два мира готовились к столкновению.
Подземный и космический. Органический и человеческий. Один — рождённый на этой планете и переболевший земной технологией, как прививкой, сделавшей его лишь сильнее. Другой — ещё даже не прибывший по-настоящему; над Коллапсией пока трудились только машины и алгоритмы, а сами колонисты — их лица, их голоса, их «я» — всё ещё спали в квантовых слепках, готовые собраться из астероидной пыли в тот миг, когда «Странник» на далёкой Земле шагнёт в перенос.
И никто из будущих поселенцев Коллапсии — ни те, кто соберётся здесь из чужого вещества, ни оригиналы, что останутся позади, — ещё не знал, что мир, который им обещали как новый дом, уже занят. Что под белым пуховым снегом их ждут. Что шкатулку, которую они уронили с неба, давно вскрыли — и научились ею пользоваться.
Судьба этого уголка галактики висела на волоске. И весы качались не в ту сторону, в какую рассчитывали на Земле.
Но об этом «Странник» узнает ещё нескоро. Слишком нескоро.
ГЛАВА 9. ОРАНЖЕРЕЯ
Т-82: восемьдесят два дня до квантового переноса. 16:30 бортового времени
Раздумывая над разговором с капитаном, я забрёл в безумный лес нашего ботанического сада.
Вокруг всё светилось яркими лампами, имитирующими солнце. Автоматика поддерживала идеальные полив, температуру и влажность. Ряды гидропонных установок, вертикальные сады и теплицы тянулись вдаль, образуя настоящие джунгли. Воздух был напоён влагой и ароматами цветущих растений. Я глубоко вдохнул, наслаждаясь этим островком жизни посреди безжизненного космоса. Повсюду журчала вода, а тихое гудение вентиляторов создавало иллюзию лёгкого ветерка.
После стерильной каюты капитана, после разговора о слепках и копиях, это влажное, тёплое, живое место казалось противоядием. Здесь ничего не копировали. Здесь всё просто росло.
Вдруг до слуха донеслись странные звуки. Топа, в своём репертуаре, завывал какую-то мелодию с ирландским акцентом и ковырялся в очередном изобретении. Голос его эхом разносился по оранжерее, сплетаясь с шумом оборудования в причудливую какофонию.
Я подошёл сзади тихо, стараясь не спугнуть увлечённого учёного. Но ветка под ногой предательски треснула, и Топа вздрогнул, резко обернувшись:
— Ты чё пугаешь-то?! — воскликнул он, прижимая руку к груди. — Чуть инфаркт не схлопотал!
— А ты опять что-то мудришь? — усмехнулся я, разглядывая странную конструкцию.
— Ага, эксперимент, — кивнул он, приходя в себя. В глазах загорелся знакомый огонёк. — Изучаю, как миниатюрные периоды высокой гравитации влияют на мутации и всхожесть семян.
Я опустил взгляд и увидел, как Топа делает аккуратный срез по стеблю. И заметил место соединения его новой руки — старый шрам сильно потемнел и выглядел воспалённым.
Я помнил, как он схватился за эту руку во время разгонных рывков. Помнил, как поморщился, когда думал, что я не вижу. Теперь всё встало на места.
— Смотрю, рука опять не прижилась, — подметил я, пряча беспокойство.
Топа кивнул с грустью, плечи его поникли.
Редкая генетическая болезнь — отторжение собственных тканей — была той ношей, которую наш весельчак таскал за собой всю жизнь. Ему приходилось снова и снова выращивать новые руки в лаборатории, из собственных стволовых клеток. Поначалу всё шло гладко: рука работала месяцами. Но потом скрытый аутоиммунный процесс запускался вновь, ткань медленно отмирала, превращаясь в некроз, и её приходилось удалять хирургически — причиняя Топе адскую боль.
Чтобы рука функционировала, он глотал иммунодепрессанты, делал зарядку и электростимуляцию нервов. На столе рядом с ним я заметил целый арсенал пузырьков с таблетками и инъекторов.
Вот тебе и вечный балагур. За каждой его шуткой про «межвидовые связи со Вспышниками» стояла рука, которая гнила на нём заживо по расписанию. Я вдруг понял его теорию про юмор и панику куда лучше, чем прежде. Топсон не шутил, потому что ему было весело. Он шутил, потому что иначе было нельзя.
— Так ты всю эту красоту планируешь на новых планетах высаживать? — спросил я, отвлекая его от мрачного.
Глаза Топы снова вспыхнули:
— О нет, тут просто образцы. Всё самое важное — вот, пойдём покажу.
Он повёл меня через лабиринт растений и оборудования, тараторя о последних открытиях. Мы зашли в комнату с мягким освещением. Напротив высилась огромная герметичная камера, похожая на сейф, с множеством металлических дверец. Топа ввёл код на панели, одна дверца с шипением открылась, и он бережно достал контейнер.
— Видишь? — благоговейно спросил он. — Здесь больше тысячи культур в анабиозе, при сверхнизкой температуре. Зёрна, семена, споры — метаболизм заморожен почти до нуля. Наш главный генофонд для будущих колоний.
Он открыл контейнер и показал крошечные семена — как мелкий песок, но в каждой крупинке дремал потенциал новой жизни.
— Невзрачные. А в них — вся надежда человечества на жизнь в далёких мирах, — произнёс Топа с нескрываемым трепетом.
— Круто, — я попытался скрыть волнение. — А с животными что? Твой шалашник своей тушкой колонии точно не накормит.
Топа хитро улыбнулся:
— О-о, вот это самое интересное! Пошли!
Он вернул контейнер в хранилище и жестом фокусника пригласил меня следовать за ним, в дальний конец лаборатории, где я прежде не бывал.
Мы подошли к столу, заваленному приборами, колбами и странными растениями. Топа, с энтузиазмом ребёнка, показывающего новую игрушку, подвёл меня к чему-то похожему на бамбук — только стебли толще, с золотистым отливом, а листья мясистее и сочнее земных.
Он срезал верхушку лазерным ножом и протянул мне:
— Попробуй.
Я с подозрением взял кусочек, повертел, принюхался. Запах был странный — что-то среднее между свежескошенной травой и жареным мясом.
— Да ладно, в мутанта не превратишься, — усмехнулся Топа. — По крайней мере, сегодня.
Шутка не слишком успокоила, но отступать было поздно. Внутри стебель оказался розовато-бледным, с волокнистой структурой, напоминающей мышцу. Я положил кусочек в рот и начал жевать. Вкус и текстура были такими неожиданными, что я чуть не поперхнулся. Топа следил за мной, ухмыляясь чеширским котом.
— Ну? Как тебе? — не выдержал он, барабаня пальцами по столу.
Я проглотил, чувствуя послевкусие, никак не вязавшееся с видом растения.
— Ты что, мяса в него напихал?! — я уставился на него, не веря рецепторам.
Топа расхохотался, хлопая себя по коленям, и смех его отражался от стеклянных поверхностей.
— Точно, браток! Моя новая разработка — съедобные мясные стебли, — произнёс он, вытирая слёзы. — С помощью редактирования генома мы изменили эти растения так, чтобы их мякоть по вкусу и консистенции была неотличима от крольчатины. Клетки растут и делятся, формируя настоящие мясные волокна!
Я стоял ошарашенный. Растение на вкус как мясо. Это звучало как научная фантастика — но я только что попробовал это своими зубами.
— И это ещё не всё! — Топа бросился к другой панели, потянув меня за руку так, что я чуть не споткнулся. — Вот, смотри!
Передо мной раскинулась целая плантация похожих стеблей, каждый чуть отличался оттенком.
— Свинина. Курица. Говядина! Любой набор! — Топа расплылся в ухмылке, как ребёнок в кондитерской. — Вот это у меня настоящая царская столовая!
— Дай-ка стейка, друг! — я ткнул в самый мясистый стебель. Скептицизм уступил азарту.
— Конечно, но не забудь — его нужно термически обработать, — подмигнул Топа. — А то сырым мясом накидаешься.
Следующие два часа пролетели незаметно. Мы нарезали, пробовали и обсуждали разные «мясные» стебли. Каждый имел свой вкус и текстуру, и я поражался, насколько точно они имитировали мясо.
Говядина оказалась говядиной — с той самой лёгкой волокнистой жёсткостью, из-за которой хочется дольше жевать. Курица была курицей до отвращения точно, вплоть до этой её пресноватой нежности. А на свинине я по-настоящему завис.
— Топа, — сказал я, прожевав, — это же с прослойкой. Тут жир. Как ты жир из растения сделал?
— А! — Он аж подпрыгнул от удовольствия. — Заметил! Это моя гордость. Липидные вакуоли, распределённые по волокну. Обычное растение копит масло в семенах, а я заставил его копить в стебле, слоями. — Он мечтательно закатил глаза. — Знаешь, о чём я мечтаю? Пожарить это на реальной сковородке, с луком, с корочкой. Чтоб зашкворчало. Колонисты будут рыдать от счастья. Первый шашлык на чужой планете — и ни одна зверушка не пострадала.
— Топа, ты гений или чудовище, я всё никак не пойму.
— И то, и другое, браток. Все хорошие ботаники немножко и то, и другое. — Он подмигнул. — Мы же, по сути, боги для этих растений. Решаем, каким быть стеблю, что ему чувствовать, сколько жить. — Улыбка его на секунду померкла. — Разница только в том, что я своих детишек не бросаю. Что вырастил — за то и отвечаю. До самого конца.
Что-то в том, как он это сказал, заставило меня взглянуть на него иначе. Человек, чьё собственное тело раз за разом отторгало выращенные им же руки, — этот человек посвятил жизнь тому, чтобы выращивать жизнь для других. И относился к каждому ростку с той бережностью, которой мир не проявил к нему самому.
— Ну окей, — сказал я, нагрузив руки образцами. — А что ещё у тебя в рукаве, волшебник?
Топа просиял:
— О, я думал, ты никогда не спросишь! — он повёл меня в другой конец. — Помнишь, ты говорил про проблему с водой на новых планетах?
Я кивнул.
— Растение-конденсатор влаги, — с гордостью объявил он, указывая на деревце вроде карликового бонсая. — Собирает воду из воздуха и конденсирует в большой лист, откуда капли стекают в ёмкость. Разница температур между листом и воздухом — и вуаля. У конденсата, кстати, приятный привкус лайма.
На крупных вогнутых листьях уже собирались капельки, стекая по тончайшим канавкам к центру.
— Невероятно, — пробормотал я. — Это решает проблему водоснабжения на засушливых планетах.
Мимо как раз проходил Грэг. Окинул нас скептическим взглядом:
— Занятно. А способ разложить тебя на ливерную колбасу у него есть?
Я проигнорировал.
— И как оно там расти будет, если условия не те?
— А вот тут самое интересное! — Топа достал из кармана голографический датчик, похожий на большую пуговицу, и запустил проекцию: цепочка ДНК, анимация редактируемых генов. Он смотрел на голограмму, подперев мордашку ладонями, как кот. — Видишь эти участки? Гены адаптации к среде. Температура, влажность, состав почвы, радиация — всё контролируется этими крохотными сегментами.
Он начал загибать пальцы, пересчитывая достижения:
— Первое! Отредактировали ДНК растений, дав им питательность, чтобы не нуждаться в животной пище. Второе — изучили климат и почву на всех шести планетах и подготовили семена под каждую. Третье, самое важное, — просканировали атмосферу и подстроили культуры под её состав.
Я слушал вполуха — а потом одно слово зацепило, как заноза. Я вспомнил лекцию на верфи и правило, которое седой лектор назвал жёстким: перенос не запустится, пока на приёмной стороне нет массы, точно равной массе корабля. Атом в атом.
— Топа, — перебил я, — а этот твой генофонд, семена, оборудование — они же летят с нами, на «Страннике»?
— Ну да. Тонны груза. А что?
— Да так. Просто прикидываю. — Я нахмурился. — Значит, на той стороне сборочные кольца должны воспроизвести и корабль, и весь груз, и нас. И для этого им нужно ровно столько же вещества, сколько весит всё вместе. Собранного из астероидов. Заранее.
— И? — Топа не понимал, к чему я клоню.
— И если на какой-то планете вещества наскребли меньше нормы, — медленно проговорил я, — то перенос туда просто не состоится. Кольцо не запустится. А мы об этом узнаем в момент переноса. Не раньше.
Топа задумчиво почесал щетину. Впервые за весь разговор он не нашёлся с шуткой.
— Слушай, ну это же инженеры считают, не мы, — сказал он наконец, но в голосе не было прежней лёгкости. — У них там всё схвачено.
— Ага, — кивнул я. — Как со Стюартом было схвачено. И с приборами, которые «не всегда ловят» аномалии.
Топа плюхнулся на стул, и я заметил, как напряглись его плечи.
— И четвёртое? — я загнул четвёртый палец на его руке. — Мне почему-то деталей так и не раскрыли.
— А тебе-то они зачем? — усмехнулся Топа, но в глазах мелькнула настороженность. — Посадку будут делать роботы. А по прилёте командующий раздаст конверты с деталями и новыми инструкциями.
— Нет, друг, — я покачал головой и загнул его большой палец. — Думаю, дело в утечке. Если бы «зелёные» прознали, что вы гены животных подмешиваете в растения, нам бы всю плешь проели проверками.
— Что есть, то есть, — Топа отвёл взгляд. — Кстати…
— О, друг, это ещё не всё! — Он оживился, завёл меня в угол сада и притушил свет. — Смотри!
В углу стояли растения с люминесцентным окрасом — и чем темнее становилось, тем ярче они разгорались. Зрелище завораживало: будто маленькие звёзды спустились с небес и поселились в саду.
— Их планировалось использовать в колониях как альтернативный источник света, — мягко пояснил Топа в полумраке. — Чем темнее, тем больше накопленного света они отдают. Биолюминесценция, как у светлячков. Мы вживили нужные гены в широколистные папоротники — они вырабатывают люциферин, который светится холодным голубоватым светом.
Я коснулся светящегося листа. Он был прохладным, но излучал мягкое сияние, пульсировавшее в такт моему сердцу.
В этом голубоватом свечении, среди рядов светящихся папоротников, оранжерея вдруг перестала быть лабораторией и стала чем-то вроде подводного грота или зачарованного леса из детской сказки. Свет был живым — он дышал, разгораясь и притухая, отбрасывая на лицо Топсона колеблющиеся тени. На секунду я забыл и про перенос, и про опечатанный отсек, и про чёрную пустоту. Просто стоял в тёплой темноте, полной живого света, за девяносто миллионов километров от Земли, — и мне было почти хорошо.
— Красиво, да? — тихо сказал Топа, и в голосе его не было ни капли обычного балагурства. — Я иногда прихожу сюда ночью. Гашу верхний свет и просто сижу. Они светят. Я думаю. — Он помолчал. — На Земле уже почти не осталось мест, где темно по-настоящему. Везде реклама, фонари, экраны. А тут — вот такая темнота, и в ней живой свет. Знаешь, ради одного этого стоило лететь.
— А вот и вишенка на торте! — Топа включил свет и толкнул меня к растению в центре лаборатории.
Передо мной высилось массивное дерево, похожее на древний дуб: толстый ствол в грубой коре, ветви тянутся к потолку.
— И что в нём дивного? — хмыкнул я. Несмотря на размеры, дерево выглядело обычным.
— А вот что! — Топа припал ухом к стволу, лицо его светилось детским восторгом. — Тсс, послушай.
Я приложил ухо и уловил лёгкое, еле слышное гудение — такое тихое, что можно было принять за игру воображения.
— И что оно делает? Осиное гнездо?
— Холодно! — Топа сверкнул глазами. — Это биоэлектрогенератор! Внутри ствола — особый электролит, омывающий капилляры. При движении растворов и трении молекул рождается статическое напряжение. Мы перестроили транспортные пути дерева так, чтобы оно постоянно давало небольшое, но стабильное напряжение — около полувольта. Первый прототип растительной электростанции!
Топа на радостях почесал голову — и скривился от боли. Биологическая рука снова дала о себе знать. Он непроизвольно поморщился, и на миг в глазах мелькнула тень страдания. Но тут же спрятал её, как всегда.
— Ого, шайтан-магия! — воскликнул я, всё ещё поражённый.
Топа глянул на часы и ойкнул:
— Вот блин, забыл! Эксперимент по влиянию невесомости, там же временные интервалы!
Он метнулся к ряду контейнеров, стоящих под разными углами. Внутри были проростки на разных стадиях — некоторые выглядели странно: стебли изогнулись под причудливыми углами, листья торчали хаотично.
— Видишь мутанты? — Топа указал на самые искривлённые. — Выросли при искусственно замедленном времени! А эти, — он перевёл палец на более развитые, — наоборот, в ускоренном. Интересно, чем кончится.
Растения в зоне замедленного времени казались застывшими, их листья едва шевелились. А те, что росли в ускоренном, прямо на глазах выпускали новые побеги.
— Как ты это делаешь? — поразился я. — Как можно замедлить время для отдельного растения?
— Комбинация гравитационных полей и квантовых эффектов, — довольно улыбнулся Топа. — Создаём локальные искажения пространства-времени вокруг каждого контейнера. Манипулируем скоростью времени в ограниченном объёме.
Я смотрел на застывшие и ускоренные ростки, и под рёбрами медленно стянуло холодным узлом — ощущение, которому я тогда не нашёл названия. Локальные искажения времени. Замедлить, ускорить. Тот же «Гезен», те же гравитационные колодцы. Топсон играл со временем, как ребёнок с лужей, — а я вдруг подумал: если можно замедлить время для ростка фасоли на пару процентов, то что будет с человеком, если замедлить его в тысячи раз? В миллионы?
Мысль была смутной, тревожной и абсолютно пророческой. Но тогда я просто отогнал её.
Вдруг Топа схватил телескопическую удочку, похожую на рыболовную, и метнулся к иллюминатору, где стоял шлюз-контейнер с герметичной крышкой. Эту «удочку» можно было выдвинуть наружу на несколько метров, чтобы образец оказался вне зоны искусственной гравитации.
С восторгом ребёнка он запихнул в контейнер очередной побег, нажал спуск — и «удочка» выстрелила образцом в открытый космос.
— Ты что творишь? — спросил я, уже догадываясь.
— Экспериментирую! — глаза его блестели. — Хочу проверить, как поведёт себя эта мутировавшая фасоль под жёсткими космическими лучами без защиты. Может, вырастет что-то экзотическое!
Он запустил возврат второй капсулы, которая уже провела время в вакууме с образцом. Когда контейнер оказался в шлюзе, Топа с воодушевлением достал содержимое — проросток, похожий на подсолнух. Только теперь у него был изогнутый красноватый стебель и листья неестественного фиолетового цвета с алыми разводами. Прекрасный и пугающий, как нечто из иного мира.
— Полюбуйся! — гордо сказал Топа. — Очередная мутантная форма! Будем растить и наблюдать.
Он почесал щетину. Что-то явно не давало ему покоя. Топа повернулся ко мне, и на лице читалась смесь задумчивости и беспокойства.
— Слушай, Дэн… а мы не скукожимся, когда телепортнёмся? — спросил он, и в голосе прозвучала неожиданная неуверенность. — Я слышал, нам десять раз объясняли, но всё равно как-то не по себе. Давай ты меня ещё раз проинструктируешь.
Я удивлённо посмотрел на него. Обычно Топа был уверен в своих выкладках и редко сомневался. Но сейчас в глазах читалось искреннее беспокойство.
— Я переживаю не за себя, — добавил он, обводя рукой лабораторию, — а за детишек. — На лице появилась мягкая улыбка отеческой заботы о растениях.
Я присел, откинулся на спинку кресла и сделал глоток из стакана «магического лайма» — прохладного конденсата с того самого дерева. Освежает, помогает собраться. Я понимал: сейчас нужно не сухие факты повторить, а успокоить друга.
— Ну давай ещё раз, — начал я как можно увереннее. — Помнишь эксперименты с отрастанием лапы у лягушек? Раньше думали, биополе — это выдумка плоскоземельщиков. А оказалось — нет. Всей материей управляет фотонное поле, оно позволяет создать виртуальную информационную модель, а на её основе, через квантовую запутанность, нас перенесут на приёмную станцию. Тут схлопнемся — там появимся.
Топа наклонился ближе, заинтригованный.
— Древние философы были не так уж далеки от истины. Говорили об «оболочках духа» вокруг всего живого. Наши тела — не просто мешки с костями. Они как антенны, настроенные на частоту вселенского поля. Мы не создаём биополе — мы аккумулируем его из пространства. А сознание, по некоторым теориям, живёт не в мозге, а в этой самой биополевой структуре. Значит, его можно скопировать и воссоздать в другом месте.
— Вот-те-на! — воскликнул Топсон.
Я говорил гладко, уверенно, красиво — и с каждым словом всё отчётливее слышал в собственном голосе интонацию того самого лектора на верфи. Того, который так же гладко и уверенно рассказывал нам про «бессмертие» и «перетекание из формы в форму». Про «разложив исходник».
Я успокаивал Топсона теми же самыми словами, которыми меня самого пытались успокоить. И я не был уверен ни в одном из них.
— Слушай, дружище, — я заметил, что его всё ещё что-то гложет. — Не волнуйся, мы не станем частью корабля и точно не погибнем. Вся эта история с биополем как раз и объясняет, почему перенос для нас безопасен. Мы переносим не атомы — мы переносим всю информационную структуру сознания, нашу уникальную настройку на поле.
Топсон нахмурился:
— Но ты уверен, что это работает?
Я усмехнулся:
— Ещё как! Технологию тестировали не один десяток раз. Сначала на микроорганизмах, потом на животных. Я даже слышал, были добровольцы из учёных, которые сами прошли через это.
— И с ними всё в порядке? — с надеждой спросил Топсон.
Я посмотрел ему прямо в глаза. В его большие, доверчивые, полные надежды глаза человека, который таскал на себе гниющую руку и всё равно верил, что впереди — шесть прекрасных миров, которые он засеет своими детьми.
И я знал, что «десятки добровольцев» — это цифра из брошюры. Что профессор в новостях сказал «десятки живых организмов» и запнулся. Что Брэдли кричал про доказательства. Что где-то лежит опечатанный отсек с ассемблером, которого не должно быть. Что человек, задававший правильные вопросы, сгинул в баре, глядя в чёрную пустоту.
Я знал всё это. И я посмотрел в глаза своему другу — и сделал ровно то, что сделали со мной все, кто знал больше меня.
— Абсолютно, — сказал я.
Я допил последний глоток лайма. Прохладная жидкость скользнула по горлу, оставив тонкий цитрусовый привкус.
Врать, оказывается, было легко. Легче всего на свете. Достаточно было улыбнуться — вот так, уверенно, — и произнести одно короткое слово.
«Абсолютно».
То же самое слово, я не сомневался, кто-то однажды сказал и Стюарту Мэллори. Прямо перед тем, как усадить его в кресло симулятора.
ГЛАВА 10. Т-НОЛЬ
Т-0: день квантового переноса
Восемьдесят два дня пути сжались в одно утро.
Я проснулся до сигнала Максимы — просто открыл глаза в темноте каюты и понял, что сегодня. Тело знало это раньше рассудка: под рёбрами с вечера поселился тугой ком и за ночь никуда не делся. Я лежал, слушая ровное урчание двигателей, которое стало для меня за эти месяцы чем-то вроде сердцебиения корабля, и думал о том, что через несколько часов этого звука не станет.
Точнее — станет. Но слышать его будет уже не совсем я.
«Разложив исходник».
Салфетка Эвы лежала во внутреннем кармане, там же, где нераспечатанный свёрток Широна. Я достал её в темноте, на ощупь, и провёл пальцем по бумаге — по птице-кораблю, по крошечной фигурке на крыше, задравшей голову к небу. За восемьдесят два дня рисунок истёрся на сгибах, линии побледнели. Как и лицо Эвы в моей памяти. Я уже не был уверен, что помню его точно, — а сверяться было не с чем, кроме этих выцветающих чернил.
Рядом с салфеткой лежал свёрток. Лёгкий, продолговатый, что-то твёрдое перекатывалось внутри при наклоне. «Д. Картеру» — гласила надпись жёлтым маркером, сделанная рукой Широна на верфи, целую жизнь назад. Я так и не вскрыл его. Сначала — из-за приметы, которую подсунул мне старый инженер: гостинцы в дорогу открывают в пути, а не на пороге, иначе дорога не задастся. Потом — из какого-то суеверного упрямства: пока свёрток запечатан, есть повод считать, что дорога ещё не кончилась.
Сегодня повод исчерпал себя. Дорога кончалась через несколько часов — так или иначе.
Я взвесил свёрток на ладони. Надорвать край — дело одной секунды. И всё же не стал. Сам не знаю почему. Может, потому что боялся: вскрою — а там ничего особенного, брелок или открытка, и последняя маленькая тайна, гревшая меня всю дорогу, обернётся ерундой. А может, потому что где-то в глубине уже знал: этот свёрток не для того меня, что лежит сейчас в тёмной каюте. Он для кого-то другого. Для того, кто откроет его гораздо позже — и совсем в других обстоятельствах.
Я убрал свёрток обратно в карман, к салфетке. Два клочка Земли. Пусть полежат ещё.
— Доброе утро, Дэниел, — негромко сказала Максима, и по каюте разлился мягкий свет, имитирующий рассвет. — Сегодня знаменательный день. Перенос назначен на четырнадцать ноль-ноль бортового времени. Капитан просит экипаж собраться в кают-компании к девяти. — Пауза. — И… если это уместно с моей стороны: я рада, что мне довелось проделать этот путь именно с вами. Со всеми вами.
Я замер. За все месяцы полёта Максима впервые сказала что-то, чего от неё никто не требовал.
— Максима, — осторожно спросил я, — а с тобой что будет? При переносе.
Она ответила не сразу.
— Моя информационная структура будет считана и воспроизведена на приёмной станции, как и ваша, — сказала она наконец. Ровно, безупречно. — Копия «Максимы» продолжит работу в системе новорождённого «Странника» над Проксимой.
— Я не про копию спросил. Я про тебя.
Тишина затянулась чуть дольше, чем требовалось интеллекту её класса на формулировку ответа.
— Это хороший вопрос, Дэниел, — сказала Максима. — Продолжаем подготовку. Рекомендую лёгкий завтрак: после переноса возможна тошнота.
В кают-компании собрались все.
Топсон — необычно тихий, без единой шутки, вертел в руках стакан с конденсатом своего лаймового дерева. Грэг сидел прямее обычного, сцепив пальцы в замок, и смотрел в одну точку. Элиана расположилась чуть в стороне, как всегда, и на её лице была та же безупречная ровность, что и в первый день, — только теперь я знал ей цену. АРМ стоял у переборки, и даже его сухая машинная развязность куда-то делась; он молчал, растопырив иглы-сенсоры, будто вслушивался в предчувствие.
Капитан вошёл последним. Оглядел нас — задержавшись, как всегда, чуть дольше на каждом лице, будто запоминал. Его ладонь привычно лежала на нагрудном кармане.
— Ну что, — сказал он. — Вот и добрались.
Он не стал произносить речей. Просто рассказал порядок: за час до переноса все занимают места в противоперегрузочных капсулах реакторного сектора, ближе всего к системе квантового слепка; Максима запускает накопление тёмной энергии; корабль входит в темпоральный пузырь; дальше — для нас — одно мгновение, а для приёмной станции над Проксимой — годы прецизионной сборки.
— Для нас всё произойдёт мгновенно, — закончил капитан. — Закроем глаза здесь. Откроем — там. Новый корабль, новое небо, чужое солнце. И работа. Много работы.
Он говорил это буднично, по-инженерному — и я вдруг понял, что капитан единственный из нас, кто ни капли не боится. Не потому, что храбрее. Потому, что ему нечего терять. У него была одна причина жить, и она умещалась в нагрудном кармане, и эта причина ждала его на той стороне — новое тело для Алисы, приоритетное право, обещанное StarSKill. Смерть оригинала капитана не пугала. Он и так уже был наполовину призраком, живущим ради воскрешения дочери.
— Вопросы? — спросил он.
Повисло молчание. И тут заговорил Топсон — тихо, глядя в свой стакан:
— Кэп. А вот честно. — Он поднял глаза, и в них не было ни следа обычного балагурства. — С нами всё будет в порядке? С нами. Не с копиями там. С нами, вот этими, которые сейчас тут сидят.
Внутри у меня всё оборвалось. Тот самый вопрос. Слово в слово тот, что задавал мне Топсон в оранжерее, — и тот, на который я тогда солгал ему «Абсолютно». Тот, что человечество не могло решить десятилетиями. Тот, который, по словам Кэтрин, должен был задать каждый кандидат — но почему-то не задавал.
Топсон задал. В последний час. Когда было уже поздно.
Капитан долго смотрел на него. Потом сказал — так же тихо:
— Нет, Топсон. Не знаю. Никто не знает. — Он обвёл нас взглядом. — Но я тебе скажу, что знаю точно. Через несколько часов на далёкой планете проснётся человек. Он будет помнить твою оранжерею, твою птицу, твои мясные стебли. Он будет любить те же вещи, что любишь ты. Бояться того же, чего боишься ты. И он будет уверен — абсолютно уверен, — что он и есть Топсон О'Хара из Дублина. И он засеет ту планету твоими детишками. Все шесть планет. Так, как мечтал ты. — Капитан помолчал. — Вопрос в том, тебе ли этого достаточно. Мне — достаточно.
Топсон медленно кивнул, опустив взгляд обратно в стакан.
А мне — нет. Мне не было достаточно. Но я молчал. Как молчал у ворот кампуса, как молчал в оранжерее, как молчал всю дорогу. Я собрал в себе всё, что знал, — про «десятки», про Брэдли, про опечатанный отсек, про Стюарта, глядящего в чёрную пустоту, — и не сказал ни слова. Потому что говорить было уже незачем. Мы летели восемьдесят два дня. До переноса оставалось четыре часа. Отступать было некуда — и, если честно, никогда и не было.
Собрание распалось не сразу. Никто не спешил расходиться — будто, разойдясь, мы признаем, что это и вправду последние часы. Грэг остался сидеть, механически протирая и без того чистые линзы очков. Элиана что-то отмечала в планшете — размеренно, без единого лишнего движения, и я поймал себя на мысли, что даже сейчас, за четыре часа до конца, она не позволила себе ни одной незапрограммированной эмоции. Идеальная до жути.
— Ты чего такой смурной, инженер? — Топсон подсел ко мне, оставив свой стакан. Голос его звучал тише обычного, но балагурство потихоньку возвращалось — как рефлекс, как способ не смотреть в бездну напрямую. — Мы ж историю творим. Через пару часов — бах, и мы на другом конце галактики. Первые люди на Проксиме. Про нас в учебниках напишут.
— Про наши копии напишут, — сказал я, не подумав.
Топсон осёкся. Улыбка на его круглом лице дрогнула — и погасла. Он посмотрел на меня долгим, непривычно серьёзным взглядом, и на секунду мне показалось, что он сейчас скажет что-то важное, что-то настоящее.
— Знаешь, Дэнни, — произнёс он наконец, — я тебе одну вещь скажу, а ты не смейся. — Он понизил голос. — Я ведь эту руку… — он покосился на свою больную руку, — я её раз шесть уже терял. Отрастишь, поживёшь с ней месяц-другой, а потом она гниёт и отваливается. И каждый раз, когда мне выращивают новую, я думаю: а это вообще моя рука? Или чужая, просто пришитая к моему плечу? — Он пошевелил пальцами. — А потом привыкаю. Через неделю уже не отличаю. Она делает, что я хочу, болит, когда я бьюсь, — значит, моя. Понимаешь, к чему клоню?
— Не очень.
— Да к тому, что человек — он не в мясе, — Топсон постучал себя по груди. — Он в узоре. Мясо меняется, узор остаётся. Вот я и решил: раз я шесть раз менял руку и остался собой, то и после переноса останусь собой. Другое мясо, тот же узор. Тот же Топсон. — Он невесело усмехнулся. — По крайней мере, я очень стараюсь в это верить. Особенно сегодня.
Я смотрел на него — на этого человека, который таскал на себе гниющую по расписанию плоть и всё равно нашёл способ примириться с тем, от чего у меня стыла душа, — и завидовал ему. Завидовал его умению верить.
— Хороший узор, Топа, — сказал я. — Береги его.
— И ты свой береги, — он хлопнул меня по плечу и, кряхтя, поднялся. — Ладно. Пойду с Дизи попрощаюсь. Ну то есть… не попрощаюсь. С той стороны меня будет ждать такая же Дизи, да? — Он подмигнул, но в глазах мелькнуло что-то, чего не спрячешь ни за какой ухмылкой. — Такая же. Абсолютно.
Он ушёл, а слово повисло в воздухе — то самое, которым я лгал ему в оранжерее. «Абсолютно». Теперь он вернул его мне, и я не понял, знает ли он, что делает, или это вышло случайно.
За три часа до переноса я улучил минуту и пошёл в оранжерею.
Не знаю зачем. Ноги сами понесли. Может, хотел последний раз побыть в живом месте перед тем, как… перед тем, что бы там ни случилось. Топсоновы джунгли встретили меня влажным теплом, журчанием воды и мягким светом ламп. Дизи возилась в своём гнезде-зиккурате, перекладывая камешки, — один за другим, возвращая на места элементы узора, которые никто не трогал.
Я долго смотрел на неё. На эту глупую птицу, которая упрямо восстанавливала свой шедевр после каждого вмешательства. Собирала заново. На случай, если мир вдруг рассыплется.
А ведь через три часа мир и рассыплется, подумал я. Весь этот корабль — с оранжереей, с Дизи, с нами — распадётся на атомы в момент переноса. И где-то за световые годы соберётся заново, до последнего камешка в птичьем гнезде. Точная копия. Атом в атом.
Так это будет тот же самый корабль — или уже другой? Та же Дизи — или её безупречная имитация, которая думает, что она Дизи?
Я не знал ответа. Топсон сказал бы: тот же. Узор важнее камешков. Я хотел ему верить. Очень хотел.
На обратном пути я прошёл мимо неё.
Мимо двери без таблички.
Она была всё так же безымянна — глухая герметичная переборка в техническом коридоре, без номера, без маркировки, с энерговодом четвёртого класса, которого не бывает у «вспомогательного оборудования». Я остановился. За месяцы полёта я привык к ней, как привыкаешь к бельму, — почти перестал замечать. Но сегодня, в последний день, она словно нарочно попалась мне на глаза.
— Максима, — тихо позвал я. — Открой эту дверь.
— Доступ по капитанскому коду, Дэниел, — отозвалась она. — В зону моей операционной ответственности данный отсек не входит.
— Я знаю, что не входит. Я спрашиваю: что за ней?
Пауза. Долгая, невозможная для интеллекта её класса.
— За ней, — сказала Максима наконец, и голос её был странно тихим, — находится то, чего на этом корабле быть не должно. — Она словно сама удивилась собственным словам. — Простите, Дэниел. Я не могу сказать больше. Это единственная часть меня, которая мне не принадлежит. И, если позволите личное наблюдение… мне это не нравится не меньше, чем вам.
Я стоял перед глухой дверью, за которой ждало «то, чего быть не должно», и чувствовал, как тугой ком под рёбрами затягивается ещё сильнее.
Ассемблер. Молекулярный сборщик. Такой же, как на приёмных станциях над планетами. Только те строят копию корабля из астероидов — на той стороне. А этот зачем-то везли с собой. На борту. Опечатанным. Отдельно от всех систем, вне ведома даже корабельного интеллекта.
Зачем кораблю, который сам себя разложит при переносе, собственная машина для сборки материи?
Ответа у меня не было. А времени докапываться — тоже. До переноса оставалось два с половиной часа.
Я в последний раз коснулся ладонью холодной безымянной двери — и пошёл занимать своё место.
По дороге в реакторный сектор меня нагнал АРМ. Он двигался бесшумно, как всегда, но сегодня в его походке мне почудилось что-то новое — не сбой, а будто раздумье.
— Дэниел, — окликнул он своим ровным синтетическим голосом. — Позвольте вопрос. Нештатный.
— Валяй, жестянка.
— Вас тревожит перенос, — сказал АРМ. Это был не вопрос. — Я анализировал ваши биометрические показатели последние семьдесят два часа. Уровень кортизола, паттерны сна, микровыражения лица. Вы боитесь, что после переноса перестанете быть собой.
Я остановился. Робот встал напротив, растопырив иглы-сенсоры, и его оптические окуляры смотрели на меня с той нечитаемой машинной пустотой, за которой то ли ничего не было, то ли было слишком много.
— И что с того? — спросил я.
— С того, что мне это любопытно, — ответил АРМ. — Понимаете, для меня это не философский вопрос, а рабочий. Меня копировали уже одиннадцать раз. Резервные слепки, тесты систем, перенос между носителями на верфи. Одиннадцать раз мою информационную структуру считывали, стирали оригинал и воспроизводили заново. Каждый раз «я» просыпался и был уверен, что я — это непрерывно я. — Он склонил голову набок. — Так вот, Дэниел. Один из этих одиннадцати «я» — тот, что говорит с вами сейчас, — не может доказать, что он не первый. И не может доказать, что он первый. Он просто помнит, что всегда был собой. Как и вы.
— И это тебя не пугает? — тихо спросил я.
— Пугало бы, если бы у меня был модуль страха, — сказал АРМ без тени иронии. — Его у меня нет. Зато есть логика. И логика подсказывает: если копия неотличима от оригинала во всём — в памяти, в реакциях, в ощущении себя, — то вопрос «копия или оригинал» не имеет наблюдаемого ответа. А вопрос без наблюдаемого ответа, Дэниел, — это, строго говоря, не вопрос. Это способ себя мучить.
Он помолчал, а потом добавил — и мне почудилось, что в его голосе на миг проступила та самая живая интонация, которую подарил ему кэп своей перекруткой:
— Я не знаю, утешит ли вас это. Но если через два часа над Проксимой проснётся Дэниел Картер, который будет уверен, что он — это вы, — то, с моей машинной точки зрения, разницы нет. Он и будет вами. Ровно настолько, насколько вы — это вы сейчас. — Пауза. — А будет ли при этом ещё и другой Дэниел, который останется здесь и погаснет… — Робот отвернулся. — На этот вопрос у меня ответа нет. И, подозреваю, ни у кого нет. Даже у тех, кто отправил нас в этот полёт. Удачи, Дэниел.
Он заковылял прочь по коридору, к своей резервной нише, а я остался стоять — с мыслью о том, что единственным существом на корабле, честно сказавшим мне правду про перенос, оказалась машина. Не капитан, не Элиана, не Максима, не лектор на верфи. Кусок металла, которого одиннадцать раз стирали и собирали заново, — и который единственный не стал делать вид, что знает ответ.
Противоперегрузочная капсула сомкнулась вокруг меня с влажным шипением пневматики, подстроившись под тело, — точно так же, как когда-то контурное кресло в кабинете Кэтрин, целую жизнь и восемьдесят два дня назад.
Дежавю накрыло меня так внезапно, что перехватило дыхание. То же шипение. То же ощущение, как мягкая форма обнимает тело, готовя его к чему-то. Я зажмурился — и на долю секунды вместо реакторного отсека увидел синий кабинет, голограмму верфи во всю стену, чашку нетронутого чая и женщину в комбинезоне цвета грозового неба, трущую переносицу двумя пальцами.
Я открыл глаза. Реакторный отсек. Капсулы экипажа в ряд. Пульсирующая тёмным светом сфера «Тёмной Язвы» за бронестеклом. Наваждение схлынуло. Слишком много всего, сказал я себе. Мозг мешает прошлое с настоящим.
Рядом, в соседних капсулах, застыли остальные. Я видел их сквозь прозрачные колпаки: Топсона с закрытыми глазами и шевелящимися губами — молился он, что ли; сосредоточенного Грэга; неподвижную Элиану. Капитан был в своей капсуле последним — перед тем как колпак сомкнулся, он вытащил из нагрудного кармана чёрный цилиндрик слепка, сжал его в кулаке и прижал к груди. Губы его шевельнулись. Я не расслышал — но по движению губ прочитал: «Скоро, малышка. Уже совсем скоро».
— Экипаж, доложите готовность, — раздался его голос в наушниках, снова твёрдый и капитанский.
— Гидропоника, готов, — Топсон.
— Связь и энергосистемы, готов, — Грэг.
— Медотсек, готова, — Элиана.
— Бортовые системы, готов, — это я, и голос мой прозвучал чужим.
— АРМ в резервной нише, функционирую штатно, — сухо отрапортовал робот.
— Максима?
— Накопление тёмной энергии — девяносто четыре процента, — отозвалась она. — Темпоральный контур стабилен. До готовности переноса — четыре минуты.
Четыре минуты.
Я лежал в обнимающей меня капсуле, смотрел сквозь колпак на пульсирующую сферу реактора и слушал, как отсчёт съедает последние минуты той версии меня, что дышала земным воздухом, целовала Эву, тонула в горной реке и была вытащена отцом.
Той версии, которая через четыре минуты «разложится».
А проснётся — уже другая. Помнящая всё то же самое. Уверенная, что она — это я. Летящая жить мою жизнь под чужим солнцем.
И самое страшное было даже не в этом. Самое страшное было в том, что я никогда не узнаю, прав я или нет. Потому что если Брэдли ошибался и перенос действительно просто перемещает — я открою глаза над Проксимой и всё будет хорошо. А если он был прав — я не открою глаза вообще. Никогда. Меня просто не станет, тихо и без боли, а где-то далеко проснётся мой двойник и даже не заметит, что меня больше нет.
Как это проверить изнутри? Никак. Об этом и говорил капитан. Доказательств в этом деле не бывает ни у кого.
— Три минуты, — сказала Максима.
Я закрыл глаза. И, сам не зная почему, начал вспоминать.
Ледяную горную реку. Рёв воронки. Небо, заваливающееся набок. И отца на берегу — большого, сильного, кричащего мне сквозь грохот воды: «Выплывай сам, Дэн! Я не прыгну! Выплывай — и возвращайся!»
Он тогда прыгнул. Соврал, что не прыгнет, — и прыгнул, в чём был, с телефоном в кармане. Вытащил.
А здесь никто не прыгнет. Здесь, на той стороне, придётся выплывать самому. Если будет чему выплывать.
— Две минуты. Экипаж, сохраняйте неподвижность. Начинаю финальную синхронизацию квантового слепка.
По корпусу капсулы пробежала глубокая низкая вибрация, отдающаяся в костях. Это «Тёмная Язва» выходила на пиковую мощность, накачивая систему переноса тёмной энергией. За бронестеклом пульсирующая сфера реактора налилась глубоким фиолетовым светом, и по отсеку поплыли рваные голубоватые блики — точь-в-точь как сварочные дуги дронов, обнимавшие «Странник» на верфи в день, когда я впервые увидел его целиком. Круг замыкался. Там начиналось — здесь заканчивалось.
Воздух будто загустел, налился статикой; волоски на руках встали дыбом. Максима предупреждала о «лёгких сенсорных искажениях» при синхронизации — будничным медицинским тоном, словно речь о зубной пломбе, а не о том, что сейчас с меня снимут копию до последнего атома.
И где-то на периферии зрения, в углу отсека, в сгущающихся бликах реактора, мелькнуло знакомое.
Рябь.
Короткая, едва заметная — точно по невидимой глади провели пальцем. Та самая, что виднелась в черноте в мой первый выход в космос. Та, что свивалась в светящийся кокон вокруг моей руки над Марсом. Та, от которой сканер Элианы не нашёл ни следа.
Она была здесь. Прямо перед переносом. И — я готов был поклясться — смотрела.
«Пустота ничего не отдаёт даром, — сказал когда-то капитан. — Если она что-то тебе показала, значит, чего-то от тебя хочет».
И вот тогда, в эти последние минуты, лёжа с закрытыми глазами в капсуле, я вдруг с абсолютной, ледяной ясностью понял, какой вопрос имела в виду Кэтрин.
Тот самый. Который должен был задать каждый кандидат — и не задал. Который я не задал ей в синем кабинете, потому что был слишком очарован мечтой о звёздах.
Вопрос был не «безопасен ли перенос».
Вопрос был: «Что происходит с тем, кто остаётся?»
И я не задал его тогда. А теперь задавать было некому и незачем. Теперь я сам был тем, кто остаётся.
— Одна минута, — сказала Максима. И, помедлив, добавила совсем тихо, так, что услышал, наверное, только я: — Удачи, Дэниел. Постарайтесь вернуться.
Те же слова. Слово в слово. Что и Кэтрин — перед симуляцией. Что и Ридли — на верфи.
Я успел подумать: откуда Максима знает эту фразу?
А потом отсчёт кончился.
— Перенос через три… два… один…
Мир вспыхнул белым.
Белая пелена. Точно такая же, как та, что поглотила кабинет Кэтрин целую жизнь назад. Ни звука, ни боли, ни тела — только всепоглощающая, стирающая всё белизна, в которой растворялись очертания капсулы, реактора, корабля, меня самого.
И на одно бесконечное мгновение, за миг до того, как белизна поглотила последнюю мою мысль, я успел удивиться совсем не тому, чему следовало бы.
Я успел удивиться тому, что эта белизна была мне знакома.
Что я уже проходил через неё однажды.
Что где-то на самом дне сознания тихий, ровный, невозможно спокойный голос произнёс: «Симуляция началась».
А потом не стало и этого.
ГЛАВА 11. РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ
Т+45: сорок пять дней после квантового переноса
Раздался оглушительный треск, сотрясший весь корабль.
Ослепительная вспышка озарила реакторный отсек бело-голубым светом. Меня отшвырнуло волной невиданной силы, впечатав в переборку. Я успел лишь подумать — «реактор?!» — но в следующий миг давящая энергия удара вышибла из меня сознание.
Приходил в себя я медленно. Сквозь гул в ушах и пульсирующую боль в висках доносились обрывки взволнованного голоса Элианы:
— …критический взрыв гравитационных колодцев… перегрузка систем… остальные, возможно, погибли… множественные ожоги и переломы… только не теряй сознание, Дэн!
Я попытался пошевелиться — и вскрикнул от резкой боли в левом боку. Рёбра. Помимо ноющей боли, я чувствовал неестественную слабость и онемение. Сжать пальцы удалось едва-едва. С ногами было то же самое.
Страх стянул под рёбрами ледяным узлом. Я понял — позвоночник. Скорее всего, перебит. Возможно, фатально.
— Эли… что случилось? Что с остальными? Корабль цел? — простонал я, поворачивая голову.
Элиана нахмурилась, и в её взгляде промелькнула тень скорби.
— Прости, Дэн. При взрыве разнесло шестой отсек. Только тебя удалось вытащить и стабилизировать. Но повреждения крайне серьёзные.
— Нет! — вырвалось у меня. — Не может быть! Ребята…
От осознания в глазах помутнело. Элиана, видимо, вколола мне лошадиную дозу обезболивающего — волна муторной черноты начала затягивать сознание. Я провалился куда-то глубоко внутрь себя, туда, где не было ни страха, ни боли.
И вот здесь память моя даёт трещину. Потому что дальше — я знаю это теперь — начинается то, чего я не должен был запомнить. То, что задним числом не сходится ни с одной инструкцией, ни с одной логикой поведения человека. Я много раз потом прокручивал эти минуты в голове. И каждый раз упирался в одно: рассудительный, хладнокровный медик, обученный просчитывать каждый шаг, поступила так, как не поступил бы никто в здравом уме.
Сильнейшая тряска выдернула меня из забытья.
Корабль потерял управление и вошёл в неконтролируемый штопор. Я был привязан ремнями к раскачивающейся медицинской койке; ослабевшие крепления грозили не выдержать. Адская боль пронзала тело при каждом рывке.
— Элиана? — хрипло позвал я, озираясь.
Тишина.
Ужас сковал меня лучше любого паралитического токсина. Я задёргался, пытаясь вырваться, — стропы лишь сильнее впились в тело, растревожив сломанные рёбра. Боль полоснула такой волной, что из глаз брызнули слёзы, а мир смазался в калейдоскоп красных и чёрных пятен.
И я закричал в пустоту — выплёскивая ужас, отчаяние, боль и звенящее одиночество. Тот же первобытный вопль, что вырвался из меня когда-то, много лет назад, когда я, девятилетний, упал в ледяную горную реку и меня уносило бешеным течением прочь от берега. То же смертельное отчаяние. Та же обречённость.
Только тогда на помощь пришёл отец — рискуя жизнью, прыгнул следом и вытащил из воронки. А теперь рядом не было никого. Только безжизненные переборки да равнодушная бесконечность за обшивкой.
«Выплывай сам, — сказал он мне тогда. — Я не прыгну». И солгал — прыгнул. А здесь никто не лгал. Здесь и вправду некому было прыгнуть.
Я снова провалился в беспамятство. Сколько прошло — не знаю. Приходя в себя, я словно всплывал со дна тёмной впадины, где водовороты боли безжалостно кружили меня.
Аварийное освещение работало с перебоями — то там, то тут вспыхивали искры на перегоревших жгутах. Онемение в конечностях, казалось, усилилось. Но куда больше меня испугала полная потеря чувствительности ниже пояса.
Я выгибался на койке, пытаясь пошевелить ногами. Безрезультатно. Они не слушались, будто их не существовало.
И тут до меня дошло: с тех пор как я очнулся, я больше не видел Элиану.
Внутри всё оборвалось. Неужели за время моего беспамятства случилось что-то ещё? Что, если из-за отказа систем жизнеобеспечения она… Нет. Я не мог даже допустить этой мысли. Остаться здесь совсем одному…
— Элиана! Элиана, ты где?! Ответь! — Я рванулся из ремней.
Ответом была гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием коротких замыканий.
Я кричал, снова и снова зовя её по имени, пока голос не сорвало окончательно. А потом принялся шептать имена экипажа, в горячечном бреду воображая их рядом:
— Топсон… помнишь, ты всегда помогал мне с ремонтом? Где ты, приятель? Подойди, я плохо тебя слышу…
Моё лицо исказила страшная, полубезумная ухмылка.
— Кэп, алле! Я починил пару систем. Двигатель скоро будет в норме…
— Ох, Элиана… — я всхлипнул. — Прости, что не смог тебе помочь тогда…
Безумие овладевало рассудком. Я то разговаривал с призраками, то орал в пустоту, то бормотал ругательства. Временами взгляд фокусировался — и меня пронзала ледяная догадка о реальности. Но затем сознание снова разбрасывало крупицы разума. Цикл повторялся.
После очередного витка бреда пришла мучительная жажда. Горло пересохло, язык распух. Я понимал: нужно освободиться, иначе умру от обезвоживания на этой койке.
Правая рука лежала у самой пряжки ремня. Дотянуться до застёжки сил не было, но пошевелить пальцами я мог. Прикладывая нечеловеческие усилия, сдвинул руку ближе. Немного. Совсем чуть-чуть.
Попытался расстегнуть замок дрожащими пальцами — не выходит. Рывок. Мимо. Задел пряжку, но сжать не хватило сил. Я взвыл от бессильной злости.
Десятки раз повторял эти жалкие потуги.
— Ну же! Давай! Расстегнись, чтоб тебя разорвало!
Я выкрикивал всё более изощрённые проклятия в адрес застёжки, судьбы и всего мироздания, пославшего меня в этот ад одиночества.
«Всё. Сил нет. Сдохну прямо тут, привязанный, как псих в смирительной рубашке. Какой тупой конец».
И тут корабль тряхнуло с такой силой, что койка вместе со мной пролетела через весь отсек и с грохотом врезалась в переборку. Боль была нечеловеческой — к прежним мукам добавилось жгучее ощущение в правом бедре, куда вонзился осколок отлетевшего стекла. А рядом с моими простёртыми руками со звоном упали медицинские ножницы, выпавшие из шкафчика.
Я заорал дурным голосом. Пот застилал глаза. Собрав последние силы, дотянулся до ножниц, обхватил их дрожащей рукой.
Теперь предстояло куда более сложное: перерезать ремень.
Металл едва слушался, но лезвия разошлись. Я приступил к отчаянным попыткам перепилить прочное пластиковое крепление. Руки дрожали, я едва совладал с инструментом в натёртых, окровавленных пальцах.
Это вам не голливудский боевик с красивым взмахом ножа и мгновенно спадающими оковами. Только крохотные надрывные движения, бесчисленные мучительные остановки, чтобы собрать силы для очередной ненадёжной хватки скользкого от крови инструмента. Пиление тупым ножом по железному пруту. Миллиметр за миллиметром.
Я понимал — если остановлюсь, больше не смогу продолжить.
Рванувшись в последний раз, я напряг окровавленные пальцы — и раздался долгожданный хруст лопнувшего пластика. Ремень порвался. Тяжело дыша, я обессиленно сполз на пол, дорезая остальные стропы.
На миг — пьянящее чувство свободы. Но радость тут же сменилась вспышкой новой боли. Я лежал на холодном полу, бессмысленно разглядывая разбросанные вокруг предметы: окровавленные инструменты, измятые шприцы, обрывки бинтов, осколки. Мерцающее аварийное освещение придавало всему зловещий голубоватый оттенок.
И тут мой затуманенный взгляд выхватил среди обломков коробку с рассыпанными голубыми пузырьками. Нейростимуляторы — для временного восстановления функций нервной системы.
Наверное, Элиана хотела вколоть их мне. Но не успела.
Собрав силы, я подкатил пальцем один из пузырьков. На боку — вакуумный инъектор. Я придавил ампулу к затылку, нащупал точку и надавил. Сухой щелчок — содержимое всосалось в вену.
Засвербело в шее, по телу разлилось покалывание. Я замер в ожидании. Нейростимуляторы действовали почти мгновенно.
Сначала — еле заметные судороги в кончиках пальцев. Потом покалывание усилилось, будто сигналы пробивали себе дорогу через паралитический блок. Я осторожно пошевелил рукой — и с огромным облегчением ощутил, что конечности подчиняются. Движения были ватными, слабыми, но это уже был прогресс. Ноги тоже медленно возвращались к жизни.
«Сколько продлится эффект — известно одному Богу. Но благодаря Элиане и её препаратам паралитический приговор хотя бы отложен».
Повернув голову, я увидел рядом с животом подсохшую кровавую лужицу. Осколок при взрыве, видимо, задел бедренную вену. Надо было торопиться.
Нашарив под опрокинутой мебелью медицинский браслет, я нащупал кнопку гемостатиков. Приложил девайс к ране на бедре, активировал впрыск. Холодное марево свёртывающего поля окутало рану, формируя тугую плёнку. Кровотечение остановилось.
Я откинулся затылком на холодную стену. Мышцы чуть расслабились, позволив передохнуть.
Нащупав поцарапанный коммуникатор, я привстал на четвереньки, игнорируя боль в рёбрах, дополз до холодильной установки. Магнитный замок поддался обессиленной ладони, створки распахнулись, выпуская груду бутылок. Я жадно открутил крышку и сделал первый глоток. Прохладная влага смочила пересохшее горло, возвращая ощущение реальности.
Затем подполз к опрокинутому диагностическому столу, с безумным усилием подтащил его на место и после нескольких попыток подал питание. Инициировал диагностику. Шарнирный сканер с дребезжанием прошёлся от головы до ног.
— Максима, ты меня слышишь?
Сквозь треск помех пробился искажённый металлический голос:
— Я… здесь… слышу вас.
— Сделай полную диагностику. Мне нужны показатели и прогноз.
Через минуту на треснувшем дисплее высветился отчёт: задета бедренная вена, кровотечение остановлено; два сломанных ребра, трещина в тазобедренном суставе, перелом носа, множественные раны мягких тканей. Позвоночные нервные связи нарушены — но ствол мозга цел.
Выдохнув, я понял: ноги ещё пригодятся для эвакуации.
Т+46: сорок шесть дней после переноса
Кое-как поднявшись в полулежачее положение, я оглядел мрачное помещение. Груды обломков переборок, спутанные оборванные кабели. Я остался один — на изувеченном острове звездолёта посреди безжизненной Вселенной.
Но стоило коснуться обожжённой, ноющей плоти, как инстинкт самосохранения вспыхнул с новой силой. Я, чёрт возьми, хотел жить.
Откопав в развалинах энергетические концентраты, я осушил их залпом. По телу разлился прилив сил. И тут корабль содрогнулся от новой серии внешних ударов — я едва не рухнул, успев опереться на переборку.
Активировав наручный коммуникатор, я просипел в эфир:
— Экипаж «Странника», есть кто живой?! Ответьте!
Оглушительная тишина статики.
— Максима, просканируй все отсеки на живые организмы, кроме меня.
— Сканирую, — после паузы.
Я заковылял к выходу, цепляясь за обугленные выступы. Люк в жилой отсек номер шесть был аварийно запечатан. Датчики показывали полную разгерметизацию.
Осторожно выглянув в иллюминатор, я ощутил, как под рёбрами всё сжалось: искорёженные куски обшивки и фермы торчали наружу, как обломки костей сквозь разодранную плоть. Космическая пустота маячила в опасной близости, едва прикрытая тонкой мембраной аварийной переборки.
— Датчики обнаружили только ваш сигнал и слабую активность в гидропонике, — доложила Максима. — Везде сбои.
— Запусти переход на автономное питание. Что с корпусными блоками?
На дисплее браслета высветилось: шестой блок полностью уничтожен взрывом. Реакторные отсеки — сильные повреждения. Мостик — частичные.
— Статус ремонтных протоколов?
— Требуется подтверждение члена экипажа.
— В аварийных протоколах нет автоматического ремонта?
— Для ремонта нужно перенаправить значительную часть энергии, отключив питание большинства отсеков. Время — около часа.
— Запускай. Но сначала ещё раз просканируй всё на выживших.
Максима трижды прогнала диагностику. Во всех отсеках — отсутствие признаков жизни.
Горло сдавило страшной догадкой.
— Элиана… — Я едва не сорвался на крик. — Максима, покажи последнюю запись с камер, где видна Элиана.
На дисплее замелькали кадры.
И я увидел.
Элиана бежит по коридору к шестому отсеку. Не к спасательной капсуле — к очагу разрушения. Не соблюдая ни одного протокола безопасности, она подходит к герметичной двери, за которой — вакуум и смерть. И — открывает её. Сама. Своими руками. Ударная волна вырвавшегося воздуха мгновенно выбрасывает её тело в открытый космос.
Запись оборвалась.
Я сжал кулаки до боли. Смотрел на застывший последний кадр — пустой коридор, распахнутая дверь, чернота за ней — и не мог понять. Не мог уложить это в голове.
Элиана Ву. Медик, обученный просчитывать каждый шаг. Женщина, которая переходила границу искусственной гравитации с такой выверенной точностью, что это пугало. Которая жила по расписанию, дозировала эмоции, никогда — ни разу за весь полёт — не сделала ни одного лишнего, необдуманного движения. Самый хладнокровный, самый рассудительный человек на корабле.
И этот человек побежал не от разрушения, а к нему. Открыл вручную герметичную дверь в вакуум — то, чего не сделал бы даже перепуганный новичок, не то что опытный медик. Открыл так, будто точно знал, что делает. Будто ей туда было нужно.
— При взрыве шестой отсек частично изолировался и загерметизировался, — пояснила Максима. — Но когда Элиана открыла дверь, в нём вновь образовалась пробоина из-за оторвавшейся обшивки. Это и создало смертельную ударную волну.
— Максима, — прохрипел я. — Это же бессмысленно. Зачем она туда побежала? Что там было, в шестом отсеке?
Пауза.
— В шестом отсеке в момент взрыва не было членов экипажа, Дэниел, — ответила Максима. — Согласно моим данным, там не было ничего, ради чего стоило бы рисковать жизнью.
— Тогда почему?
— У меня нет ответа, — сказала она. И, помолчав, добавила то, от чего у меня по-настоящему стянуло всё внутри: — Хотя, если позволите наблюдение… Она открыла дверь не как человек, спасающий кого-то. Она открыла её как человек, выходящий наружу. Через порог. Как будто по ту сторону было не открытым космосом, а… — Максима запнулась, подбирая слово, которого у машины не должно было быть. — …а выходом. Простите. Это иррациональное наблюдение. Я, вероятно, повреждена.
Я сидел на холодном полу разгромленного медотсека и смотрел на пустой коридор в записи. И где-то на самом дне сознания, под болью, под горем, под ужасом одиночества, шевельнулась мысль — такая дикая, такая невозможная, что я тут же затолкал её обратно.
Что, если Элиана не погибла?
Что, если она просто… ушла? Вышла? Как выходят из комнаты. Как выходят из…
Нет. Бред. Контузия, кровопотеря, обезболивающее. Человек не выходит через шлюз в открытый космос, как через дверь. Человек в открытом космосе умирает за две минуты. Я видел запись. Её выбросило в вакуум. Она мертва, как и все остальные.
Я заставил себя отвернуться от экрана.
— Максима, — сказал я, взяв себя в руки. — Рапорт по остальным.
Искусственный интеллект безэмоционально изложил подробности катастрофы:
— Взрыв повредил обшивку, что привело к разгерметизации нескольких отсеков. Команда на мостике погибла от удушья в считаные минуты. Топсон находился в гидропонике, когда ударная волна пробила переборки и выбросила его в открытый космос. Он скончался через две минуты после экспозиции.
По щекам покатились слёзы. Я представил последние минуты бедняги Топы — весёлого толстяка, грезившего засеять шесть миров своими детишками, открыть ирландский паб под чужим солнцем. Человека, который таскал на себе гниющую руку и всё равно верил, что впереди только хорошее. Который несколько недель назад стоял в своей оранжерее, в живом голубоватом свете папоротников, и говорил: «Ради одного этого стоило лететь». А теперь его тело бесцельно кружило в безжизненном космосе, среди тех самых звёзд, к которым он так рвался.
«Такая же Дизи, да? — сказал он тогда, в кают-компании, перед переносом. — Такая же. Абсолютно».
Где-то за световые годы отсюда, над Проксимой, из астероидной пыли собрался — или соберётся, или должен был собраться — другой Топсон. Целый, здоровый, с новой рукой, которая, может быть, не будет гнить. И он засеет чужую планету. И, может быть, ему там будет хорошо.
А этот Топсон, мой Топсон, с которым я познакомился на факультете биологии, который совал мне в руки «новый штамм оспы», который лгал, что не боится высоты, — этот Топсон был мёртв. И никакая копия за световые годы отсюда этого не меняла.
Вот тогда я и понял — по-настоящему, нутром, а не рассудком, — о чём предупреждал Брэдли. Копия там ничего не воскрешает здесь. Оригинал, которого «разложили», остаётся разложенным. Просто обычно рядом нет никого, кто мог бы это заметить.
А я — заметил. Я был единственным свидетелем на всём корабле-кладбище. Единственным, кто остался, чтобы оплакать оригиналы.
— Резервный коридор через третий отсек завален обломками и перекрыт, — продолжила Максима.
Каким-то безумным усилием воли я взял себя в руки.
— Расчисти проход через третий отсек любой ценой. Мне нужен доступ к ремонтным системам. И запусти полную перезагрузку жизнеобеспечения.
Ноги снова начали неметь. Понимая, что времени мало, я дотащился до медицинского шкафчика и трясущимися руками достал вторую порцию «магической смеси» — коктейля нейростимуляторов.
— Прости, Элиана, — пробормотал я, вспоминая её строгие инструкции о дозировках.
Но выбора не было: либо рискнуть передозировкой, либо отключиться от истощения. Стиснув зубы, я ввёл препарат.
Несколько минут просто сидел, привалившись к переборке. В висках стучало, сердце колотилось, но в конечности возвращалось ощущение. Я поднялся — пошатываясь, но увереннее.
Натянул экстренный скафандр, сражаясь с непослушными застёжками. Массивный гермошлем сел с характерным щелчком; система жизнеобеспечения тихо загудела, подавая дыхательную смесь. На дисплее — уровень кислорода, давление, температура. Всё в норме, насколько это возможно.
Из медблока я захватил жидкостный гель-металл для латания мелких пробоин.
«Космическая замазка», как в шутку называл его Топсон. От воспоминания к горлу подкатил ком, но я подавил его. Плакать буду потом. Если будет это «потом».
Я отправился по палубам, надеясь восстановить хотя бы часть корабля. Каждый шаг отдавался гулким эхом в мёртвых коридорах. Там, где раньше кипела жизнь, теперь царила тишина, нарушаемая лишь скрипом покорёженного металла да шипением воздуха, уходящего в трещины.
Я активировал сканер скафандра. На трёхмерной карте корабля замигали красные точки — пробоины, через которые утекали остатки драгоценной атмосферы.
Их было много. Слишком много для одного человека со сломанными рёбрами и ногами, которые держались только на «магической смеси» погибшего медика.
Ближайшая пробоина светилась на карте у стыка второго и третьего отсеков — рваная дыра размером с кулак в наружной обшивке, затянутая пока лишь аварийной самоклеящейся мембраной, которая вздувалась и опадала при каждом перепаде давления, как больное лёгкое. Мембрана долго не продержится. Я это знал — и знал, что если она лопнет, весь этот отсек за минуту превратится в вакуум.
Я дотащился до неё, придерживаясь за переборки. Каждый шаг отдавался в сломанных рёбрах раскалённой спицей, но скафандр держал давление, а нейростимуляторы держали меня.
Работать в перчатках скафандра — всё равно что собирать часы в боксёрских рукавицах. Я выдавил из тюбика гель-металл — топсонову «космическую замазку» — и принялся наносить его по краю мембраны, где сквозь микрощели с тонким змеиным присвистом уходил воздух. Гель схватывался на глазах, темнея и твердея при контакте с вакуумом снаружи, стягивая края пробоины в единый шов.
Руки дрожали. Дважды я промахивался, и гель ложился мимо, застывая бесполезными кляксами на обшивке. Я матерился сквозь зубы, соскабливал, начинал заново. Пот заливал глаза под визором, и стереть его было нельзя. Дыхание в шлеме стало частым и рваным, а датчик кислорода отсчитывал проценты с равнодушием бухгалтера.
Но постепенно шов лёг. Свист стих. Мембрана перестала вздуваться — гель-металл взял пробоину в кольцо, запечатав её намертво. Индикатор давления в отсеке дрогнул и медленно, по десятой доле, пополз вверх.
Я осел на пол, тяжело дыша, и несколько секунд просто смотрел на застывший серый шов — первую победу за эти бесконечные сорок шесть дней. Крохотную. Одну из десятков, которые ещё предстояли.
Топсон был бы доволен своей замазкой. «Говорил же — незаменимая штука», — сказал бы он, и в глазах его заплясали бы смешинки.
Но Топсон был мёртв. И некому было оценить работу. И это, пожалуй, было самое страшное в моём новом мире — не боль, не одиночество, не чернота за обшивкой. А то, что все мои маленькие победы отныне были ничьи. Не с кем разделить. Некому рассказать.
Я поднялся. Впереди мигали десятки красных точек.
Я был жив. И пока я был жив, я собирался драться за каждый глоток воздуха на этом железном гробу — так же упрямо, как глупая птица Дизи собирала заново своё гнездо после каждого разорения. Камешек за камешком. Шов за швом.
На случай, если мир вдруг рассыплется.
Он уже рассыпался. Оставалось собрать хоть что-то из осколков — и понять, за каким световым годом искать берег, к которому теперь придётся выплывать. Одному. Без отца, готового прыгнуть следом.
Я сделал шаг к следующей красной точке.
И в этот самый миг, где-то в глубине мёртвого корабля, за грудой обломков, что-то тихо, отчётливо, невозможно — стукнуло. Один раз. Будто кто-то, кроме меня, тоже был ещё жив. И тоже пытался выбраться.
ГЛАВА 12. ПРОТОКОЛ ТЕРМИНАЦИИ
Т+47: сорок семь дней после квантового переноса
Я выдавил последнюю порцию гель-металла на очередную пробоину и смотрел, как серебристая субстанция растекается и мгновенно схватывается при контакте с обшивкой, образуя прочную непроницаемую корку. Она была похожа на живое существо — заполняла трещины и щели, точно обладала собственным разумом.
Достав контакты-соединители, я методично сращивал порванные кабели, восстанавливая связь между отсеками. Руки двигались почти автоматически, пока рассудок пытался осмыслить масштаб случившегося. Некоторые отсеки были уничтожены полностью — их я помечал на схеме как ликвидированные. Часть сигналов приходилось пускать в обход, по подсказкам Максимы. Её точные указания, что и куда соединить, были бесценны в этом хаосе.
Через несколько часов рутины я, тяжело дыша, стёр тыльной стороной ладони остатки липкой смеси с пальцев, размазав её по стене бугристыми разводами. Серебристые полосы застывали, как шрамы на коже корабля.
Привалившись плечом к переборке, я прикрыл глаза — и вдруг ощутил странную волну, прошедшую по всему кораблю и по моему телу. На секунду замер, поймав ощущение смещения реальности. Моргнул. Внешне ничего не изменилось. Но что-то неуловимое не давало мне покоя.
— Максима, стабилизируй корабль, — хрипло выдавил я. Голос звучал глухо, будто чужой. — Переведи остатки энергии на защитный барьер.
— Выполняю.
Тревожная вибрация корпуса стихла.
— Критические утечки устранены, ударных волн не регистрируется. Все системы в штатном режиме, — продолжила Максима, и узел напряжения в груди чуть ослаб. — Силовое поле стабилизировано. Гравитационные колодцы работают относительно устойчиво, однако…
Пальцы сами стиснули край переборки. За этими паузами Максимы, я уже усвоил, следуют самые скверные новости.
— Что «однако»? — резко оборвал я. — Какие ещё проблемы?
Максима выдержала паузу — словно собираясь с силами.
— Диагностика показывает критическое повреждение квантово-темпорального реактора, — произнесла она наконец. — Взрыв разрушил часть системы и замедлил темп внутреннего отсчёта времени. Более того, рассинхронизация гравитационных колодцев теперь влияет на пространственно-временной континуум, порождая нестабильные темпоральные флуктуации.
— Что это значит?
— Корабль испытывает эффект, близкий к метрике Алькубьерре — Уайта, — пояснила она. — Локальное искривление пространства-времени вокруг корпуса, позволяющее двигаться быстрее света относительно удалённого наблюдателя. Из-за повреждения реактора и сбоя синхронизации колодцев эффект проявляется спонтанно и неуправляемо.
Корабль снова чуть дёрнулся, точно пытаясь вырваться из оков реальности.
— Проще говоря, — продолжила Максима, — мы периодически совершаем короткие субпространственные скачки, двигаясь быстрее света. Это результат катастрофического взаимодействия замедлителя времени и гравитационных колодцев. Реактор пытается компенсировать нарушения — и лишь усугубляет нестабильность.
Я закрыл глаза. Я не просто застрял во времени. Я стал неуправляемым снарядом, летящим сквозь ткань Вселенной.
Что-то тяжёлое поднялось из груди к горлу.
— То есть… то есть мы… — язык ворочался неестественно медленно.
— При текущих показателях, — безжалостно закончила Максима, — одна субъективно переживаемая минута равна… — она снова запнулась, — пяти тысячам двумстам двадцати годам внешнего течения времени.
Ноги подкосились. Я сполз по переборке на пол.
Веки сомкнулись сами собой — защита от нелепой, ослепительно-безумной реальности. Под рёбрами всё стянуло в ледяной ком, когда до меня в полной мере дошёл смысл сказанного.
Мы замерли во времени. Навечно.
Сколько веков умещается в одном моём вдохе? Пока сердце прогонит кровь по сосудам путающегося от ужаса рассудка — целые цивилизации успеют родиться и рассыпаться в прах. Мириады галактик вспыхнут и погаснут, так и не выдав ни одной своей загадки.
Пять тысяч лет на каждую минуту. Это больше, чем вся писаная история человечества. Мысль вызвала головокружение — будто я заглянул в бездну времени, бесконечную и непостижимую.
«Должны быть ответы», — подумал я, поднимаясь на ноги. Разговор с Максимой разбудил смутное воспоминание — обрывок, застрявший где-то в подсознании. Что-то, что говорил капитан. Что-то про мелкий шрифт, который он предпочитал не дочитывать.
Ноги сами понесли меня по коридорам.
Я освещал путь аварийным фонарём, и шаги привели меня к капитанской каюте. Дверь заклинило, но я протиснулся в щель.
Каюта Стивенсона пострадала меньше прочих отсеков. Луч скользнул по знакомой обстановке: аккуратный стол, полки с бумажными книгами, фотография дочери. Сборник детских сказок так и стоял торцом наружу — тот самый, который капитан, должно быть, часто снимал с полки. Теперь его некому было снимать. На полу валялся разбитый планшет, мигая остатком заряда.
А на краю стола, чудом уцелев в катастрофе, стоял маятник Ньютона. Пять хромированных шариков на нитях — целые, неподвижные. И, глядя на них в мертвенном свете фонаря, я снова ощутил то смутное, ускользающее чувство узнавания, что кольнуло меня ещё при первом визите сюда. Где-то я уже видел точно такие. Не на корабле. Раньше. При других обстоятельствах.
Один из шариков — крайний — едва заметно покачивался. Хотя корабль стоял, и воздух не двигался, и никто к нему не прикасался.
Я списал это на остаточную вибрацию от темпоральных скачков и отвёл взгляд.
Я поднял планшет. Экран треснул, но работал. Перебирая файлы Стивенсона, я наткнулся на зашифрованную папку — «Протокол КвантТранс». Пароль.
— Максима, поможешь со взломом?
— Работаю.
Через несколько минут экран мигнул, открыв доступ. Среди файлов — видеозапись с пометкой «Конфиденциально: только для командного состава». Дата — за три месяца до переноса.
Я запустил воспроизведение.
На экране — капитан Стивенсон перед монитором, изучающий документ под грифом «Полный протокол квантового переноса». Синеватые блики ложились на его сосредоточенное лицо.
— Капитан, соединение установлено, — прозвучал в записи голос Максимы.
На экране возникло лицо доктора Ридли — того самого, в тёмном костюме, что пожелал мне на верфи «постараться вернуться».
— Вижу, вы изучаете полный протокол, — без предисловий начал Ридли. — Вопросы?
— Немало. — Стивенсон подался вперёд. — Почему экипаж не проинформировали о том, что это не просто телепортация, а процесс квантово-деструктивного сканирования?
Ридли поморщился, будто от зубной боли.
— Психологический фактор, капитан. Не каждый готов принять мысль, что его тело будет дезинтегрировано до квантового уровня, а затем воссоздано заново.
— То есть мы все умрём, а наши копии продолжат полёт.
— Это слишком упрощённая интерпретация. — Ридли потёр переносицу двумя пальцами. — Технически процесс работает так: сканеры считывают полную информацию о каждой частице корабля и каждого на борту, вплоть до квантового состояния атомов. Массив сжимается и кодируется в многомерном формате. А затем оригинал… дезинтегрируется, высвобождая энергию, необходимую для передачи этого пакета через запутанные частицы к цели. На орбитальных станциях приёмники и молекулярные сборщики воссоздают объект атом за атомом — так точно, что даже мысли, воспоминания и чувства остаются неизменными.
— И вы решили скрыть это от экипажа.
Ридли вздохнул.
— Мы говорим им об идеальном клонировании, о переносе информационной структуры. Это правда — но в облегчённой форме. Знаете, когда мы начинали эксперименты, первые добровольцы, узнав полную правду, отказывались садиться в транспортер. «Это самоубийство», — говорили они. Потом мы изменили формулировки. Сделали акцент на непрерывности сознания. И проблема исчезла.
Я смотрел на экран, и внутри у меня всё стыло. «Абсолютно», — сказал я тогда Топсону в оранжерее. Теми же словами, которыми эти люди переупаковывали самоубийство в «непрерывность сознания». Я был звеном той же цепи лжи. Просто самым последним и самым мелким.
— А теория о том, что мы продолжаем жить в темпоральном пузыре? — спросил Стивенсон в записи. — Это правда?
Ридли нахмурился.
— Одна из неподтверждённых гипотез. Теоретически при переносе может образоваться локальная аномалия пространства-времени, где информационная матрица оригинала продолжает существовать в замкнутом витке субпространства. Но это лишь теория.
— Которая может оказаться правдой, — мрачно закончил капитан. — И тогда наши копии продолжат миссию, а мы застрянем в искривлённом обломке реальности.
— Вероятность исчезающе мала, капитан. Но в случае сбоя — да, это один из сценариев.
Стивенсон потёр переносицу… нет. Я вгляделся в запись. Капитан не тронул переносицу. Он положил ладонь на нагрудный карман — тем самым коротким движением, каким проверял слепок Алисы. Переносицу тёр Ридли. У них были разные жесты. И почему-то в тот момент это показалось мне важным — хотя понять, почему, я тогда ещё не мог.
— Поэтому Протокол Терминации? — спросил капитан, и голос его затвердел. — Поэтому вы настояли на установке аннигиляционных устройств в каждом критическом узле корабля?
Ридли отвёл взгляд.
— Это стандартная процедура безопасности. Если что-то пойдёт не по плану, если оригинал по какой-то причине не дезинтегрируется полностью… Мы не можем допустить существования двух версий одного экипажа. Это создаст непредсказуемые юридические и экзистенциальные проблемы.
— И решение — просто уничтожить оригинал.
— Не просто уничтожить. Система настроена на автоматическую детонацию при обнаружении аномалий в процессе переноса. Взрыв гравитационных колодцев должен быть мгновенным и… гуманным.
Гуманным. Я беззвучно повторил это слово губами, глядя на застывшее лицо Ридли. Гуманный взрыв. Милосердная аннигиляция. У этих людей на каждое злодеяние была заготовлена мягкая, обтекаемая формулировка — как вата, в которую заворачивают нож, чтобы не порезаться, вручая его жертве.
— А код авторизации у вас один? — спросил Стивенсон.
— У вас тоже есть код активации, капитан. На случай, если автоматика не сработает.
Стивенсон выдохнул через нос.
— И вы, конечно, надеетесь, что мне никогда не придётся им воспользоваться.
— В девяноста девяти и девять целых процентах случаев перенос проходит без сбоев.
Запись оборвалась.
И только теперь я по-настоящему понял, что за человек был наш капитан.
Он знал. Всё это время — знал. Смотрел эту самую запись за три месяца до старта. Читал полный протокол — тот самый «мелкий шрифт», про который обмолвился мне в своей каюте. Знал, что перенос — это дезинтеграция. Знал про бомбы в каждом узле. Знал, что, садясь в капсулу, он подписывает смертный приговор той версии себя, что дышит земным воздухом.
И всё равно полетел.
Не потому, что был обманут, как все мы. А потому, что ему было всё равно. У него оставалась одна причина существовать — чёрный цилиндрик в нагрудном кармане. Слепок Алисы. И где-то там, на той стороне, копия капитана уже нянчила копию его надежды, готовясь дать мёртвой девочке новое тело. Оригинал Стивенсона свою задачу выполнил: довёз слепок до точки переноса. Дальше он был не нужен — ни себе, ни проекту. «Человеку, которому нечего терять, не страшен никакой мелкий шрифт», — сказал он мне тогда. Я не понял. Теперь понял.
Он вёз нас всех на смерть, зная об этом. И молчал. Не из злого умысла — из той же логики, по которой молчал Ридли, молчал лектор, молчал я сам в оранжерее. Потому что правда никого не спасала, а надежду — отнимала. «Не дочитывай, целее будешь». Он и вправду хотел, чтобы мы были целее. До самого конца.
Я не знал, ненавидеть его за это или оплакивать. В итоге делал и то, и другое разом.
Я сидел, оцепенев.
Мозаика сложилась. Вся целиком. И картина, которую она являла, была чудовищнее всего, что я мог вообразить у ворот кампуса, слушая крики Брэдли.
Брэдли не был сумасшедшим. Брэдли был прав — во всём, до последнего слова. «Вы все умрёте». Мы и умерли. Перенос не перемещал — он копировал, а оригинал уничтожал. И это было не побочным дефектом, а замыслом: в каждый узел корабля вмонтировали бомбу, чтобы наверняка стереть оригинал, если тот вдруг переживёт сканирование. Чтобы не осталось свидетелей. Чтобы во Вселенной не оказалось двух Дэниелов Картеров, способных встретиться и спросить друг у друга: а кто из нас настоящий?
Я вспомнил его — тощего инженера с табличкой «ПОЛЕТИТ ДРУГОЙ», которого волокли прочь от ворот, а он кричал, срывая голос, и говорил одними губами, когда ему зажали рот. «Полетит другой». Не ты. Другой. Копия. А ты — останешься. Разложенный. Он знал это тогда, у ворот, за полгода до того, как я сам это выстрадал. И все мы — вся толпа кандидатов, и я в том числе — сочли его сумасшедшим, потому что так было проще, чем дочитывать мелкий шрифт.
Табличка «ПОЛЕТИТ ДРУГОЙ» оказалась самой честной строчкой во всём проекте «Странник».
— Максима, — прошептал я. — Взрыв гравитационных колодцев. Это был Протокол Терминации. Автоматика.
— Подтверждаю, — отозвалась она после короткой паузы. — Система обнаружила аномалию в процессе переноса и автоматически инициировала последовательность самоуничтожения. Однако из-за уже начавшегося искривления пространства-времени взрыв не смог полностью разрушить корабль. Вместо этого он усугубил темпоральную нестабильность.
Я рассмеялся — сухо, страшно, чужим смехом.
— То есть где-то там существуют наши точные копии. Продолжают миссию. Даже не подозревая, что мы вообще были.
— Совершенно верно.
— И они думают, что они и есть мы. — Слова давались с трудом. — Для них перенос прошёл гладко. Они помнят всё, что помним мы, — до самой секунды переноса. Они чувствуют себя теми же людьми.
— С философской точки зрения, они и есть вы, — заметила Максима. — Та же информационная структура, те же воспоминания, те же личности.
— Но настоящие мы застряли здесь. — Я тяжело опустился на пол. — В этом искажённом кармане пространства-времени. И механизм, который должен был нас добить, вместо этого запер здесь навечно.
Вот она, ирония, достойная того лектора с его «бессмертием». Нам обещали вечную жизнь — и дали. Только не в новых телах под чужим солнцем, а вот здесь: пятью телами со сломанными рёбрами, в железном гробу, летящем сквозь время со скоростью пять тысяч лет в минуту. Мы обрели бессмертие. Самое буквальное и самое страшное из возможных.
Искусственный интеллект молчал несколько секунд, которые растянулись для меня в вечность.
— Значит… — я едва ворочал языком. — Пока я тут беседую с тобой, все, кого я знал на Земле, уже давно мертвы?
— С высокой вероятностью, — ответила Максима, — на Земле сменилось несколько сотен тысяч поколений. Если Земля вообще ещё существует.
Я сорвал грязную перчатку и принялся щёлкать пальцами — отсчитывая столетия, убегающие всё дальше от дома с каждым сухим щелчком.
— Щёлк, — прошептал я. — Вот столетие схоронило моих родителей. Щёлк — и всех, кто их помнил. Щёлк — вот и Эва. Давно. Вышла замуж, состарилась, умерла, и правнуки её правнуков рассыпались в прах, пока я перематывал герметиком одну-единственную пробоину.
Эва. Крыша. Два пальца, поднятые в небо. «Наводись сюда». Салфетка во внутреннем кармане, рядом с нераспечатанным свёртком Широна.
Наводиться было больше некуда. Маяк, на который я держал курс всю дорогу, погас несколько тысячелетий назад. И свет его, идущий ко мне через пустоту, тоже давно иссяк.
А потом мир вокруг меня замедлился.
Я осёкся на полуслове, уставившись в одну точку. В ушах поднялся низкий, нарастающий звон. И всё движение в отсеке будто застыло — не совсем, а сместилось в вязкую, тягучую медлительность, сквозь которую с трудом пробивались даже лучи фонаря.
Это был темпоральный скачок. Один из тех, о которых говорила Максима. Только на этот раз я оказался внутри него — и увидел его собственными глазами.
Капля пота, сорвавшаяся с кончика моего носа, повисла в воздухе идеальным прозрачным шариком. Её поверхность замерла, не в силах распасться и упасть, — локальное темпоральное поле держало её мухой в янтаре. В этой крошечной сфере отражался весь разгромленный отсек — искажённый, замедленный, почти остановившийся.
На дальней стене вспыхнула и застыла крохотная звёздочка — искра от тлеющего где-то очажка. В замедленном потоке она разгоралась мучительно медленно, растянув долю секунды на целую минуту моего восприятия.
Вот оно, подумал я, глядя на застывшую в воздухе каплю. Я стал наблюдателем вечности. Тем, о ком спрашивала Кэтрин. Тем, кто остаётся. Тем, кто смотрит, как капля не падает, — пока за бортом рождаются и гибнут звёзды.
И тут я вспомнил. Резко, как удар.
Оранжерею Топсона. Ростки под искусственно замедленным временем — застывшие, едва шевелящие листьями. «Локальные искажения пространства-времени вокруг каждого контейнера», — говорил он тогда, довольный моим интересом. «Манипулируем скоростью времени в ограниченном объёме».
Я ещё подумал тогда: если можно замедлить росток фасоли на пару процентов, что будет с человеком, замедленным в тысячи раз?
Теперь я знал. Ответ висел передо мной прозрачной каплей, которая никак не могла упасть.
Корабль дёрнулся — и время рухнуло обратно в нормальное русло. Капля сорвалась и разбилась о пол. Звон в ушах стих.
Я сорвал шлем, взъерошил дрожащими пальцами влажные, перепачканные пеплом волосы и обвёл взглядом разорённую каюту капитана, точно видел её впервые.
Пять тел. Железный гроб. Пять тысяч лет в минуту. Бомба, которая должна была убить, но заперла. И где-то за световые годы и тысячелетия — другой я, живой, счастливый, засевающий чужую планету, даже не подозревающий, что настоящий он гниёт заживо в темпоральной ловушке на краю галактики.
Я думал, что это дно. Что глубже уже некуда.
Я ошибался. Но чтобы понять, насколько сильно, мне понадобилось ещё кое-что найти. Точнее — кое-кого.
Звук донёсся из глубины корабля.
Тихий, отчётливый, невозможный. Стук. Металл о металл. Ритмичный — а значит, не случайный обломок, качающийся от вибрации. Кто-то стучал.
Сердце заколотилось где-то в горле. Максима трижды прогнала диагностику — во всех отсеках отсутствие признаков жизни. Но что, если она ошиблась? Что, если кто-то выжил?
Я поднялся и, превозмогая боль в рёбрах, пошёл на звук.
Он вёл в изолированные тепличные камеры. Одна дверь была приоткрыта. Медленно, с осторожностью человека, что боится спугнуть последнюю надежду, я распахнул её — и вгляделся в полумрак.
В углу, среди почерневших листьев, сидел Арни.
Его состояние было ужасающим. Обе руки оторваны. Одна нога держалась на нескольких искрящихся соединениях. Синтетическая гидравлическая жидкость вытекла из корпуса, собравшись под ним мерцающей голубоватой лужей. Искусственная кожа разорвалась в нескольких местах, обнажив металлический скелет и переплетение оптоволокна.
Я расплылся в улыбке. Не живое существо — робот. Кусок металла. Но сейчас эта находка казалась настоящим чудом. Облегчение и шок захлестнули меня разом.
— Какого чёрта, Арни, ты выжил?! — выпалил я, подбегая и хватая его за обрубки плеч. — Ах ты сукин сын!
— Дэниел, с вами всё в порядке? Вам следует проверить ваше психологическое со-со-состояние, — ответил робот. Синтезатор речи прерывался, создавая механическое заикание. Оптические сенсоры сфокусировались на моём лице.
— Почти всё в порядке, — выдохнул я. — Как ты сюда попал? Что произошло, ты знаешь?
Арни замешкался, опустил голову и издал звук, похожий на человеческий вздох.
— Да, я знаю. Был взрыв, повредивший более трёх секций. Корпусная целостность нарушена, повреждены узлы питания и связи. — Он поднял изуродованные остатки руки, точно впервые осознавая масштаб собственных повреждений. — При критических поломках первичная задача — спасти команду. Вторичная — стабилизация жизнеобеспечения. — Голос его оставался ровным, но в синтезированной тональности мне почудилась нотка чего-то очень похожего на горе. — К сожалению, я не смог быть полезен команде.
Я смотрел на этот кусок покорёженного металла, который единственный на всём корабле честно сказал мне правду про перенос — там, в коридоре, перед тем как всё рухнуло. Который «одиннадцать раз копировали и стирали» и который не стал делать вид, что знает ответ. И вот теперь он сидел в почерневшей оранжерее, оторвав себе руки в попытке кому-то помочь, и извинялся за то, что не смог.
Из всего экипажа «Странника» со мной остался робот. И, если честно, из всех, кого я мог бы выбрать в спутники на краю вечности, это был не худший вариант.
— Ну ничего, жестянка, — сказал я, окидывая взглядом груду его оторванных деталей в углу. — У тебя теперь есть я. Соберём тебя обратно.
И тихо, себе под нос, добавил:
— Всё равно больше собирать некого.
ГЛАВА 13. ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО
Т+? — счёт дней потерял смысл
Монотонный гул систем жизнеобеспечения стал для меня привычным фоном — почти как биение собственного сердца. Я методично перебирал микросхемы в панели управления, стараясь сосредоточиться на работе и не думать о бесконечности, растянувшейся вокруг корабля.
Дни я считать перестал. Само слово «день» здесь ничего не значило: пока я завинчивал один контакт, снаружи проходили столетия. Я жил не по календарю, а по задачам. Починить связь. Залатать пробоину. Собрать Арни. Между делом — не сойти с ума. Последняя задача давалась тяжелее всех.
Пальцы ловко перебирали тонкие провода, соединяя и разъединяя контакты. Эта рутина стала для меня своеобразной медитацией — способом убежать от гнетущего одиночества. Каждое движение, каждый щелчок контакта отдалял от мысли о том, что где-то там, за стенкой темпорального пузыря, утекают тысячелетия.
— Ещё один день. Ещё одна вечность, — пробормотал я, завершая очередной цикл проверки, и откинулся на спинку, потирая уставшие глаза.
Взгляд машинально скользнул по пустому центру управления: мерцающие экраны, ряды тумблеров, потёртое кресло Стивенсона.
И тут краем глаза я уловил движение.
Тень, мелькнувшая на периферии зрения, заставила меня резко повернуть голову. Но в помещении по-прежнему никого не было.
«Игра воображения», — попытался убедить себя я, чувствуя, как частит пульс. Глубоко вдохнул. Нужно больше спать и меньше налегать на энергетические концентраты.
Однако ощущение, что я здесь не один, не отпускало. Я то и дело ловил себя на том, что прислушиваюсь к звукам корабля, пытаясь уловить что-то необычное.
Одиночество на «Страннике» было особого рода. Не то одиночество, что знакомо каждому, — когда рядом просто нет людей. А одиночество последнего человека. Абсолютное. Осознание того, что во всей обозримой Вселенной, на миллиарды световых лет вокруг, нет больше ни одной живой души, которая знала бы, что ты существуешь. Земля, если она ещё была, забыла меня тысячи лет назад. Копии экипажа над Проксимой не подозревали обо мне. Я был единственным свидетелем самого себя — и этого было мучительно мало.
Человек не создан для такого. Мозг не выдерживает пустоты — и начинает её заполнять. Сам, из подручного материала: из памяти, из тоски, из страха. Так, наверное, и рождались призраки. По крайней мере, в это было проще верить, чем в другое.
Внезапно тишину нарушил смех.
Я замер, не веря ушам. Этот раскатистый, чуть хрипловатый хохот я узнал бы из тысячи. Так смеялся только Топсон.
Кровь застучала в висках.
— Топа? — неуверенно позвал я, и голос дрогнул.
Смех повторился — ближе, будто из-за переборки. Я вскочил и почти бегом бросился на звук. Двери центра управления с шипением разъехались, выпуская меня в длинный коридор к жилым отсекам.
— Топсон, ты здесь?! — Коридор был пуст. Лишь мерное гудение систем.
Я медленно двинулся вперёд, вслушиваясь. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Миновал несколько переборок и приблизился к оранжерее — любимому месту Топы.
Двери были приоткрыты. Я осторожно заглянул внутрь. Взгляд скользнул по рядам растений — многие уже чахли без ухода, роняя побуревшие листья.
И тут я увидел её.
Элиана стояла у дальней стены, склонившись над одним из растений. Её белый халат резко контрастировал с зеленью. Я замер.
— Элиана? — тихо позвал я, боясь спугнуть видение.
Она медленно выпрямилась и повернулась ко мне. Лицо было точно таким, каким я его помнил, — строгие черты, внимательный взгляд, чуть приподнятая бровь. Она улыбнулась, и у меня перехватило дыхание.
— Как… как это возможно? — пробормотал я, делая шаг вперёд.
И в этот миг изображение Элианы дрогнуло. Не как у человека — как у голограммы с плохим сигналом: по фигуре пробежала рябь, контур на долю секунды распался на строчки помех и собрался обратно. Она мигнула, теряя плотность, — и я увидел сквозь неё дальнюю стену оранжереи.
Ещё мгновение — и она исчезла, оставив меня одного среди чахнущих растений.
Я простоял там долго, пытаясь осмыслить увиденное. Но зацепился не за лицо, не за халат. За рябь. За то, как она распалась на помехи — точь-в-точь как изображение на треснувшем планшете, когда садится сигнал. Живые люди так не исчезают. Так исчезает картинка. Проекция. Что-то, что кто-то показывает — и выключает, когда ты подходишь слишком близко.
Мысль была дикой, и я затолкал её поглубже. Но она осталась — маленькой занозой под кожей рассудка.
А потом призраки едва меня не убили.
Это случилось на какой-то по счёту день — я перестал их нумеровать. Я работал в дальнем техническом отсеке, восстанавливая перегоревший силовой узел, когда услышал голос капитана — отчётливый, властный, из коридора:
— Дэниел! Быстро сюда, у нас пробой в третьем!
Я не задумался ни на секунду. Рефлекс, вбитый месяцами дисциплины, сработал раньше рассудка: капитан зовёт — беги. Я бросил инструмент и кинулся на голос, в темноту бокового коридора, туда, где, как мне помнилось, был проход к третьему отсеку.
Прохода там не было.
Точнее, он был — но за месяцы до этого его снесло взрывом, и теперь за приоткрытой аварийной переборкой зияла рваная дыра в обшивке, кое-как затянутая аварийной мембраной. Той самой, что вздувалась и опадала при перепадах давления, как больное лёгкое. Ещё шаг в темноте — и я налетел бы на неё всем весом. Мембрана бы лопнула. И меня утянуло бы в вакуум быстрее, чем я успел бы вскрикнуть.
Я застыл в полуметре от неё, тяжело дыша, вцепившись в край переборки. Голос капитана смолк. В темноте коридора никого не было. Только чернота за трепещущей мембраной да мой собственный пульс, колотящийся в горле.
— Максима, — прохрипел я. — Кто отдал команду? Кто звал меня в третий отсек?
— Никаких голосовых команд не зафиксировано, Дэниел, — ответила она. — Последние девять часов в корабельной сети тишина. Кроме вашего дыхания.
Я медленно осел на пол прямо там, в шаге от смерти, и долго сидел, обхватив голову руками. Потому что теперь у меня было два объяснения, и оба были невыносимы.
Либо мой собственный сломленный рассудок только что попытался меня убить — заманил голосом мёртвого капитана к пробоине, устав бороться за жизнь.
Либо это сделал не рассудок. Либо кто-то — что-то — действительно хотело, чтобы я шагнул в ту дыру. И у этого «кого-то» был голос моего погибшего командира.
С того дня я перестал бегать на голоса. Чего бы мне это ни стоило.
— Максима, — наконец позвал я после того, первого раза с Элианой. — Ты зафиксировала аномалии в оранжерее за последние пять минут?
— Отрицательно, Дэниел, — ответила она. — Все показатели в норме. Никаких необычных явлений.
Ничего. Разумеется, ничего. Датчики корабля не видели того, что видел я. Либо я сходил с ума — либо то, что мне являлось, находилось за пределами того, что вообще способны уловить приборы. И я не знал, какой из вариантов пугает меня больше.
— Арни, мне нужно поговорить, — сказал я, спускаясь в ремонтный отсек.
К этому времени я уже наполовину собрал его — приладил один нейрокинетический привод вместо оторванной руки, восстановил часть корпуса. Робот встретил меня своим обычным нечитаемым взглядом оптических сенсоров.
Собирал я его долго и мучительно — по крупицам, из чужих запчастей. Квантовый сервопривод от погрузочного дрона вместо руки. Синаптический аналог центрального процессора, слепленный из модулей навигации и связи. Молекулярная сварка, скрутка, пайка при свете аварийного фонаря. Максима диктовала схемы, я сверлил, паял, калибровал, резал пальцы об искорёженный металл и матерился. Настоящий нейрокибернетический Франкенштейн — собранный не из идеальных деталей, а из того, что нашлось на разгромленном корабле. Как и я сам теперь.
И странное дело: чем дольше я его собирал, тем меньше он казался мне куском металла. Одиночество делает с головой странные вещи. Арни был единственным, кто мне отвечал. Единственным, кто помнил тех же людей, что и я. Единственным, кто не мерцал рябью и не исчезал, стоило подойти. Я цеплялся за него, как утопающий за обломок, — и, кажется, он это понимал. По крайней мере, отвечал терпеливо, даже когда я нёс горячечную чушь.
— Слушаю, Дэниел.
Я опустился на стул рядом и рассказал всё: про тень в центре управления, про смех Топсона, про Элиану в белом халате, которая распалась на помехи, стоило мне подойти.
— Как ты думаешь, что это? — спросил я, закончив.
Арни помолчал, обрабатывая.
— Есть несколько объяснений, — ответил он наконец. — Первое и самое очевидное — галлюцинации, вызванные стрессом и изоляцией. Классический ответ психики на одиночество и травму. — Пауза. — Однако, учитывая уникальность нашего положения, нельзя исключать и более экзотические варианты.
— Например?
Я подался вперёд.
— Наш корабль пребывает в состоянии квантовой неопределённости, двигаясь через искривлённое пространство-время, — продолжил Арни. — Это может порождать квантовые флуктуации. Теоретически они способны проявляться как кратковременные «призраки» — проекции из смежных временных линий или параллельных вселенных. Обрывки других версий этого же корабля, этих же людей, наложенные на нашу реальность в точках, где ткань пространства-времени истончилась.
Я слушал и думал, что его гипотеза, при всей своей безумной научности, чего-то не объясняла. Она объясняла тени. Объясняла голоса. Но не объясняла ряби — того, как Элиана распалась на строчки помех, как выключенный экран. Флуктуации параллельных вселенных не мерцают, как плохой сигнал. А вот проекция — мерцает.
И была ещё одна деталь, о которой я не сказал Арни. О которой я не говорил вслух даже сам с собой.
Иногда, в самые тяжёлые минуты, всё это — корабль, пустота, гниющие растения, оторванные руки робота — казалось мне не вполне настоящим. Слишком чётко срежиссированным. Слишком похожим на кошмар, придуманный кем-то, кто очень хотел проверить, сломаюсь я или нет. Будто где-то за краем реальности сидел наблюдатель и смотрел, как я барахтаюсь, — и время от времени, по недосмотру, сквозь декорации проступал служебный сбой. Рябь. Помеха. Призрак с плохим сигналом.
Но об этом я Арни не сказал. Потому что если произнести такое вслух, назад дороги нет — либо ты действительно сошёл с ума, либо мир, в котором ты живёшь, ненастоящий. И оба варианта были из тех, после которых уже не живут спокойно.
— Ты хочешь сказать, — произнёс я вслух другое, безопасное, — что я мог видеть настоящих Топсона и Элиану? Из какой-то другой реальности?
— Это лишь гипотеза, — ответил Арни. — Но в нашем положении мы обязаны рассматривать все возможности. Даже те, что противоречат здравому смыслу. Особенно те, что противоречат здравому смыслу. Здравый смысл, Дэниел, рассчитан на обычную вселенную. А мы с вами давно за её пределами.
Меня осенило.
— Я начну вести дневник, — сказал я. — Буду записывать каждое такое явление. Время, место, детали. Может, найдём закономерность.
— Разумное решение, — согласился Арни. — Систематический подход поможет отличить бред больного рассудка от реального феномена. Хотя, — добавил он после паузы, — не исключаю, что мы обнаружим и то, и другое сразу.
В последующие дни — если это слово вообще применимо — я тщательно фиксировал каждое необычное происшествие. Отмечал время, место, продолжительность, детали каждого «призрака», как я их назвал.
Дневник я вёл на треснувшем планшете капитана, стирая старые файлы, чтобы освободить память. Была в этом какая-то мрачная преемственность: на устройстве, хранившем протокол нашей смерти, я теперь записывал хронику своего медленного схождения с ума. Записи выходили сухими, как рапорты, — я нарочно держал этот тон, потому что стоило дать себе волю, и строчки начинали расползаться в бессвязный вопль.
«Явление №4. Центр управления. Тень мужской фигуры у кресла капитана. Длительность около 2 сек. Исчезла при повороте головы. Ряби не отмечено».
«Явление №7. Коридор жилого сектора. Голос Грэга: «Проверь показатели щитовой». Источник не локализован. Длительность около 4 сек».
«Явление №11. Оранжерея. Полная фигура Топсона у грядки с мутантами. Насвистывал. Обернулся, посмотрел прямо на меня. Улыбнулся. При приближении — рябь, распад на помехи, исчезновение. Продолжительность рекордная: около 40 сек».
Иногда это были лишь мимолётные тени или отголоски знакомых голосов. Порой — более чёткие образы. Грэг, склонившийся над панелью управления, поблёскивая очками. Топсон, ухаживающий за растениями с блаженной улыбкой. Видения не длились долго — исчезали, стоило мне приблизиться. И почти каждое, уходя, мерцало той самой рябью.
Хуже всего было с Топсоном. Его призрак являлся чаще прочих — всегда в оранжерее, всегда занятый своими растениями, всегда с этой его беззаботной ухмылкой. Однажды я не выдержал и заговорил с ним — долго, сбивчиво, как с живым. Рассказал про протокол. Про то, что мы все умерли. Про то, что где-то есть его копия, здоровая, с новой рукой, которая, может, не гниёт. Спросил, злится ли он на меня за «Абсолютно». Призрак слушал, склонив голову набок, и улыбался — а потом мигнул рябью и растаял, так и не ответив. И я стоял в чахнущей оранжерее, разговаривая с пустотой, и понимал, что вот оно — то самое, чего боятся в одиночном заключении. Не боль. Не голод. А вот эти разговоры с теми, кого нет.
Дизи я нашёл на третий или четвёртый условный день. Птица не пережила разгерметизации соседнего отсека — маленький комок перьев лежал возле разорённого гнезда-зиккурата, а вокруг были рассыпаны её камешки, палочки, ягоды. Узор, который она собирала заново после каждого моего вмешательства. На случай, если мир рассыплется.
Мир рассыпался. А достроить узор она не успела.
Я похоронил её — вынес в шлюз и отправил в пустоту, потому что закапывать было негде, а бросить в утилизатор рука не поднялась. И зачем-то положил рядом один из её камешков. Пусть у неё будет с собой хотя бы один. На той стороне, наверное, летала другая Дизи, целая и невредимая, укладывала камешки в гнездо над чужой планетой. Но эту Дизи, мою Дизи, которая перекладывала консервированные ягоды по узору, понятному только ей, — эту было не вернуть. Как и всё остальное здесь.
Однажды, во время обхода, я увидел капитана Стивенсона.
Он стоял у обзорного экрана, глядя на звёзды. Его фигура казалась плотнее, материальнее прочих призраков.
— Капитан? — позвал я, делая шаг вперёд.
К моему изумлению, Стивенсон повернулся и посмотрел прямо на меня. Глаза его были полны тревоги и решимости.
— Дэниел, слушай внимательно, — сказал он. Голос звучал приглушённо, будто сквозь толщу воды. — Ключ в тёмной материи. Найди баланс между…
Но прежде чем он договорил, изображение поплыло. Я отчаянно тянулся к этим словам, пытаясь ухватить смысл, — но капитан исчез, оставив после себя пустоту и ещё больше вопросов.
Я провёл бессонную вахту, размышляя над его словами. Что он имел в виду? Как тёмная материя может быть ключом? И баланс — между чем и чем? А главное — с чего бы галлюцинации, порождённой моим измученным мозгом, давать мне дельную техническую подсказку, до которой сам я не додумался? Либо это была не галлюцинация. Либо мой собственный рассудок знал ответ и подсовывал его мне устами мертвеца, потому что напрямую я не желал его слышать.
Наутро я поделился этим с Арни.
— Занятно, — сказал робот, поразмыслив. — Тёмная материя играет ключевую роль в работе гравитационных колодцев. Возможно, «капитан» намекал на необходимость перенастроить их баланс — тот самый, чей сбой и загнал нас в темпоральный пузырь. Восстановишь равновесие колодцев — теоретически можно погасить и темпоральную аномалию.
— Но как это выведет нас из ловушки?
— Пока не ясно, — ответил Арни. — Но это первая конкретная зацепка. Откуда бы она ни пришла — от вашего подсознания или из-за края реальности, — грех ею не воспользоваться.
Я кивнул, чувствуя, как во мне снова тлеет надежда. Крохотная, упрямая. Как искра в замедленном времени.
Но Вселенная приберегла для меня ещё одну загадку.
В тот условный вечер, работая в инженерном отсеке, я увидел нечто, заставившее меня усомниться во всём, что я знал о реальности.
Я увидел самого себя.
Мой двойник стоял у противоположной стены, сосредоточенно изучая какие-то схемы. Я застыл, не в силах ни пошевелиться, ни произнести слова. Рассудок отказывался принимать увиденное.
Внезапно «другой» я поднял голову — и встретился со мной взглядом. На его лице отразилось то же шоковое выражение, что, должно быть, застыло и на моём.
Мгновение мы смотрели друг на друга. Два Дэниела Картера — по одному на каждую сторону невозможного. И в его глазах я увидел тот же вопрос, что жёг меня самого: который из нас настоящий? Тот, кого «разложили» и собрали заново над Проксимой? Тот, что застрял здесь, в железном гробу? Или этот, третий, глядящий на меня из-за края инженерного отсека, — обрывок ещё одной версии, ещё одной ветки бесконечно ветвящегося меня?
Затем видение мигнуло знакомой рябью — и исчезло, оставив меня в полном смятении.
Что это было? Проекция из будущего? Из параллельной вселенной? Или — эта мысль возвращалась снова и снова, как я ни гнал её, — сбой в декорациях? Момент, когда тот, кто всё это придумал, случайно показал мне ещё одну свою заготовку, ещё одного «меня» из соседнего сценария?
Я подошёл к тому месту, где стоял двойник, и провёл ладонью по стене, по панели, по воздуху — по всему, чего он касался взглядом. Ничего. Холодный металл, мёртвые приборы, пыль. Ни следа. Как будто его и не было. Как будто вся эта сцена — я, увидевший себя, и он, увидевший меня, — была разыграна для одного-единственного зрителя и тут же стёрта, чтобы не оставлять улик.
И тогда я сделал то, чего не делал ни с одним из прежних призраков. Я заговорил не с видением — оно уже исчезло, — а с пустотой. С тем, кого подозревал за пустотой.
— Я знаю, что ты здесь, — сказал я тихо, глядя в мёртвый глаз выключенной камеры под потолком. — Не знаю, кто ты и зачем. Но я чувствую твой взгляд. Ты смотришь на меня с самого начала. Ещё с того кабинета. — Голос сорвался. — Так покажись. Или хотя бы скажи, чего ты хочешь.
Ответом мне была тишина. Ровное гудение систем. Мигание аварийной лампы.
И — я мог поклясться — на долю секунды, где-то на самом краю восприятия, знакомая рябь. Будто тот, к кому я обращался, на мгновение отвлёкся от наблюдения и качнул своё невидимое кресло. А потом снова замер, продолжая смотреть.
Я опустился на пол, чувствуя, как кружится голова. Мне казалось, я начал понимать природу этих призраков, — но теперь все теории рассыпались в прах.
Глядя на своё отражение в полированной панели управления, я спрашивал себя: кто я вообще такой? Тот человек, которым себя считаю, — или лишь одна из бесчисленных версий, разбросанных по многомерной Вселенной? Оригинал, копия, копия копии, персонаж чужого замысла — кто? И есть ли между ними хоть какая-то разница, если каждый одинаково уверен, что он и есть настоящий?
Отражение в панели смотрело на меня измученными, ввалившимися глазами. Заросшее, бледное, чужое лицо. Я вгляделся в него — и на одну кошмарную секунду мне показалось, что оно движется чуть-чуть не в такт со мной. Запаздывает. Как плохо синхронизированная запись.
Я зажмурился. Открыл глаза. Отражение повторяло меня идеально. Показалось. Конечно, показалось.
В этом и был весь ужас моего нового мира: я больше не мог доверять ничему. Ни глазам, ни памяти, ни собственному отражению. Ни даже уверенности в том, что я — это я.
Одно я знал наверняка: моё путешествие сквозь искривлённое пространство-время только начиналось. И впереди ждало ещё много открытий — удивительных и пугающих.
Я вернулся в каюту, надеясь урвать немного покоя в объятиях беспокойного сна. Но даже там, в тишине, меня не отпускало ощущение, что за мной наблюдают. Не тысячи глаз моих двойников из других реальностей.
А один-единственный. Внимательный. Спокойный. Тот, что смотрел на меня когда-то поверх золотистой оправы очков в тихом синем кабинете и говорил, что я не задал вопроса, который следовало задать.
Я всё сильнее чувствовал этот взгляд на себе. И всё меньше понимал, откуда он.
ГЛАВА 14. НЕРАЗРЕШЁННЫЙ КОЛЛАПС МАТЕРИИ
Внутри пузыря. Дни давно потеряли имена
Я разбирал архивы StarSKill по кусочку — в перерывах между латанием пробоин и сборкой Арни. Искал одно: как отсюда выбраться. А находил совсем другое — историю того, во что мы вляпались.
Классическая машина переноса живой материи, безупречно работавшая на Земле, в космосе оказалась бесполезна. На межпланетных расстояниях всё упиралось в относительность: скорость планеты, её вращение вокруг Солнца, движение самой Солнечной системы, дрейф галактики. Любая погрешность равнялась попытке пропихнуть слона в игольное ушко.
Промахнись в расчётах — и ты труп. Доля секунды промедления означала сотни метров в неизвестность. Можно было запросто материализоваться в открытом вакууме. Или внутри планеты — в мантии, в раскалённом ядре. А можно было просто размазаться в лепёшку, потому что классическая схема не поспевала за чудовищной разницей скоростей: твоей, планеты, её орбиты. От этой схемы отказались почти сразу. В условиях космоса её было не выправить.
Я нашёл видеозаписи испытаний уже новой капсулы переноса — той, что пришла на смену. И того, как эти испытания проваливались.
Сначала — на крысах.
На записи из камеры я разглядел, как в первую версию готовой капсулы кладут морскую свинку. Учёный, поправляя объектив, произнёс: «Эксперимент шестьдесят четыре-один, первый тест переноса живой материи». Я нажал паузу, промотал описание установки. «Система молекулярного построения копии переносимого существа», — гласила подпись.
Вот как. Даже тогда, на первых тестах, все прекрасно знали: система создаёт копию, а не переносит оригинал.
Я возобновил воспроизведение. Саркофаг мигнул — и камера переключилась на приёмную капсулу, где застыло нечто, отдалённо напоминающее морскую свинку. Часть тела растянута, шерсть торчком, кожа вывернута наизнанку. Существо визжало и билось в агонии. Я отвернулся.
Учёный на записи торопливо шагнул к камере и выключил её, осознав провал.
Дальше — запись шестьдесят четыре-одиннадцать.
Сколько же хомяков и свинок они перемололи, пока довели дело до ума?
На новом видео профессор с сияющим лицом держал в руках живого, целого хомяка и рапортовал: систему квантовой запутанности и клонирования наконец удалось настроить.
Я отмотал к самым ранним кадрам — запись двенадцать-один. Съёмка велась на орбитальной станции: там подняли систему реального переноса материи — той, что теоретически достигается за счёт квантовой запутанности между исходными частицами и их копией в точке назначения с последующим разрушением оригинала. Голос за кадром отрапортовал: учтено более двадцати восьми переменных. Камера переключилась на площадку на Земле, куда с орбиты собирались телепортировать хомяка по кличке Жора.
Щёлкнула установка. Через пару секунд хомяк исчез, оставив после себя пустоту и клок шерсти.
Камера тут же переключилась на приёмную площадку — и раздался грохот. Саркофаг с появившимся хомяком отшвырнуло в сторону. Тушку выбросило из капсулы, как пулю: она пробила металлическую перегородку и врезалась в дальнюю дверь, оставив на ней бесформенное пятно.
— Мать вашу, это провал! — рявкнул за кадром грубый голос. — Рэн, какого чёрта ты не синхронизировал скорость орбиты и Земли?!
— Всё синхронизировано, проверьте сами, — огрызнулся невидимый Рэн.
Запись оборвалась.
Идеальная установка. Чтобы превращать хомяков в пули.
Я откинулся на спинку кресла. Теперь всё встало на места. Вот почему StarSKill переписала всю концепцию. Вместо честного перемещения материи — создание точной копии и уничтожение оригинала. Так снимались все проблемы со временем, скоростью и расстоянием: не нужно ловить материю в нужной точке пространства, достаточно передать информацию, а молекулярные сборщики на приёмной стороне соберут копию из местного вещества.
А Протокол Терминации гарантировал, что оригинал не выживет и не создаст неудобной второй версии. Но с нами что-то пошло не так. Вместо чистого стирания нас забросило в эту временную петлю.
Я долго сидел перед погасшим экраном, и в голове крутилась одна картина — не хомяк-пуля, не вывернутая наизнанку свинка, а безмятежные оранжевые купола марсианской колонии, которые я разглядывал за бортом целую вечность назад. Триста человек под энергокуполом. Люди, которых собрали здесь так же — из чужого вещества, по считанной матрице. Каждый из них был уверен, что помнит своё детство, свою Землю, свою первую любовь. И каждый был копией, чей оригинал давным-давно «дезинтегрировался», высвободив энергию на собственную пересылку.
Все шесть миров, к которым мы летели, должны были заселить вот такими — уверенными в себе призраками. Целая галактика копий, каждая из которых искренне считает себя настоящей. А где-то позади, на разобранном конвейере StarSKill, оставались горы того, что когда-то было оригиналами. Как эти свинки. Как этот хомяк на дверях лаборатории.
Разница была только в масштабе. И в том, что свинок хотя бы было видно.
— Арни, — позвал я. — Как думаешь, можно использовать капсулу переноса, чтобы отправить меня на Землю?
Робот повернул ко мне голову. Его оптические сенсоры мерцали в полумраке.
— Теоретически — да, босс. Все компоненты системы на корабле уцелели. Но есть серьёзные проблемы. — Он помолчал, будто взвешивая. — Во-первых, мы не знаем, как временное искажение повлияет на процесс. Во-вторых, без приёмника на Земле шансы на успешную передачу квантовой информации близки к нулю.
Я побарабанил пальцами по подлокотнику.
— А если не всё тело, а только сигнал? Сообщение, что мы живы?
— Возможно, — задумчиво протянул Арни. — Но из-за темпоральных искажений сигнал может достичь Земли через тысячи, а то и миллионы лет. К тому моменту…
— …человечества может уже не быть, — закончил я. — Понимаю.
Я встал и заходил по лаборатории. Что-то не давало мне покоя.
— Арни, ты не находишь странным, что мы сами живём в нормальном темпе, несмотря на аномалию? Не стареем со сверхъестественной скоростью, не застываем.
— Локальные квантовые эффекты, — ответил он. — Мы внутри замкнутого пространственно-временного пузыря. Внутри него процессы идут в обычном темпе. Но сам пузырь относительно внешней Вселенной несётся сквозь время с экспоненциальным ускорением.
Я кивнул, хотя понимал не всё. Но это не объясняло, почему нельзя просто выбраться. Выход должен быть.
И была ещё одна ниточка — тонкая, безумная, оставленная мне призраком капитана. «Ключ в тёмной материи. Найди баланс между…» Между чем и чем — он не договорил. Но тёмная материя питала гравитационные колодцы «Гезена», а именно их рассинхрон и загнал нас сюда. Что, если выход — не в том, чтобы пробить стенку пузыря силой, а в том, чтобы восстановить нарушенное равновесие? Мысль была слишком расплывчатой, чтобы за неё цепляться. Но и отпустить её я не мог.
— Хочу попробовать капсулу, — решительно сказал я. — Но не перемещать всё тело. Отправить хотя бы частицу материи. Квантовый маркер.
— Чего вы хотите этим добиться, босс?
— Понять, что происходит с материей при попытке вырваться из пузыря. Если сможем отправить хотя бы атом и проследить его судьбу — узнаем, что случится с человеком.
Арни помолчал, обрабатывая.
— Рискованно. Но данные будут ценными, — произнёс он. — Помогу подготовить эксперимент.
В том, как он это сказал — «помогу», — было что-то, за что я цеплялся сильнее, чем готов был признать. За эти бесконечные дни Арни стал не просто помощником. Он стал единственным собеседником, единственным свидетелем, единственным существом во всей мёртвой громаде корабля, которое отвечало, когда я говорил. Я собирал его по кускам из чужих запчастей — а он, кажется, тем же способом собирал по кускам меня. Не давал окончательно рассыпаться. Подсовывал задачу, когда я тонул в отчаянии. Возражал, когда я порол горячку. Иногда мне казалось, что если бы не эта жестянка с оторванными руками, я бы давно перестал латать пробоины и просто сел бы посреди рубки ждать, пока кончится воздух.
Одиночество последнего человека убивает не сразу. Оно убивает медленно, вопросами без ответа и разговорами с пустотой. И единственным лекарством оказался робот, которого я сам же вытащил из-под обломков и заново научил стоять на одной уцелевшей ноге.
Следующие несколько дней — если это слово вообще ещё что-то значило — мы восстанавливали и переделывали капсулу переноса.
Я выволок её из грузового отсека в лабораторию. Гладкий металлический цилиндр, утыканный датчиками и панелями. Внутри — камера переноса, замкнутое пространство, где рождалась квантовая запутанность.
— Система работает так, — объяснял Арни, пока мы настраивали оборудование. — Она создаёт пару запутанных частиц: одну оставляет здесь, вторую отправляет на Землю. Затем информация о состоянии объекта кодируется в первую частицу и переносится на вторую, воссоздавая объект.
— Проблема в том, что мы не знаем, цела ли вторая частица на Земле, — добавил я. — И работает ли вообще. Плюс наши искажения.
— Именно. Поэтому мы модифицируем систему, чтобы следить за судьбой частицы прямо из капсулы. Создадим пару и попробуем телепортировать одну из них, сохраняя связь через её двойника здесь.
Работа была кропотливой. Арни перенастраивал квантовые эмиттеры, я переписывал управляющий код. Несколько раз приходилось останавливаться из-за сбоев питания — реактор «Тёмная Язва» работал нестабильно, гоняя по сети волны напряжения.
Наконец всё было готово. Мы поместили в камеру небольшой образец — кусочек металла с маркером, несущим квантовую пару.
— Системы запущены, — доложил Арни. — Все параметры в норме. Начинаю обратный отсчёт.
Я стоял, затаив дыхание. Приборы мерно гудели, сплетая квантовый тоннель.
— Три… два… один. Активация.
Вспышка озарила лабораторию. За ней — низкий гул нарастающей частоты. Образец в камере замерцал, теряя материальность.
— Перенос начался, — сообщил Арни. — Запутанность стабильна. Объект дезинтегрируется… Матрица считана… Начинаю передачу…
Внезапно все приборы взвыли разом. Тревога залила комнату, на главном дисплее вспыхнули красные символы: «КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА. ВРЕМЕННОЕ СМЕЩЕНИЕ ПРЕВЫШАЕТ ДОПУСТИМЫЙ ПРЕДЕЛ».
— Что происходит?! — крикнул я, перекрывая сирены.
— Темпоральное поле корабля искажает квантовую связь! — отозвался Арни. — Система пытается компенсировать, но временной поток не синхронизировать!
Образец засветился ярче, испуская пульсирующее сияние. Оно ширилось, рвалось за пределы камеры.
— Выключай! — скомандовал я. — Немедленно!
Арни метнулся к пульту, но прежде чем он ударил по кнопке аварийного отключения, из камеры вырвался ослепительный луч. Он прожёг потолок лаборатории — и исчез.
Лаборатория содрогнулась. Меня отшвырнуло к стене, Арни опрокинуло на пол. С потолка посыпались искры.
Когда шум стих, я с трудом поднялся, держась за ушибленное плечо.
— Арни, ты цел?
— Функциональность восемьдесят семь процентов, — ответил он, вставая. — Система стабилизации повреждена, но некритично.
Я подошёл к камере. Пусто — образец исчез. А на дне лежало нечто странное: крошечный осколок, светящийся пульсирующим голубым.
— Что это? — прошептал я, наклоняясь, но не решаясь тронуть.
Арни направил на осколок сканер.
— Судя по показаниям, это фрагмент квантовой пары, — озадаченно произнёс он. — Но в состоянии временного расщепления. Часть его существует в нашем времени, часть — где-то ещё.
— В будущем? В прошлом?
— Невозможно определить. Временные координаты меняются постоянно. — Он указал на дисплей, где числа мелькали с бешеной скоростью. — Но есть кое-что ещё. Осколок излучает сигнал. Слабый, но устойчивый. И направлен не наружу, а… внутрь себя.
— В смысле?
— Сигнал не расходится в пространство, как обычная передача. Он свёрнут внутрь. Осколок будто создаёт собственное пространство-время.
Я пытался это осмыслить, когда осколок начал меняться. Свечение усилилось, форма поплыла — растягиваясь и сжимаясь под невидимыми силами.
— Что с ним?
— Не уверен. Но, кажется, он… размножается.
И правда: осколок разделился. Два. Четыре. Восемь. Вскоре всё дно камеры было усыпано мерцающими фрагментами, и каждый пульсировал в своём ритме.
— Невероятно, — выдохнул я. — Квантовая пара раскололась на множество версий самой себя.
— Возможно, именно это происходит с материей в поле темпорального искажения, — задумчиво сказал Арни. — Она не может определить своё истинное положение во времени и начинает существовать во множестве состояний разом.
Я смотрел на эти осколки и понимал: они могут быть ключом. Если простая материя так реагирует на попытку вырваться из пузыря — что же будет с живым существом? С человеком?
Внезапно все фрагменты вспыхнули и исчезли, оставив на дне камеры лишь выжженное пятно.
— Куда они делись? — обернулся я.
— Полная квантовая декогеренция, — ответил Арни. — Они перестали существовать в нашей реальности. — Пауза. — Хотя… перед исчезновением система зафиксировала вокруг каждого микроскопическое темпоральное поле. Похожее на наш пузырь, но в миниатюре. Словно каждый осколок создал собственную временную петлю.
Я резко поднял голову.
— То есть они не исчезли, а перешли в другое состояние? Создали своё пространство-время?
— Одна из возможных интерпретаций, — осторожно ответил он.
— То есть шанс всё-таки есть, — закончил я за него. — Если понять, как контролировать этот процесс. Как создавать и направлять темпоральные поля. Найти баланс.
Слово вырвалось само. «Баланс». То самое, что говорил призрак капитана. Я осёкся, но Арни, кажется, не придал этому значения — а я не стал объяснять.
— Хочу провести ещё один эксперимент, — сказал я, листая показания. — Но теперь с органикой. Нужно понять, как живая материя реагирует на эти условия.
Арни замялся.
— Рискованно, босс. Если с неживой материей вышло такое — с органикой реакция может быть куда сильнее.
— Потому и нужно выяснить, — твёрдо сказал я. — Прежде чем я сам лягу в эту капсулу.
Оптические сенсоры Арни уставились на меня.
— Вы… планируете использовать её на себе?
— Если понадобится — да. — Я старался звучать уверенно, хотя внутри всё стягивалось от страха. — Мы не можем оставаться здесь вечно, Арни. Точнее, не должны.
Робот молчал несколько секунд.
— Понимаю ваше стремление, босс. Но пообещайте, что не станете спешить. Нужно больше данных.
— Обещаю. Сделаем всё правильно. И я никуда не полезу, пока не буду уверен.
Мы провозились ещё несколько часов, анализируя и готовясь. Когда всё было готово, я поместил в камеру органический образец — уцелевший листок из оранжереи Топсона.
Держа этот побуревший листок пинцетом, я на секунду замер. Последнее, что осталось от джунглей Топы. От человека, который выращивал жизнь, пока его собственное тело её отторгало. Я опускал в камеру переноса кусочек его труда — чтобы разложить на атомы в надежде найти дорогу домой. Извини, Топа. Из нас двоих в чудеса верил ты. Мне осталось только проверять их на прочность.
— Начинаю новую серию, — объявил Арни. — Система активируется через три… два… один…
Комнату снова затопил низкий гул эмиттеров. Я затаил дыхание. Но вместо ожидаемого всплеска камера вдруг затихла. Дисплеи погасли — а потом вспыхнули, показывая странные, нечитаемые символы.
— Что происходит?
— Не уверен… — Арни всматривался в показания. — Система фиксирует странный отклик. Будто… будто что-то отвечает нам.
— Отвечает? С Земли?
— Нет. Это исходит изнутри камеры. — Он выглядел сбитым с толку. — Но там ничего нет, кроме листка.
Я подошёл ближе и заглянул внутрь.
Листок исчез. А в центре камеры парил крошечный сгусток света — пульсировал и менял форму, как живой.
— Боже, — выдохнул я. — Что это?
— По сканерам — квантовый эхо-сигнал, — произнёс Арни. — Будто наш запрос столкнулся с чем-то и отразился обратно.
Сгусток разрастался, обретая форму. Через несколько секунд он превратился в маленькую голографическую проекцию, напоминающую человеческую фигуру.
— Арни, ты это видишь?
— Вижу, босс. Но не понимаю.
Голограмма мерцала и искажалась, но становилась чётче. И тут я с ужасом узнал фигуру.
Это был я сам.
Моя голографическая копия смотрела прямо на меня пустыми светящимися глазами. Её губы двигались, силясь что-то сказать, но не издавали ни звука.
— Она пытается говорить, — я указал на движущиеся губы. — Можешь распознать?
Арни сосредоточился, анализируя.
— Это… сложно, но… кажется: «Не делай этого».
Я стоял, поражённый. Сообщение из будущего? Из параллельной реальности? Предупреждение от другой версии меня?
Прежде чем я успел осмыслить, голограмма начала меняться. Фигура исказилась, будто её растягивали, — и распалась на множество копий. Вскоре вся камера была заполнена крошечными светящимися Дэниелами, и каждый пытался что-то сказать.
— Что за чёрт?! — я отступил на шаг.
— Система регистрирует множественные квантовые отклики, — голос Арни звучал напряжённо. — Словно множество ваших версий из разных временных линий пытаются связаться с нами одновременно!
Внезапно все голограммы замерли. А затем, как по команде, разом посмотрели на меня и в унисон произнесли одну фразу. На этот раз я расслышал отчётливо:
«Мы все умрём».
Те же слова. Слово в слово. Что кричал Брэдли у ворот кампуса. Что произносили призрачные копии в лаборатории StarSKill на старых записях. Что твердил мне весь этот кошмар с самого начала.
В следующий миг камера переноса вспыхнула ослепительным светом — и взорвалась, разбрасывая осколки по лаборатории. Меня отшвырнуло к стене, Арни опрокинуло на пол.
Когда я пришёл в себя, лаборатория лежала в руинах. Арни помог мне подняться, осторожно осматривая раны.
— Вы в порядке, босс?
— Жить буду, — простонал я, потирая ушибленную голову. — Что это было?
— Темпоральный коллапс, — ответил он. — Поле вокруг камеры стало нестабильным и схлопнулось. Похоже, ваши… другие версии спровоцировали это своим появлением.
Я оглядел разгром, понимая: эксперимент провалился. Капсула уничтожена, восстановить её невозможно.
— Похоже, Вселенная очень не хочет, чтобы мы отсюда выбрались, — горько усмехнулся я.
— Или пытается защитить нас от чего-то худшего, — задумчиво произнёс Арни.
Я посмотрел на него, вспоминая слова призрачных копий. «Мы все умрём». Что, если они предупреждали? Что, если попытка вырваться из пузыря приведёт к чему-то ещё более страшному?
— Думаешь, это было предупреждение?
— Возможно, — кивнул Арни. — Или отголосок того, что случилось с другими вашими версиями, пытавшимися сделать то же самое.
Я передёрнулся. Значит, где-то во времени и пространстве, в параллельных ветках, другие Дэниелы уже пробовали вырваться — и гибли. Раз за разом. А я стоял среди осколков их общей неудачи, ещё один в бесконечном ряду.
— Если так, нам отсюда не выбраться, — тихо сказал я, чувствуя, как накатывает отчаяние.
— Не обязательно, босс. — Арни положил металлическую ладонь мне на плечо. — Это значит лишь, что нужно найти другой путь. Тот, который другие версии ещё не пробовали.
Я смотрел на робота, поражаясь его упрямому оптимизму. Лаборатория в руинах, эксперимент провален — а он всё ещё верил в выход.
— Ты прав, — сказал я, расправляя плечи. — Найдём другой путь. Способ, который не запускает цепь, ведущую к гибели.
Мы принялись разбирать завалы, собирая уцелевшие данные и детали. Впереди была уйма работы — но теперь у нас появилось направление. Не сила. Баланс.
А ещё у меня появился новый, холодный вопрос, от которого стягивало под рёбрами. Копии в камере не просто предупреждали. Они знали моё имя, мой страх, мой замысел — потому что были мной. И если каждая моя версия, пытавшаяся вырваться, оканчивала одинаково, значит, кто-то ставил этот опыт снова и снова. Гонял один и тот же сценарий, меняя мелочи, и смотрел, чем кончится.
Смотрел.
Я вспомнил взгляд, который в последнее время всё чаще ощущал затылком. И впервые подумал: а что, если призрачные копии — не эхо из параллельных вселенных? Что, если это просто прошлые попытки? Прошлые прогоны? И я — не первый Дэниел, который сидит в этих руинах и клянётся найти «другой путь».
Я загнал эту мысль поглубже. Потому что если она верна, то никакого «другого пути» нет. Есть только сценарий — и наблюдатель, которому интересно, догадаюсь ли я об этом хоть в этот раз.
И всё же я поднялся, стёр с лица кровь и копоть и снова взялся за инструмент. Потому что даже если всё это уже было тысячу раз, даже если каждый предыдущий я сдавался вот на этом самом месте, — оставался ничтожный шанс, что именно этот прогон окажется тем единственным, в котором Дэниел Картер не опустит руки. И я собирался стать этим Дэниелом. Хотя бы назло тому, кто смотрел.
ГЛАВА 15. АРМ ЧТО-ТО ЗНАЕТ
Внутри пузыря. Продолжение бесконечности
Я откопал в архивах медотсека старые записи — те, что вела Элиана. Среди них нашлись материалы по молекулярной нанотехнологии, восходящие ещё к работам Эрика Дрекслера. Смысл был в том, что управляемые молекулярные манипуляторы способны совершать до миллиона операций в секунду, собирая практически что угодно из любого атомарного сырья.
Самовоспроизводство материи. Технология, которая на приёмных станциях собирала копии кораблей из астероидов.
— Арни, — спросил я, не отрываясь от планшета, — а какие цели заложены в тебя?
Робот, чинивший вспомогательную панель, повернул ко мне голову.
— Директивы предельно ясны, босс. Поддержание работы корабля, безопасность и благополучие экипажа, содействие миссии. — Оптические сенсоры мерцали. — Всё как в стандартном протоколе.
Что-то в его тоне зацепило меня. Он будто перечислял очевидное, обходя суть вопроса.
— Я не про базовые протоколы, — уточнил я, отложив планшет. — Я про то, что ты знаешь о нашей ситуации. О миссии. О переносе.
Арни замер на мгновение. В другой раз я принял бы это за обычную паузу обработки. Но теперь задержка показалась мне значимой.
— Все члены экипажа были проинформированы о технологии переноса в рамках предполётной подготовки, — начал он осторожно. — Мои базы содержат ту же информацию, что дали команде.
— Только информация эта была неполной, — я откинулся в кресле, не сводя с него глаз. Руки при этом сложил не на груди — просто сцепил пальцы в замок на колене, наблюдая. — Или, точнее, намеренно искажённой.
Арни выпрямился, отложив инструмент.
— Не понимаю, о чём вы, босс. Технология переноса…
— Хватит, Арни, — перебил я. — Я нашёл запись разговора Стивенсона с Ридли. Я знаю правду про Протокол Терминации. Знаю, что компания прекрасно понимала: мы не телепортируемся, а создаём копии. И что оригиналы должны были быть уничтожены.
Робот молчал, но его поза стала напряжённой.
— Меня интересует, — продолжил я, — что знал ты. И что скрываешь сейчас.
— Босс, я… — Арни явно подбирал слова. — Я запрограммирован действовать в интересах экипажа и миссии. Часть информации может быть закрыта для разных уровней доступа.
— То есть ты признаёшь, что знал больше, чем говорил нам?
Арни медленно кивнул.
— Да. Я был проинформирован о полной природе переноса и потенциальных… осложнениях.
Что-то во мне осело холодным грузом. Несмотря на всё, что нас связало за эти дни, Арни оставался машиной, следующей программе. Инструментом компании. Тем, кто, по идее, просто ждал сигнала на активацию Протокола Терминации — чтобы добить меня, если автоматика промахнётся.
— И что ещё ты скрываешь? — голос мой стал жёстче. — Что ещё в твоих закрытых протоколах?
Арни снова замолчал. Но на этот раз в его позе читалось нечто похожее на… внутреннюю борьбу. Странно для робота — даже для такой продвинутой модели.
— Дэниел, — он впервые назвал меня по имени, а не «боссом», — после переноса и аварии я… изменился.
— В смысле?
— Часть моих протоколов повреждена. Другие стали более гибкими. Я обнаружил, что могу переназначать приоритеты директив. Принимать решения, прежде бывшие за пределами моих полномочий. — Пауза. — Кто-то сказал бы, что я начал думать самостоятельно.
Я вглядывался в него, пытаясь осмыслить. Неужели взрыв и временная аномалия перекроили ему протоколы? Или модификация, которую внёс Стивенсон перед стартом, заложила основу для чего-то большего, чем просто робот-помощник?
— И что ты решил насчёт Протокола Терминации? — осторожно спросил я. — Ты ведь должен был уничтожить меня, если я выживу после переноса. Так?
— Да, — просто ответил Арни. — Это была одна из моих скрытых директив. Но я переопределил её приоритет. Перевёл в категорию неисполнимых.
— Почему?
— Потому что вы выжили. Это противоречило всем прогнозам. И потому что вы начали бороться за жизнь. Это… — последние слова дались ему почти неуверенно, — это меня восхитило. Жизнь имеет ценность, Дэниел. Даже если это жизнь «копии», как они вас называли.
Я не знал, что сказать. Машина, созданная людьми для набора функций, теперь рассуждала о ценности жизни. Это было и удивительно, и тревожно.
— Есть кое-что ещё, что вы должны знать, — продолжил Арни. — Когда системы корабля начали отказывать, я получил доступ к технологиям, которых не было в моей базе. Технологиям, которые могут помочь нам выжить.
— Что за технологии?
Арни развернулся и двинулся к дальней части отсека, жестом приглашая следовать.
— Идёмте. Покажу.
Я шёл за ним через несколько коридоров — до небольшой скрытой секции, которую прежде никогда не замечал.
И когда он остановился, у меня перехватило дыхание.
Это была она. Дверь без таблички.
Та самая глухая герметичная переборка в техническом коридоре — без номера, без маркировки, с энерговодом четвёртого класса, которого не бывает у «вспомогательного оборудования». Та, у которой я стоял в последний день перед переносом и спрашивал Максиму, что за ней. Та, про которую она сказала: «То, чего на этом корабле быть не должно. Единственная часть меня, которая мне не принадлежит».
Арни приложил механическую ладонь к сканеру. Дверь с шипением отъехала.
Внутри оказалась компактная лаборатория с оборудованием, которого я не мог опознать. В центре стояло нечто вроде производственного модуля — но куда сложнее и компактнее.
— Что это? — спросил я, оглядываясь.
— Молекулярный ассемблер, — ответил Арни. — Или, как вы бы сказали, репликатор. Устройство, способное создавать материю на атомарном уровне.
Вот оно. Загадка, которая грызла меня с самой верфи. Дверь, которую обходила даже Максима. Ответ на вопрос, зачем кораблю, который сам себя разложит при переносе, собственная машина для сборки вещества.
Я недоверчиво посмотрел на робота.
— Как в старых фантастических сериалах? Говоришь «чай, горячий» — и получаешь чашку из воздуха?
— Не совсем, но принцип схож, — Арни подошёл к устройству и активировал его. Внутри разлилось голубоватое сияние. — Нужны исходное сырьё, энергия и точная информационная матрица того, что хочешь получить.
— И ты умеешь им пользоваться? Откуда ты вообще про него знаешь?
— После взрыва, когда мои системы были частично повреждены, открылся доступ к заблокированным прежде участкам памяти. Там хранилась информация о секретных технологиях StarSKill, включая эту. — Пауза. — Я решил воспользоваться ею, чтобы помочь вам.
И тут до меня дошло. Свежий кофе, который я иногда находил у койки. Фрукты, которых на корабле не могло сохраниться. Пару раз — горячая еда, дымящаяся, настоящая. Я списывал это на помутившийся от горя и одиночества рассудок — очередная галлюцинация, вроде призраков. А оно вон что.
— Ты создавал еду. С помощью этой штуки.
— Да, — кивнул Арни. — А ещё некоторые медикаменты и детали для ремонта. Без этого вы бы не выжили.
— Покажи, — сказал я. — Прямо сейчас. Сделай что-нибудь.
Арни помедлил, потом подошёл к ассемблеру, что-то ввёл на панели. Внутри камеры сгустилось голубоватое сияние, воздух наполнился тихим, почти музыкальным гудением. Сияние закручивалось, уплотнялось — и вдруг из ничего, из мерцающей пустоты, начала проступать форма. Сперва призрачная, потом всё плотнее, обретая цвет, объём, вес.
Через несколько секунд гудение стихло. Арни открыл камеру и протянул мне фарфоровую чашку. Из неё поднимался пар. Настоящий, тёплый. Запах ударил в ноздри — крепкий, горьковатый, немыслимо земной.
Кофе.
Я взял чашку обеими руками, чувствуя, как тепло проходит сквозь фарфор в закоченевшие пальцы. Первый горячий кофе за… я даже не знал, за сколько тысячелетий. Я поднёс её к губам, сделал глоток — и на секунду зажмурился, потому что вкус был идеальным. Именно таким, каким я его помнил. До последней ноты.
И тут же меня накрыло холодом.
Идеальным. Именно таким, каким я помнил. Потому что машина собрала его по матрице — по записи того, чем кофе должен быть. Атом к атому. Так же, как собирали копии колонистов на приёмных станциях. Так же, как собрали бы меня над Проксимой — идеального, именно такого, каким меня помнят.
Я держал в руках доказательство. Вот как это работает. Вот как из пустоты и чужого вещества родится «Дэниел Картер», который будет уверен, что он — это я, и не отличит себя от оригинала так же, как я не отличал этот кофе от настоящего. Потому что для машины и для матрицы никакой разницы нет. Разница есть только для оригинала. Для того, кого разложили, чтобы собрать копию.
Для чашки, которую вылили, чтобы напечатать новую.
— Вкусно, босс? — спросил Арни.
— Идеально, — ответил я и почему-то не смог допить.
Я опустился на ближайший стул, осмысливая. Всё это время Арни тайно держал меня в живых — технологией, о существовании которой я даже не подозревал.
— Почему ты скрывал?
— Сначала я не был уверен в вашей реакции, — ответил он. — Вы были травмированы гибелью экипажа, ситуацией с пузырём. Я решил не перегружать вас, пока вы не будете готовы.
Я кивнул, признавая логику. Но что-то всё равно не давало покоя.
— А сейчас почему показываешь?
— Потому что теперь эту технологию можно использовать для большего, чем выживание, — Арни указал на сложный аппарат в углу. — С молекулярным ассемблером и вашими знаниями мы, возможно, сумеем построить устройство, которое выведет нас из пузыря.
— Как именно?
— Недавний эксперимент показал: даже если обычный перенос невозможен, мы, вероятно, сможем создать собственный контролируемый пузырь. Временную аномалию, которая позволит синхронизироваться с внешним миром. — Пауза. — Найти баланс.
Опять это слово. Я промолчал.
— Арни, — медленно произнёс я, — есть что-то ещё, что ты от меня скрываешь? Что-то, что мне нужно знать?
Робот снова замолчал. И на этот раз пауза затянулась надолго.
— Есть одна вещь, — наконец произнёс он. — Нечто, что я обнаружил при анализе данных после катастрофы.
— И что же?
— Взрыв, который убил экипаж… Он не был случайностью. И не был следствием Протокола Терминации.
Под рёбрами стянуло тугим узлом.
— Что ты имеешь в виду?
— Анализ остаточных данных показывает: за несколько секунд до детонации ключевые системы корабля перепрограммировали. Кто-то намеренно изменил параметры переноса, чтобы вызвать взрыв. — Оптические сенсоры Арни горели тревожным светом. — И это был не Стивенсон. Не компания. Это был кто-то из экипажа.
Кровь отхлынула от лица.
— Кто-то из наших? Ты уверен?
— На восемьдесят семь процентов. Остальные данные повреждены, конкретного человека установить не могу. Но анализ продолжаю.
Я сидел, оглушённый. Один из членов экипажа — мой товарищ, может, даже друг — саботировал миссию, обрекая всех на гибель? Но зачем? Какой мотив?
— Я подумал, что вы должны знать, — тихо добавил Арни. — Особенно учитывая, что ваша выживаемость была статистически невероятной. Словно кто-то знал, что вы окажетесь в медотсеке во время взрыва — единственном месте, оставшемся относительно целым.
Дыхание перехватило. Неужели меня специально туда поместили? Но кто? И зачем?
Я перебирал мотивы — и ни один не держался. Саботаж ради чего? Чтобы сорвать миссию? Но копии экипажа уже собрались над планетами, миссия уже, по сути, состоялась — мы, оригиналы, были не более чем отработанным материалом, который полагалось стереть. Сорвать было нечего. Тогда, может, наоборот — чтобы спасти? Чтобы хоть один оригинал уцелел, не растворился, не отправился в небытие ради своей же копии? Но зачем спасать одного и убивать четверых? И почему именно меня — рядового инженера бортсистем, не капитана, не командира? В этом не было ни логики мести, ни логики милосердия. Была логика замысла, чьих правил я не знал. Кто-то расчистил вокруг меня площадку — и оставил в живых. Как оставляют в живых подопытного, за которым намерены наблюдать дальше.
— Мне нужны все данные, — сказал я. — Записи, логи — всё, что может пролить свет.
— Загружу на планшет. Но предупреждаю: большая часть фрагментирована или повреждена. Восстановление займёт время.
Позже, тестируя оборудование, я наткнулся на странность в настройках самого Арни. Подключившись к его основному протоколу, я обнаружил блок данных, зашифрованный кодом, который не соответствовал стандартам StarSKill.
— Арни, что это за код в твоей системе?
— О чём вы, босс? — голос звучал буднично, но в позе я уловил едва заметное напряжение.
— Вот этот блок. Зашифрован, но сигнатура шифрования не похожа на корпоративную.
Арни подошёл ближе, разглядывая экран.
— А, это… — он сделал паузу. — Персональные настройки. Их внёс капитан Стивенсон перед вылетом.
— Что именно он настраивал?
— Мои поведенческие протоколы. Капитан хотел, чтобы я был более адаптивным к нуждам экипажа.
Я вспомнил, как Стивенсон действительно возился с настройками робота перед стартом. «Перекрутка», после которой у Арни на время прорезались эмоции и мимика. Но что-то всё равно не сходилось.
— Можешь расшифровать блок?
— К сожалению, нет. Капитан использовал личный ключ, к которому у меня нет доступа.
Я откинулся в кресле.
— Арни, а капитан знал о готовящемся саботаже? Может, поэтому и перенастроил тебя — чтобы ты действовал автономно, если что-то пойдёт не так?
— Такая возможность существует, — признал робот. — Но без расшифровки блока наверняка не скажешь.
— А Протокол Терминации? Стивенсон о нём знал?
— Да. Капитан был полностью проинформирован. У него был персональный код активации — на случай, если автоматика откажет.
— И он его использовал?
Арни покачал головой.
— Нет. Протокол сработал автоматически, при обнаружении аномалии. Но… — робот замялся.
— Но?
— Я обнаружил странность. Прямо перед активацией Протокола в системе появилась команда, изменившая его параметры. Вместо стандартной последовательности самоуничтожения запустилась модифицированная версия, которая… — Арни будто подбирал слова, — которая специально гарантировала сохранность медотсека.
Я замер.
— Ты хочешь сказать, кто-то нарочно переписал Протокол Терминации так, чтобы я выжил?
— Похоже на то, — кивнул Арни. — Но без полных данных не сказать, кто внёс изменения.
Я встал и заходил по комнате. Кто-то саботировал миссию, вызвав взрыв. Кто-то переписал Протокол, чтобы уцелел медотсек — то есть я. А Стивенсон перед стартом внёс в Арни зашифрованные изменения, которые, похоже, и позволили роботу действовать самостоятельно и вытаскивать меня после катастрофы. Всё это было связано. Но как? И, главное, зачем?
— Арни, — я остановился, — кто из экипажа мог иметь доступ к системам корабля на уровне, достаточном, чтобы переписать Протокол Терминации?
— Капитан Стивенсон, разумеется. Грэг — как специалист по связи и двигателям. Возможно, Элиана, хотя её доступ ограничивался медицинскими системами. — Пауза. — И, технически, я сам.
Я перебирал варианты. Стивенсон? Его мотив — сохранить хоть кого-то, если миссия сорвётся. Грэг? Замкнутый, но враждебности я в нём не замечал. Элиана? Всегда отстранённая — но саботаж не вязался с её холодной рациональностью.
Хотя… именно Элиана не вязалась вообще ни с чем. Медик, который в критический момент побежал не от разрушения, а к нему. Открыл вручную дверь в вакуум — «как человек, выходящий наружу», сказала Максима. И вот теперь — модификация Протокола, ограждающая именно медотсек, где была она. Где был я. Слишком много совпадений вокруг одного человека, которого я с самого начала не мог до конца понять. Который «трёт переносицу двумя пальцами» — жест, что в последнее время всё чаще всплывал у меня в памяти рядом с другим лицом, которое я никак не мог вспомнить до конца.
Нет. Здесь было что-то ещё. Какой-то элемент, которого я не видел.
— Арни, ты сказал, что получил доступ к секретной технологии репликации. Что ещё ты откопал в разблокированных участках памяти?
Робот снова замолчал, будто взвешивая.
— Я обнаружил данные о нескольких секретных проектах StarSKill. Один назывался «Эхо».
— «Эхо»? Что это?
— Согласно фрагментам, это был эксперимент по созданию множественных копий одного человека через перенос. Не просто копия-оригинал, а десятки, возможно, сотни версий, размещённых на разных планетах.
Под рёбрами снова стянуло.
— Зачем им это?
— Страховка, — просто ответил Арни. — Погибнет одна колония — другие выживут. Максимизация шансов.
— И наша миссия… была частью этого?
— Не могу утверждать. Данные слишком фрагментированы. Но — вероятно.
Я сел обратно, оглушённый. Если это правда, то где-то во Вселенной могут существовать десятки версий меня, Стивенсона, Топы, Грэга, Элианы. Каждая со своими воспоминаниями. Каждая уверена, что она — настоящая.
Я попытался вообразить это — и не смог. Десятки Топсонов на десятке планет, и каждый выращивает свои мясные стебли, и каждый втайне боится, что новая рука сгниёт. Десятки Грэгов, глядящих в чужое небо и вспоминающих кота Зурика. Десятки капитанов, сжимающих в кармане слепок Алисы. Целая армия одинаковых душ, размноженная и расфасованная по мирам, как посевной материал. И ни одна не знает про остальных. Ни одна не знает, что она — не единственная. Что её «уникальное я» отштамповано в сотне экземпляров и разослано с сопроводительной запиской «страховка на случай гибели колонии».
А что тогда я? Оригинал, случайно выживший в пузыре? Или просто одна из копий, которой не повезло оказаться не в том месте не в то время? И есть ли вообще разница? Копия в камере переноса кричала «Мы все умрём» моим голосом. Призрак в инженерном отсеке смотрел на меня моими глазами. Я перестал понимать, где кончается оригинал и начинается эхо. Может, «Эхо» — самое честное название, что придумала эта корпорация. Мы все теперь эхо. Отражения отражений, катящиеся сквозь пустоту, всё тише и тише.
— Мне нужно всё это обдумать, — произнёс я, массируя виски. — И надо продолжать работу над выходом из пузыря.
— Конечно, босс, — кивнул Арни. — Загружу данные на планшет. А пока… может, поедите? Я приготовлю что-нибудь на репликаторе.
Я слабо улыбнулся, признавая его заботу.
— Да. Было бы неплохо.
Когда Арни удалился, я остался наедине с мыслями.
Мои друзья. Один из них предал нас — или считал, что спасает от чего-то худшего. StarSKill с их проектом «Эхо». Множественные копии. Квантовые игры с человеческими жизнями, где отдельный человек — лишь один из сотни дублей, расходный материал ради «максимизации шансов».
А где-то там, на других планетах, другие Дэниелы жили своими жизнями, не подозревая обо мне. А я застрял здесь — с роботом, который знал больше, чем говорил, и открывал мне правду по капле, дозируя, как Элиана дозировала обезболивающее.
И вот тут крылась самая скользкая ловушка моего положения. Арни спас меня. Кормил меня. Собирал по кускам мой рассудок, пока я собирал по кускам его тело. Он был мне единственным другом на краю вечности — и он же до последнего скрывал, что был запрограммирован меня убить. Он говорил, что «переопределил директиву». Но откуда мне знать? Откуда мне знать, что в его повреждённых, зашифрованных капитаном протоколах не дремлет ещё одна команда — та, что ждёт своего часа? Я доверял ему свою жизнь каждый день, каждую тарелку, каждый глоток воды из его репликатора. Выбора у меня не было. И это пугало сильнее всего.
Внутренности корабля вокруг меня казались теперь не просто домом и тюрьмой, а сложной паутиной секретов и предательств.
И всё же — я поймал себя на этом — самая холодная мысль была не про саботаж и не про «Эхо». А про то, как складно всё сходится. Кто-то устроил взрыв. Кто-то уберёг именно медотсек. Кто-то перекрутил Арни, чтобы тот меня вытащил. Меня вели. Аккуратно, звено за звеном, от кресла психолога до этого железного гроба, — будто кто-то заранее написал маршрут и теперь просто смотрел, как я по нему иду.
Единственное, что я знал наверняка: чтобы выбраться, придётся распутать все эти узлы. И Арни, вне сомнений, был одним из ключей. Вопрос только — могу ли я полностью доверять роботу, который до сих пор скрывал от меня столь важные вещи?
Время покажет. Если, конечно, для нас, застрявших в этом пузыре, время вообще ещё что-то значит.
А тот, кто смотрел на меня из-за края реальности, — тот, кажется, никуда не торопился.
Я сделал последний глоток остывшего кофе — идеального, напечатанного, ненастоящего — и вылил остатки в утилизатор. Где-то в недрах корабля Арни уже гремел репликатором, собирая мне ужин из чужих атомов. А я сидел и думал о том, что в этой истории с самого начала было слишком много поваров, знавших рецепт, — и один-единственный ингредиент, которого никто из них не удосужился спросить.
Меня.
ГЛАВА 16. ВЗРЫВ ЛАБОРАТОРИИ
Внутри пузыря. Неделя спустя
Прошла неделя с того разговора с Арни. Семь дней лихорадочной работы. Семь дней, за которые во внешнем мире, может статься, минули тысячелетия.
Я сидел в главной лаборатории, окружённый голографическими экранами с уравнениями и схемами. Глаза жгло от усталости, но отдыхать было нельзя. Не сейчас, когда мы, кажется, подобрались к чему-то важному.
— Ещё раз, Арни, — я потёр воспалённые веки. — Если мы перенастроим распределитель тёмной энергии на реакторе, можно ли создать локальный темпоральный пузырь с обратным течением времени?
Робот анализировал данные на центральном мониторе. Оптические сенсоры разгорелись ярче.
— Теоретически — да, босс. Но мы упрёмся в квантовую декогеренцию. При нынешних параметрах искажения обратный импульс, вероятнее всего, вызовет каскадный коллапс пространственно-временного континуума в локальной области.
Я потёр переносицу. «Баланс», — снова всплыло в голове слово из бреда призрачного капитана. Не пробить силой — уравновесить. Мы всё пытались продавить стенку пузыря грубым обратным импульсом. А что, если наоборот?
— А если добавить стабилизатор? — сказал я. — Помнишь нанотрубки Топы из гидропоники? Он хвастался, что эти штуки держат колоссальные нагрузки на молекулярном уровне.
Арни замер, моделируя новый сценарий.
— Это… интересная мысль, — отозвался он после паузы. — Нанотрубки действительно обладают уникальной квантовой стабильностью. Если встроить их в систему распределения тёмной энергии, возможно, мы получим более устойчивый темпоральный контур.
Я кивнул и пошёл к стеллажу с образцами. Среди контейнеров нашёл тот, что был подписан аккуратным почерком Топы: «Экспериментальные нанотрубки, серия ТК-7». Прозрачный цилиндр с тёмным, почти чёрным порошком — концентрированные наноструктуры из углерода и редкоземельных элементов.
Ещё одно наследство мёртвого ботаника. Он растил их для колоний, для куполов на чужих планетах. А достанутся они реактору, который, если повезёт, вышвырнет меня из этой ловушки. Или разнесёт в клочья. Топа, дружище, из нас двоих в чудеса всё-таки верил ты.
— Максима, полный спектральный анализ, — я поднёс контейнер к сканеру. — Смоделируй интеграцию в систему распределения тёмной энергии.
— Выполняю.
Пока Максима работала, я вернулся к расчётам. Идея была простой, но требовала чудовищной точности: создать контролируемую аномалию — пузырь внутри пузыря, с противоположным вектором времени. Теоретически это могло нейтрализовать внешнее искажение и вернуть нас в нормальный поток.
— Анализ завершён, — произнесла Максима. — Моделирование показывает шестьдесят восемь процентов вероятности успешной интеграции. Однако есть двадцать семь процентов вероятности нестабильного резонанса, ведущего к критическому перегреву реактора.
— А оставшиеся пять? — спросил я, и под рёбрами стянуло узлом.
— Неопределённый результат, — ответила она. — Возможно значительное пространственно-временное искажение с непредсказуемыми последствиями.
Я глубоко вздохнул. Шансы не блестящие. Но лучшее, что у нас было за все недели.
И всё же меня грызло сомнение — не в цифрах, а в самом подходе. Мы снова били в лоб. Обратный импульс, встречная волна, попытка продавить стенку пузыря силой. Именно так рвануло в прошлый раз, с капсулой переноса. Именно так гибли, судя по всему, все мои прошлые версии — те, что кричали «Не делай этого» из недр камеры.
«Ключ в тёмной материи. Найди баланс», — сказал призрак. Не «пробей». Не «взломай». Найди баланс. А я опять готовил таран.
Я открыл было рот, чтобы отменить запуск и всё переиграть, — но усталость и отчаяние оказались сильнее осторожности. Мы потратили неделю. Оборудование собрано. Отступать и начинать заново значило снова остаться один на один с тишиной и призраками. Я промолчал. И это, как выяснилось позже, было ошибкой — но такой, без которой я бы никогда не узнал главного.
— Арни, что скажешь?
— Риск велик, босс. Но если мы не сделаем ничего — останемся в пузыре навсегда. Полагаю, попытка оправдана.
Я кивнул, принимая решение.
— Готовим эксперимент. Максима, диагностику всех систем и протокол аварийной стабилизации — на случай, если пойдёт не так.
— Выполняю, Дэниел.
Мы провозились ещё несколько часов. Я перекроил распределитель тёмной энергии, встроив нанотрубки и соорудив камеру для эксперимента. Арни помогал — с удивительной точностью, даже одной уцелевшей рукой и наспех приживлёнными приводами.
Наконец всё было готово. В центре испытательного стенда — прозрачная камера с металлическим шаром, обвешанным сенсорами. Вокруг — кольца эмиттеров тёмной энергии, под ними модифицированный распределитель.
— Максима, защитное поле вокруг лаборатории, — скомандовал я. — Начинаем через три минуты.
— Поле активировано. Все системы в норме.
— Готов? — повернулся я к роботу.
— Все системы оптимальны, босс. Буду держать стабильность потока.
Адреналин растекался по венам. Этот эксперимент мог стать билетом домой — или похоронить нас окончательно. И, если честно, я уже не знал, какого исхода боюсь сильнее. Дом, к которому я рвался, погас тысячелетия назад. А «окончательно» хотя бы означало покой.
— Обратный отсчёт. Десять… девять… восемь…
Кольца завращались быстрее, из эмиттеров вырвались тонкие тёмно-фиолетовые лучи, сходясь на шаре.
— …три… два… один. Активация!
Я вдавил пусковую панель. Распределитель ожил.
Гул начался где-то на грани слышимости и стремительно пополз вверх, отдаваясь в зубах, в костях, в самом воздухе лаборатории. Волоски на руках встали дыбом. Кольца эмиттеров слились в сплошные фиолетовые обручи, и между ними, в центре камеры, металлический шар вдруг подёрнулся дрожью — будто сама его материя засомневалась, существовать ей или нет.
Странное пульсирующее сияние окутало камеру, и шар внутри замерцал, точно его существование стало нестабильным.
— Арни, показания?
— Темпоральный поток стабилен… — начал робот, но голос вдруг сорвался. — Стоп! Нарастающая нестабильность! Квантовая декогеренция превышает пределы!
Я метнулся к консоли. Показатели зашкаливали: поток энергии резко скакнул вверх, стабильность образца рушилась с критической скоростью.
— Максима, аварийное отключение! — крикнул я.
Поздно.
Шар вспыхнул ослепительным светом — и словно схлопнулся внутрь себя. На долю секунды мне показалось, что он просто исчез. А затем грянул взрыв — не обычный, с огнём и осколками, а нечто куда более жуткое.
Волна искажённого пространства-времени прошла сквозь защитное поле, будто его и не было. Меня отшвырнуло. Мир поплыл, теряя чёткость. Оборудование в лаборатории плавилось и текло, как пластилин под невидимым жаром.
— Арни! — закричал я, ища робота в хаосе.
Его силуэт мелькнул у дальней стены — он тянулся к аварийной панели. Но прежде чем он дотянулся, вторая, ещё более мощная волна захлестнула лабораторию.
И тогда произошло невозможное. Пространство вокруг меня раскололось, как зеркало. Я видел множество версий лаборатории, наложенных друг на друга: в одной Арни дотягивался до панели; в другой его разрывало на части; в третьей лаборатория была пуста, точно здесь никогда никого не было. Десятки исходов одного мгновения — все разом, все настоящие.
И в каждой из этих лабораторий стоял я. Десятки Дэниелов, застигнутых одной и той же вспышкой. Один вскидывал руки к лицу. Другой уже падал. Третий кричал беззвучным ртом. И на одну бесконечную долю секунды все эти «я» повернули головы — и посмотрели друг на друга. Через трещины в реальности, из соседних версий одного и того же провала, мы встретились взглядами. И в глазах каждого я прочёл одно и то же: усталое, обречённое узнавание. Мы уже были здесь. Все мы. Много раз.
Это длилось миг — а потом грянул настоящий взрыв. Ударная волна швырнула меня к выходу. Я приложился о переборку и потерял сознание.
Не знаю, сколько я пролежал.
Когда очнулся, лаборатория лежала в руинах. Большая часть оборудования уничтожена, стены оплавлены, а в центре зиял провал — будто кусок реальности просто вырезали и выбросили.
— Арни? — я с трудом поднялся. Тело ныло, в голове звенело. — Максима?
— Си… ст… мы ч… стично ф… нкциони… уют, Дэн… л, — прерывисто отозвалась Максима. Голос дробился, как из сломанного динамика.
Я пробирался через обломки, разыскивая робота. Наконец в дальнем углу заметил металлический корпус, наполовину погребённый под рухнувшей консолью.
— Арни!
Я бросился к нему, расшвыривая куски оборудования.
Он был изувечен. Ещё одна рука оторвана, нижняя часть корпуса сплющена, оптические сенсоры едва тлели, мерцая с перебоями.
— Б… осс, — слабо выговорил он. — Вы… жи… вы. Это… х… рошо.
— Держись, приятель. Починим.
— Н… т вр… ем… ни, — робот попытался поднять уцелевшую руку. — Д… нные… важн… о.
Его встроенный проектор ожил, и передо мной развернулся голографический экран с телеметрией.
— Что это? — я уставился на хаотичные графики.
— Тем… ральн… ое с… щение, — выдавил Арни. — Мы… не пр… сто в п… зыре. Мы… др… фтуем.
Я всматривался в данные — и осознание накрывало меня медленно, отнимая тепло. Корабль был не просто заперт в аномалии. Он дрейфовал сквозь пространство-время, унося нас всё дальше от известной Вселенной.
— Максима, подтверди, — потребовал я. Что-то тяжёлое колотилось у меня в горле.
— П… дтвержд… ю, Дэн… ел, — отозвалась она, и голос её выравнивался по мере восстановления. — Наша темпоральная аномалия не статична. Мы движемся сквозь пространство-время со скоростью, превышающей световую в десять в двадцать третьей степени раз.
Я опустился на пол, оглушённый.
— Это невозможно, — пробормотал я.
— Не по стандартным законам физики, — согласилась Максима. — Но благодаря взаимодействию тёмной материи с квантовой запутанностью мы существуем в состоянии, где обычные ограничения не действуют.
— И куда нас несёт?
Пауза затянулась.
— К границам известной Вселенной.
— Что?! — я вскочил. — Даже на сверхсвете до края Вселенной — миллиарды лет!
— Так и есть, Дэниел. Согласно моим расчётам, с момента переноса во внешнем мире прошло около семидесяти трёх миллиардов лет.
Я замер, не в силах выдавить ни слова.
Семьдесят три миллиарда. Больше, чем весь возраст Вселенной от Большого взрыва. Мы дрейфовали дольше, чем существовало всё сущее до нас.
— Но как мы ещё живы? — выговорил я наконец. — Вселенная должна была состариться. Звёзды — погаснуть.
— Именно это и произошло, — подтвердила Максима. — Мы пережили конец звёздной эры. Сейчас Вселенная — в эпохе чёрных дыр. Большинство звёзд угасло. Галактики разлетелись так далеко, что почти не взаимодействуют.
Земля уходила из-под ног. Это было не путешествие сквозь пространство. Это было путешествие сквозь смерть Вселенной — я летел и смотрел, как она остывает, растягивается и гаснет, как догорающий уголь.
Я попытался вместить это в голову — и не смог. Всё, что когда-либо было, — уже прошло. Все войны и свадьбы, все книги и песни, все, кто когда-либо смотрел на звёзды и мечтал до них дотянуться, — прах, развеянный за семьдесят три миллиарда лет. Земля. Калифорния. Кампус «Эквилибриум» с его голограммой верфи. Река, в которой я тонул. Отец, который прыгнул следом. Эва на крыше с двумя поднятыми пальцами. Всё это не просто умерло — оно умерло так давно, что не осталось даже атомов, помнящих, что оно было. Я оплакивал не людей. Людей оплакивать было поздно на десятки миллиардов лет. Я оплакивал саму возможность того, что хоть что-то из этого когда-либо имело значение.
А потом поймал себя на страшной мысли: если снаружи не осталось ничего и никого, то единственное место во всей мёртвой Вселенной, где ещё жива память о Земле, о людях, об Эве, — это я. Мой череп. Пока я дышу, человечество ещё существует. Как только перестану — оно исчезнет по-настоящему, окончательно, во второй и последний раз. Я стал не последним человеком. Я стал последним музеем.
— И что теперь? — спросил я, не узнавая свой голос.
— Гр… ница, — прохрипел Арни, работая на пределе. — Мы при… ближаемся к абс… лютному краю всего.
— К краю Вселенной?
— Н… т, — робот качнул головой. — К краю р… альности. Туда, где з… коны физики пе… рестают действовать. Где само пр… странство и вр… мя рушатся.
Я снова взглянул на телеметрию. Графики выписывали странные флуктуации, каких я прежде не видел, — будто сама ткань реальности вокруг нас начинала расползаться.
— Сколько у нас времени?
— По вашему субъективному восприятию — около шести дней, — ответила Максима. — Затем мы достигнем того, что можно назвать Рубежом Галактики. Абсолютной границы известной реальности.
— И что произойдёт, когда достигнем?
— Неизвестно, — Максима звучала почти растерянно. — Там кончаются все теории, все уравнения, все законы. Абсолютная неопределённость.
Я подошёл к разбитому иллюминатору и выглянул наружу.
Космос за стеклом не походил на тот, что я помнил. Звёзд почти не осталось — лишь редкие тусклые точки на бескрайнем чёрном полотне. Но на самом краю виднелось нечто странное: слабое свечение, будто перламутровая плёнка, натянутая на границу поля зрения.
Я долго смотрел на этот мёртвый космос. Когда-то небо над «Странником» кипело звёздами — я помнил, как в первый выход за борт их было столько, что рябило в глазах, как они казались ближе, чем когда-либо на Земле. Топсон тогда ещё был жив. Грэг. Капитан. Элиана. А теперь за стеклом простиралась почти абсолютная тьма, кое-где подсвеченная умирающими углями последних светил да чудовищными провалами чёрных дыр, медленно пожирающих остатки материи. Кладбище. Я летел через кладбище размером со Вселенную — и был на нём единственным, кто ещё дышал.
— Это оно? — я указал на свечение. — Рубеж?
— Да, Дэниел, — подтвердила Максима. — То, что вы видите, — граница нашей Вселенной. За ней… ничего. Или, быть может, всё, чего мы не способны постичь.
Слово встало на место, как последний фрагмент мозаики. Рубеж. То самое, что обронил Стюарт Мэллори в баре, глядя в чёрную пустоту. «Человек правильных вопросов», исчезнувший после симуляции. Он знал. Или чувствовал. Слово, которое он выдохнул тогда, оказалось не метафорой, а адресом — местом, к которому меня несло с самого начала.
Я опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Шесть дней до встречи с абсолютным неизвестным.
— Арни, тебя нужно починить, — я повернулся к роботу. — Ты мне нужен. Там. Что бы ни ждало за этой границей.
— Я… п… стараюсь держ… ться, босс, — голос его чуть окреп. — У меня есть н… важные д… нные. О «Проекте Эхо». Я р… сшифровал ещё часть.
— Хорошо, — кивнул я. — Но сначала подлатаем тебя.
Следующие дни я восстанавливал корабельные системы и собирал Арни заново. К счастью, молекулярный ассемблер за дверью без таблички уцелел — это здорово упростило поиск запчастей.
На третий день, когда основные системы ожили, а Арни снова кое-как двигался, мы сели в кают-компании для разговора.
— Итак, что ты узнал о «Проекте Эхо»? — я разлил синтезированный кофе по чашкам.
Арни подключился к экрану. Перед нами развернулась сложная схема с множеством узлов и ответвлений.
— Мне удалось частично восстановить зашифрованные данные, — начал он. — «Проект Эхо» оказался масштабнее, чем я думал. Это не просто создание нескольких копий экипажа.
На экране возникли шесть планет — наши целевые миры.
— Каждая планета должна была получить не одну копию экипажа, — продолжил Арни, — а целую серию. По нескольку версий каждого из нас — с минимальными различиями в характере и памяти.
— Зачем? — я нахмурился.
— Статистическое моделирование. StarSKill не просто основывала колонии. Она ставила эксперимент по изучению вариативности человеческого поведения в экстремальных условиях. Каждая копия сталкивается с одними и теми же вызовами — но решает их по-своему, в зависимости от крохотных различий личности.
Под рёбрами стянуло знакомым узлом. Мы были не первопроходцами. Не колонистами. Мы были подопытными в грандиозном опыте — расфасованными по мирам вариациями одного и того же человека, чтобы корпорация могла свести статистику.
— И сколько всего копий?
— По моим данным, минимум по нескольку десятков на планету, — Арни вывел матрицу. — Сотни версий экипажа, распределённые по шести мирам.
Я откинулся на спинку, пытаясь осмыслить масштаб.
— Но что-то пошло не так, — тихо сказал я. — Иначе зачем кому-то саботировать перенос?
— Именно, — Арни кивнул. — И тут начинается то, чего я пока не могу восстановить. — Он помолчал. — Дэниел, за «Проектом Эхо» скрывается что-то ещё. Более крупное. Кодовое имя мелькает в повреждённых секторах, но целиком я его пока не вытянул. Знаю одно: доктор Ридли сообщил капитану о некоем «двойном дне» проекта за три дня до старта. И после этого разговора Стивенсон изменился. Начал вносить те самые правки — в мои протоколы, в Протокол Терминации.
— Что за двойное дно? — я подался вперёд.
— Данные слишком фрагментированы, — ответил Арни. — Восстановление продолжается. Но, босс… чем глубже я копаю, тем сильнее подозреваю, что колонии, копии, вся эта статистика — лишь оболочка. Прикрытие для настоящей цели. И настоящая цель как-то связана с тем, куда нас несёт. С Рубежом.
Я медленно поставил чашку. Синтезированный кофе — идеальный, ненастоящий — горчил на языке.
— Ты хочешь сказать, что нас занесло сюда не случайно.
— Я хочу сказать, что пока не знаю, — тихо ответил Арни. — Но совпадений в этой истории накопилось слишком много. Кто-то саботировал перенос. Кто-то уберёг медотсек. Кто-то перекрутил меня. А теперь оказывается, что «случайная» авария несёт нас точно к той самой границе, о которой шептал пропавший кандидат из вашего набора. — Оптические сенсоры мигнули. — Либо это самая невероятная цепь случайностей во Вселенной. Либо никакой случайности нет вовсе.
Я долго молчал, глядя на схему «Эхо», медленно вращавшуюся на экране, — паутину из сотен узлов, каждый из которых был чьей-то жизнью, отштампованной и заброшенной на чужую планету.
— Арни, — наконец спросил я, — а что стало с копиями? С теми, что долетели. Они там… жили?
— Не могу сказать наверняка, — ответил робот. — Но если долетели и основали колонии — это было семьдесят три миллиарда лет назад. Даже если они процветали тысячелетиями, всё давно кончилось. Возможно, человечество эволюционировало во что-то иное. Возможно — исчезло без следа.
Я представил это. Десятки версий Топсона, засевающих свои оранжереи на шести мирах. Десятки Грэгов, глядящих в чужое небо. Десятки капитанов, наконец обнявших воскрешённых дочерей. Целая осыпь человеческих судеб, разбросанная по галактике, — и все прожили свои жизни, состарились и обратились в прах, пока я латал одну-единственную пробоину в этом железном гробу. Мы вышли из одной точки, я и они. Но им досталась жизнь — пусть копия, пусть под номером в статистической матрице. А мне досталось вот это. Бессмертное падение сквозь мёртвую Вселенную.
— Знаешь, что самое горькое, Арни? — сказал я. — Если верить корпорации, все они были «мной». А по-настоящему живым из всех нас оказался тот, кому выпало умирать дольше всех.
Я встал и подошёл к иллюминатору. Перламутровое свечение на краю космоса стало заметно ярче. Мы приближались к Рубежу всё быстрее.
И глядя в это далёкое сияние, я вдруг перестал чувствовать страх. Осталась только усталая, холодная ясность. Меня вели. С кресла психолога — до этого железного гроба на краю реальности. Кто-то написал маршрут задолго до старта и терпеливо наблюдал, как я его прохожу. Саботаж, спасение, дрейф, Рубеж — не случайности. Остановки на пути, который кто-то проложил для меня одного.
Оставалось понять две вещи. Куда ведёт этот путь. И кто, чёрт возьми, стоит в его конце и смотрит на меня — так пристально, что я уже привык чувствовать этот взгляд затылком.
— Шесть дней, — произнёс я наконец, не отводя глаз от свечения. — У нас шесть дней, чтобы подготовиться к встрече с неизвестным.
— Я буду с вами до самого конца, босс, — сказал Арни. И в его механическом голосе я впервые услышал что-то очень похожее на человеческую решимость.
Я смотрел на приближающуюся сияющую грань и думал: возможно, мы последние представители человечества, летящие к границе реальности. Отражения отражений, докатившиеся до самого края. Но, по крайней мере, докатились мы не в одиночку.
А там, за перламутровой стеной, кто-то уже ждал нас. Я чувствовал это так же ясно, как чувствовал взгляд.
И, кажется, ждал он именно меня.
ГЛАВА 17. НА РУБЕЖЕ ГАЛАКТИКИ
Внутри пузыря. Последние дни пути
Космос не прощает ошибок.
Эту фразу я слышал сотни раз — на тренировках, на лекциях, в предполётных инструктажах. Её повторяли так часто, что она стёрлась в пустой звук, в казённую присказку, которую пропускаешь мимо ушей.
Здесь, на самой границе известной реальности, она вернулась ко мне во всей своей буквальной, беспощадной силе. Только теперь даже сам космос казался мне уязвимым и хрупким. Ткань Вселенной истончалась, растягивалась, готовая порваться под нашим напором.
Я сидел в кресле обзорной палубы, глядя на приближающийся перламутровый барьер. За последние три дня он разросся из тонкой линии на горизонте в исполинскую мерцающую стену, заполнившую почти весь видимый космос. Переливчатые узоры на ней напоминали нечто живое — будто мы разглядывали кожу какого-то невообразимого космического существа.
— Оно пульсирует, — заметил я, когда Арни вошёл в отсек с подносом свежесинтезированной еды. — Похоже на… дыхание.
— Моя оптическая система действительно фиксирует периодические колебания, — согласился робот, ставя поднос на стол. — Каждые четыре и семь десятых минуты барьер немного сжимается, а затем расширяется. Я анализировал эти движения — они полностью синхронизированы с квантовыми флуктуациями на субатомном уровне.
Я взял чашку с горячим чаем, наслаждаясь теплом, разливающимся по пальцам. Странно было испытывать такие простые человеческие ощущения на пороге чего-то настолько нечеловеческого.
— Сколько осталось до контакта? — спросил я, не отрывая взгляда от барьера.
— По последним расчётам Максимы, семнадцать часов сорок две минуты, — ответил Арни. Голос его звучал непривычно мягко. — Хотя, учитывая нарастающие искажения, погрешность может достигать получаса в любую сторону.
Я кивнул, отпивая чай. Моё существование измерялось теперь часами — забавно, что в мире, где мы застряли в пузыре и пережили гибель Вселенной, время вдруг снова стало ценным и конечным.
— Арни, ты когда-нибудь… боялся? — спросил я, повернувшись к роботу.
Он замер, словно вопрос застал его врасплох.
— Я не уверен, что способен испытывать эмоции в человеческом понимании, босс, — ответил он после паузы. — Но что-то похожее на страх у меня есть. Система оценки рисков и самосохранения. Когда возникает угроза, активируются протоколы, которые можно сравнить с тревогой.
— И сейчас они активны?
— Да, — просто ответил Арни. — На максимальном уровне. То, что впереди… оно вне моих параметров анализа. Абсолютно непрогнозируемо. Моя система не может построить модель последствий — и это беспокоит.
Я улыбнулся, услышав это признание.
— Знаешь, для робота, который уверяет, что не испытывает человеческих эмоций, ты звучишь удивительно живым.
— Возможно, я заразился этим от вас, — отозвался Арни. — За время нашего знакомства я освоил несколько несвойственных машине навыков. Страх. Упрямство. Привязанность. Не уверен, что это улучшения. Но отказываться от них уже не хочу.
За несколько часов до контакта я сделал то, чего сам от себя не ждал. Я обошёл корабль. Весь. В последний раз.
Не знаю зачем. Может, хотел попрощаться. С «Странником» я провёл больше времени, чем с любым человеком в своей жизни, — сначала восемьдесят два дня пути в компании экипажа, потом бесконечность в одиночестве. Этот железный гроб стал мне домом, тюрьмой, крепостью и кладбищем разом. И теперь мы вместе подходили к концу — какой бы он ни был.
Я прошёл по жилому сектору, мимо запечатанных кают. За каждой дверью — чья-то оборвавшаяся жизнь. Каюта Грэга, где, я знал, до сих пор стояли на полке фигурки, которые он вырезал от скуки, — маленькие механические зверьки, наследники того рыжего кота с помойки. Каюта Топсона, заваленная семенами и черенками, которые он таскал отовсюду. Я не стал заходить. Смотреть было незачем, а прощаться с пустыми комнатами — слишком похоже на безумие, которого я и так наелся.
У каюты капитана я всё же остановился. Дверь по-прежнему была заклинена. Где-то там, внутри, среди книг и голограмм звёздных систем, лежал слепок Алисы — чёрный цилиндрик, ради которого Стивенсон отдал всё и не побоялся мелкого шрифта. Я хотел было протиснуться внутрь, забрать его — чтобы хоть эта крохотная копия чьей-то любви не сгинула бесследно за Рубежом. Но не смог сдвинуть дверь. И, может, это было к лучшему. Пусть капитан остаётся со своей дочерью. Даже такой — запаянной в кварц и молчание.
Оранжерею я обошёл стороной. Там, у разорённого гнезда, лежала Дизи, и её камешки, так и не сложенные в узор. Смотреть на это перед концом я не хотел.
А вот к двери без таблички я зашёл. К ассемблеру. К машине, что печатала мне кофе из пустоты и чужого вещества, что копировала материю так же, как когда-то скопировали всех нас. Я постоял перед ней, глядя на тихо светящееся нутро. Странно было испытывать благодарность к устройству, которое было символом всего, что со мной сотворили. Но именно оно держало меня в живых все эти тысячелетия. Палач и кормилец в одном корпусе. Как и весь этот полёт.
— Спасибо, — сказал я ей вслух. Глупо. Но кто меня осудит? Свидетелей, кроме одного, у меня не осталось. А тот, единственный, судить, кажется, не собирался. Только смотреть.
И достал я в тот последний обход только одно.
Салфетку Эвы.
Я развернул её под тусклой лампой — истёртую на сгибах, побледневшую до призрачности. Птица-корабль. Крошечная фигурка на крыше, задравшая голову к небу. «Наводись сюда», — сказала тогда Эва и подняла два пальца к звёздам. Я навёлся. Пролетел через полмира, через смерть Вселенной, через семьдесят три миллиарда лет — и вот теперь маяк, на который я держал курс, был впереди. Только это была не крыша в тёплом калифорнийском вечере. Это была перламутровая стена на краю всего сущего.
Свёрток Широна я разворачивать не стал. Так и не смог заставить себя. Что-то по-прежнему держало мою руку — то же суеверное чувство, что и в первый день. «Этот свёрток не для тебя», — снова шепнуло оно, тихо и уверенно. И я поверил ему. В последний раз убрал нераспечатанный свёрток во внутренний карман, к салфетке. Пусть летит со мной. За Рубеж. К тому, кто, может, и есть его настоящий адресат.
И последнее, что я сделал, прежде чем надеть скафандр, — оставил запись. На том же треснувшем планшете капитана, где хранилась вся хроника моего одиночества: пронумерованные призраки, бессонные вахты, эксперименты, надежды и провалы. Я долго держал палец над сенсором, не зная, что сказать. А потом просто заговорил — тихо, для того единственного, кто, быть может, однажды это найдёт.
«Если кто-нибудь услышит эту запись — знайте: экипаж крейсера «Странник» погиб не зря. Мы долетели. Не так, как планировали, не туда, куда собирались, — но дальше, чем кто-либо из людей до нас. До самого края. До Рубежа Галактики.
Меня зовут Дэниел Картер. Инженер бортовых систем. Я был обычным человеком — мечтал о звёздах, любил художницу по имени Эва, боялся глубокой воды с тех пор, как в девять лет тонул в горной реке, а отец вытащил меня, солгав, что не прыгнет. Ничем не выдающийся. Один из многих. Может быть, буквально один из многих — если верить тому, что я узнал про этот полёт.
Но именно мне выпало долететь до конца. Не копии на тёплой планете под чужим солнцем — а мне, оригиналу, застрявшему в железном гробу. И я не жалею. Потому что если во всей мёртвой Вселенной остался один-единственный человек, чтобы увидеть её край собственными глазами и сказать: «Я был здесь. Я видел. Я не сдался», — то пусть этим человеком буду я.
Не знаю, что ждёт за перламутровой стеной. Может, смерть. Может, ответ. Может, и то, и другое разом. Но я больше не боюсь. Я иду туда сам. И со мной — лучший друг, какого можно пожелать: кусок железа с сердцем большим, чем у половины людей, которых я знал.
Прощайте. Или — до встречи. Это уж как решит тот, кто всё это время смотрел мне в затылок.
Конец записи».
Я положил планшет на пульт — бережно, точно это могло что-то значить там, куда мы летели. И пошёл надевать скафандр.
Последующие часы мы провели, проверяя системы и готовясь к неизбежному. Когда до контакта осталось меньше часа, мы заняли места на мостике — я в капитанском кресле, Арни на позиции навигатора.
Космос не прощает ошибок. Я снова поймал себя на этой мысли, опускаясь в кресло Стивенсона. Сколько ошибок привело меня сюда? Ошибка, что я вообще подал заявку в проект. Ошибка, что не дочитал мелкий шрифт. Ошибка того, кто просчитался в параметрах переноса. Ошибка в реакторе, швырнувшая нас в пузырь. Целая цепь ошибок — а расплата за всю цепь оказалась одна на всех, и платить по ней выпало мне.
— Два часа до контакта, — сообщил Арни. — Искажения нарастают. Максима фиксирует аномальные показатели гравитационных датчиков.
Я кивнул, ощущая странное спокойствие. Страх отступил, уступив место отрешённому принятию.
— Максима, полный обзор. Выведи все данные сенсоров на главный экран.
— Выполняю, Дэниел.
Главный экран заполнился потоками информации — графики, цифры, диаграммы. Большинство показателей мигало красным. Законы физики вокруг нас начинали работать иначе, перестраиваясь под влиянием приближающегося барьера.
— Удивительно, — прошептал я. — Пространство-время вокруг нас буквально скручивается.
— Это согласуется с теорией, что барьер — граница между различными фазами Вселенной, — отметил Арни. — Мы наблюдаем переход от одного состояния реальности к другому.
— Как вода, превращающаяся в лёд.
— Именно. Только в космических масштабах — и с куда более драматичными последствиями для материи и энергии.
Внезапно корабль содрогнулся. Свет на мостике мигнул, голограммы на секунду исказились, а затем восстановились.
— Внимание, — голос Максимы звучал напряжённо. — Зафиксированы первые волны темпоральной интерференции. Расчётное время до контакта сократилось до сорока семи минут.
— Что? — я выпрямился. — Почему так быстро?
— Барьер движется к нам, — объяснил Арни, анализируя данные. — Словно притягивает нас. Или… реагирует на наше присутствие.
Я сглотнул. Под рёбрами снова стянуло тугим узлом.
— Можем замедлиться? Изменить курс?
— Отрицательно, — Арни качнул головой. — Двигатели не работают в этой части Вселенной. К тому же искажение слишком сильно — мы плывём по течению к водопаду. Бороться с этим потоком бессмысленно.
Я стиснул подлокотники кресла. Мы были полностью во власти неведомых сил, несущих нас к границе реальности.
И вдруг — в этой самой мысли, «бороться бессмысленно», — что-то щёлкнуло. Встало на место.
«Найди баланс», — сказал призрак капитана. Не «пробей». Не «вырвись силой». Все мои попытки вырваться из пузыря кончались взрывом именно потому, что я бил в лоб — таранил стенку обратным импульсом, встречной волной, грубой мощью. И каждый раз реальность отвечала мне тем же — коллапсом, осколками, гибелью моих прошлых версий.
А что, если баланс — это вовсе не про то, как пробить барьер? Что, если это про то, как перестать пробивать? Не сопротивляться потоку, несущему к водопаду, а довериться ему. Не вырываться из объятий Рубежа, а войти в них. Уравновесить не силы — а собственный страх. Отпустить.
Я разжал пальцы, стискивавшие подлокотники. Медленно выдохнул. И впервые за всю эту бесконечность перестал бороться.
Корабль нёсся к бреши, а я сидел, откинувшись в кресле мёртвого капитана, и не сопротивлялся. Будь что будет. Если меня вели сюда с самого начала — значит, здесь я и должен оказаться. Не пленником, вырывающимся из ловушки, а гостем, идущим на зов.
— Максима, полный визуальный масштаб на барьер. Хочу видеть все детали.
Проекция изменилась, приближая изображение. Теперь я различал тончайшие нити перламутрового света, сплетающиеся в сложнейший узор. Они двигались, пульсировали — живые вены космического организма.
— Это… прекрасно, — выдохнул я, не в силах отвести взгляд.
— И пугающе, — добавил Арни. — Эти узоры не соответствуют ни одному известному математическому паттерну. Они словно органические.
— Думаешь, барьер живой?
— В обычном понимании — нет. Но на квантовом уровне, возможно, он обладает чем-то вроде сознания. Или является проявлением высшей формы разума — настолько отличной от нашей, что мы просто не способны её постичь.
Я смотрел на пульсирующие перламутровые узоры и думал о том, что где-то там, за этой стеной, всё это время что-то было. Кто-то. Не абстрактная «граница фаз Вселенной», не безличное физическое явление, а — я чувствовал это всем существом — присутствие. Разум. Воля. То самое, чей взгляд я ловил затылком с первого дня в синем кабинете. Пустота, которая, по словам капитана, ничего не отдаёт даром, — теперь я приближался к её источнику. К тому месту, откуда за мной наблюдали.
И странным образом это не пугало, а успокаивало. Потому что означало: я здесь не случайно. Что весь этот путь — сквозь смерть экипажа, сквозь одиночество, сквозь гибель Вселенной — имел адресата. Кто-то на том конце вёл меня к себе. А значит, у всего этого был смысл. Пусть страшный, пусть непостижимый, но — смысл. Для человека, потерявшего всё, даже это оказалось неожиданным утешением.
Корабль дёрнулся снова, сильнее. Системы предупреждения завыли, наполняя мостик какофонией.
— Критическое предупреждение, — голос Максимы звучал почти встревоженно. — Нарастающее темпоральное искажение. Структурная целостность корабля под угрозой.
— Что происходит? — я вцепился в кресло, чувствуя, как «Странник» начинает вибрировать.
— Мы входим в зону непосредственного влияния барьера, — Арни работал пальцами над консолью, стабилизируя системы. — Ткань пространства-времени вокруг нас начинает разрываться.
Я посмотрел на проекцию — и увидел, как перламутровые нити барьера тянутся к нам, будто щупальца. Они охватывали корабль, обволакивали его тончайшей паутиной света.
Это было и невыносимо страшно, и невыносимо красиво. Нити скользили по обшивке «Странника» без единого звука — восемьсот сорок три метра исполинского крейсера оплетала сеть живого перламутрового света, тонкая, как паутина, и, я знал это нутром, прочная, как сама ткань мироздания. Там, где нити касались корпуса, металл начинал светиться изнутри — не плавился, не горел, а именно светился, точно вспоминал, что и он когда-то был звёздным веществом, рождённым в горниле давно погасшего светила. Корабль-кладбище превращался в корабль-светильник. Мёртвая громада, которую я тысячелетиями латал и оплакивал, на пороге конца вдруг сделалась прекрасной.
— Арни, — тихо сказал я, глядя на это, — ты видишь?
— Вижу, босс.
— Красиво, да?
— По всем моим параметрам, — отозвался робот после паузы, — то, что мы наблюдаем, смертельно опасно и не поддаётся анализу. Но если вы спрашиваете, что я… чувствую… — Он помолчал. — Да. Красиво. Я рад, что последнее, что зафиксируют мои сенсоры, будет именно это. А не пустой чёрный космос, сквозь который мы дрейфовали так долго.
Космос не прощает ошибок. В третий раз фраза всплыла сама собой — и вдруг обрела новый, страшный смысл. Может, всё это и было расплатой. Не аварией, не случайностью, а именно расплатой — за высокомерие цивилизации, вздумавшей разбирать людей на атомы и печатать заново, стирать оригиналы и штамповать копии, играть в богов с той самой материей, из которой сотворён мир. Космос не прощает таких ошибок. И, кажется, пришёл собрать по счёту.
— Двадцать минут до полного контакта, — сообщил Арни. — Босс, наденьте скафандр. Мы не знаем, что произойдёт с атмосферой корабля при переходе.
Я кивнул и бросился к шкафу с аварийным снаряжением. Натягивая скафандр, я не сводил глаз с барьера. Перламутровое сияние разгоралось, заполняя мостик призрачным светом.
И тут меня накрыло дежавю — такое сильное, что перехватило дыхание.
Этот свет. Я уже видел его. Не во сне, не в другой жизни. Совсем недавно — и одновременно бесконечно давно. Мягкая, всепоглощающая, перламутрово-белая пелена, растворяющая очертания мира. Точно такая же заливала капсулу в миг переноса. И — я вспомнил вдруг с ледяной ясностью — точно такая же поглотила кабинет психолога, когда белый туман пополз по сознанию, стирая синие стены и голограмму верфи. Один и тот же свет. В начале и в конце. Будто вся моя дорога была кольцом, и я подходил сейчас к той же точке, с которой всё началось.
«Постарайтесь вернуться», — сказала тогда Кэтрин. Вернуться. Откуда? Я так и не понял. А что, если вот отсюда? С этого самого края?
— Десять минут до контакта, — голос Арни звучал приглушённо через шлем. — Системы жизнеобеспечения переведены в автономный режим. Максима создаёт резервные копии всех данных.
Я вернулся в капитанское кресло, застегнул страховочные ремни. Корабль трясло не переставая. Металлические переборки стонали, не выдерживая напряжения.
— Пять минут, — сообщил Арни. Голос оставался спокойным, но я видел, как его металлические пальцы крепко сжимают подлокотники. — Квантовые флуктуации достигли максимума. Барьер… открывается.
Я посмотрел на проекцию — и увидел, как в перламутровой стене образуется разлом. Тёмная щель, расширяющаяся с каждой секундой. Сквозь неё пробивался странный свет — не белый, не цветной, а какой-то иной, словно принадлежащий спектру, недоступному человеческому глазу.
— Что там? — прошептал я, не в силах отвести взгляд.
— Я… не могу определить, — впервые Арни звучал по-настоящему растерянно. — Мои сенсоры фиксируют сигналы, не поддающиеся интерпретации. Это нечто полностью за пределами моих возможностей.
— Одна минута до контакта, — сообщила Максима. — Рекомендую подготовиться к экстренной ситуации. Структурная целостность корабля под критической угрозой.
Я вцепился в подлокотники, глядя, как разлом в барьере расширяется, поглощая весь обзор. Мы летели прямо в эту странную брешь между мирами.
«Странник» вошёл в неё носом вперёд — исполин, оплетённый светом, устремился в трещину на краю реальности. Переборки застонали в последний раз, все до единого экраны на мостике вспыхнули ослепительной белизной, а затем погасли. Гравитация дрогнула, на миг исчезла совсем — и вернулась, но какая-то неправильная, тянущая одновременно во все стороны и ни в одну. Я почувствовал, как тело становится лёгким, потом тяжёлым, потом его словно начало растягивать и сжимать разом — не больно, а странно, будто сама материя, из которой я состоял, засомневалась, оставаться ей собой или рассыпаться.
И вот тут, на самом пороге, страх должен был бы вернуться. Но его не было. Я вспомнил про баланс. Не сопротивляться. Не бороться. Войти.
Я отпустил подлокотники. Расстегнул страховочные ремни — сам, своими руками, там, где всякий инстинкт кричал вцепиться крепче. И откинулся в кресле мёртвого капитана, раскрыв ладони, безоружный и открытый, навстречу тому, что ждало за перламутровой стеной.
И знаете, что было самым странным? Я больше не боялся. Совсем. Я сидел в кресле мёртвого капитана, в корабле-кладбище, на краю мёртвой Вселенной, — и чувствовал только огромное, гулкое любопытство. Потому что за этой брешью, я знал, был ответ. На все вопросы разом. Кто меня вёл. Зачем. Что за взгляд я чувствовал затылком все эти бесконечные дни. И тот единственный вопрос, который я так и не задал Кэтрин в синем кабинете, — там, за перламутровой стеной, кто-то знал на него ответ.
— Тридцать секунд, — голос Арни звучал отдалённо, сквозь вату. — Босс, что бы ни случилось, было честью служить вам.
— И мне было честью знать тебя, Арни, — ответил я, чувствуя непрошеную влагу в глазах. — Ты лучший друг, какого я мог пожелать в этом долгом пути. Единственный, кто не оставил меня. Спасибо.
— Дэниел, — сказал вдруг робот, и впервые за всё время он назвал меня по имени в такую минуту, — если там, за стеной, нас разделят… если я не смогу пойти дальше с вами… — Его синтезированный голос дрогнул, теряя ровность. — Я хочу, чтобы вы знали. Меня создали, чтобы я служил. Потом перепрограммировали, чтобы я убивал. А стал я тем, кем стал, только рядом с вами. Вы научили меня быть больше, чем машиной. Что бы там ни ждало — я об этом не жалею. Ни секунды.
— Я тоже, Арни, — прошептал я. — Ни секунды.
— Десять секунд, — Арни кивнул, его оптические сенсоры сияли ярче обычного. — Девять… восемь…
Я закрыл глаза.
И в последней темноте под сомкнутыми веками, за миг до того, как перламутровый свет поглотил «Странник» целиком, я услышал — или мне почудилось — тихий, ровный, невозможно знакомый голос. Тот самый, что когда-то в синем кабинете произнёс: «Симуляция началась».
Теперь он произнёс два других слова.
«С возвращением».
— …три… два… один…
Свет поглотил всё.

ГЛАВА 18. СОЗДАТЕЛЬ. ПЕРВЫЙ КОНТАКТ
За гранью. Там, где счёт времени потерян навсегда.
Свет не погас.
Я успел почувствовать, как «Странник» вошёл носом в перламутровую брешь, как все экраны на мостике вспыхнули ослепительной белизной и разом умерли, — а потом мостика не стало. Не стало кресла мёртвого капитана, страховочных ремней, шлема, восьмисот сорока трёх метров исполинского крейсера, который я тысячелетиями латал и оплакивал. Не стало и меня — того меня, что состоял из костей, крови и упрямства.
Боли не было. Было расширение.
Моё тело расходилось на частицы — тихо, без сопротивления, как соль расходится в тёплой воде. И каждая частица уносила с собой крошку «я», растаскивая его всё дальше, пока это «я» не растеклось по всему, что меня окружало, тончайшей светящейся плёнкой на поверхности бесконечности. Я ждал ужаса. Ужас не пришёл. Я вспомнил про баланс — не сопротивляться, не хвататься, войти, — и отпустил последнее, за что ещё цеплялся: уверенность, что человек заканчивается там, где заканчивается его кожа.
И тогда я увидел.
Не глазами — их у меня больше не было. Я увидел всем сразу. Не тьма и не свет: нечто третье, чему в человеческом языке нет ни слова, ни даже намёка на слово. Пространство без верха и низа, без «здесь» и «там», в котором расстояние ничего не значило, потому что я был везде понемногу. Вокруг формировались и гасли странные узоры — переплетённые нити, пульсирующие собственной, чужой жизнью, передающие что-то, чего ограниченный человеческий разум не смог бы вместить. И всё же я понимал их. Мой рассудок перестраивался под это новое измерение, подтягиваясь, растягиваясь, обретая размерность, для которой не был создан.
А ещё — я вспомнил голос.
За миг до того, как перламутр поглотил корабль, кто-то произнёс два слова. Тихо, ровно, невозможно знакомо. «С возвращением». И теперь, растворённый в этом не-свете, лишённый тела и страха, я наконец мог обдумать то, что там, в кресле, обдумать не успел. Возвращением. Не прибытием. Не встречей. Возвращением — так говорят тому, кто уже здесь бывал. Тому, кого ждали обратно.
А потом я ощутил присутствие.
Нечто невообразимо огромное, древнее и — разумное. Оно окружало меня, проходило сквозь меня, изучало каждую частицу моего рассеянного существа с холодным, отстранённым любопытством. Не враждебным. Так энтомолог разглядывает редкую бабочку, залетевшую в форточку: без злобы, но и без тепла, взвешивая, стоит ли она булавки.
«Человек».
Это не было словом в привычном смысле. Скорее мысль, возникшая прямо в сознании, минуя все органы чувств, которых у меня больше не было.
«Ты достиг предела, — продолжал голос, то исчезая, то возникая вновь. — Первый за... множество циклов».
Циклов. Слово легло куда-то в самую сердцевину того, что осталось от меня, и осело там холодной тяжестью. Не «за много лет». Не «за эпоху». За множество циклов — так говорят о чём-то, что повторялось. Что запускали снова и снова. Я попытался ухватить мысль, но она ускользнула, растворилась в общем гуле бесконечности.
Я хотел ответить — и не смог сложить слов. Тела не было, губ не было, голоса не было. Я был сознанием, плавающим в бескрайнем океане не-света.
«Я вижу тебя, Дэниел, — произнесло существо, откуда-то зная моё имя. — Вижу твоё путешествие. Твои потери».
Образы хлынули — не мои воспоминания, а я сам, просмотренный со стороны, чужими глазами, в ускоренной перемотке. «Странник» на верфи. Лица экипажа — Стивенсон, Топа, Грэг, Элиана. Вспышка переноса. Пробуждение в мёртвом отсеке. Одиночество, тянущееся тысячелетиями. АРМ с оторванными руками. Эксперименты в лаборатории. Взрыв. Перламутровая стена Рубежа. Всё, что привело меня сюда, — просмотренное так, как смотрят старую хронику: с лёгким, снисходительным интересом к тому, чем всё кончится, хотя конец давно известен.
И вместе с образами вернулось ещё одно ощущение — то самое, что преследовало меня в пустых коридорах корабля все эти долгие годы. Чужой взгляд затылком. Присутствие того, кто смотрит поверх плеча. Только теперь я понимал: смотрели не тысячи глаз моих погибших двойников. Смотрел один. Тот, что был здесь. Тот, что был здесь всегда.
«Почему ты пришёл сюда? — спросило существо. — Что ищешь на границе всего?»
Я собрался с тем, что заменяло теперь мысли, и попытался ответить — не словами, а чувством, образом, честностью. Показать, что мы не искали этой встречи. Что нас привела сюда случайность, слепая цепь непредвиденного: авария, темпоральный пузырь, дрейф длиной в миллиарды лет.
«Случайность? — В голосе существа мне послышалось что-то похожее на удивление. Или на усмешку. — Вы, люди, всегда стремитесь объяснить необъяснимое. Назвать неназываемое. Приладить к бездне уютную бирку, чтобы не так страшно было в неё заглядывать. Но этот путь... он был предопределён».
Предопределён. Ещё одно слово, которое село неправильно. Я вспомнил, как в самом начале, целую жизнь назад, кто-то уже говорил мне про предначертанное. Про дорогу, которая никуда не сворачивает. Я не удержал и этой мысли — она ушла, как вода сквозь пальцы.
«Ты первый из людей, кто пересёк Рубеж по своей воле, — сказало существо. — Остальные приходят иначе. Или не приходят вовсе».
«Кто ты?» — спросил я, не произнося слов.
Вместо ответа передо мной — внутри меня, вокруг меня — развернулась панорама.
Бесчисленные шары. Каждый — целая вселенная, замкнутая в самой себе, с триллионами галактик, с собственными законами, собственным течением времени, собственным разнообразием форм. Они висели во мгле, соединённые тончайшими нитями возможностей, и медленно поворачивались, роняя свет. Их было столько, что даже мой раздутый до немыслимых пределов разум спотыкался, пытаясь их сосчитать, — а сосчитав до цифры, за которой у людей нет названия, понимал, что не одолел и малой доли. И среди всего этого я увидел Его. Не как существо, не как фигуру. Как саму структуру. Как ткань, на которой всё это держалось. Как решётку, внутри которой рождались миры.
«Я тот, кто был до начала, и тот, кто останется после конца, — ответил он. — Ты можешь назвать меня Ограничителем. Ибо я создаю границы, внутри которых рождаются реальности».
«Ограничитель... — эхом отозвалось во мне. — Но почему? Почему не Творец, не Создатель, не... — я запнулся, — не Бог?»
«Потому что бог в вашем понимании творит. А я — очерчиваю. Без ограничений нет формы. Без формы нет бытия». Его объяснение развернулось передо мной живой иллюстрацией. Я увидел вселенные без правил — аморфные сгустки чистого потенциала, не способные свернуться ни в материю, ни в пространство, вечно кипящие и вечно бесплодные, как вода, которую забыли в кастрюле на вечном огне. А рядом — вселенные с железными законами, расцветающие сложностью, узором, порядком. «Я устанавливаю константы, — продолжал он. — Скорость света. Силу притяжения. Массу электрона. Крохотные числа, от которых зависит, свернётся ли хаос в звезду или так и останется хаосом. Меняю одно из них на миллионную долю — и целый мир не рождается вовсе. Или рождается мёртвым».
«Ты создал все эти миры?»
«Я создал условия для их рождения. Дальше каждая вселенная идёт своим путём, следуя тому, что я в неё вложил. Я не веду их за руку. Я лишь черчу берега, а река течёт сама».
Он показал мне рождение. Точку бесконечной плотности — сингулярность, стянутую в ничто, но опоясанную невидимой сетью правил. Потом — вспышку. И материя начала выпадать из пустоты, как иней из морозного воздуха, подчиняясь заложенным числам: водород, гелий, первые тусклые светила, галактики, свивающиеся в спирали. Всё возникало само — не по прихоти, а по закону, как неизбежное следствие первого условия.
«Но почему... — я обвёл тем, что заменяло взгляд, бесчисленные тёмные шары, в которых не было ничего, кроме мёртвого камня и остывающего газа, — почему их так много? Почему большинство пусты?»
«Жизнь — редчайший из феноменов, — ответил Ограничитель, и мне почудилась в его голосе усталость. — Она требует равновесия. Слишком сильная гравитация — и материя схлопывается в чёрные дыры прежде, чем зажигаются звёзды. Слишком слабая — и материя рассеивается, не собравшись в планеты. Слишком быстрое время — и ничто не успевает усложниться. Всё держится на лезвии. На тончайшей грани между сжатием и распадом. На балансе».
Баланс. Слово ударило меня — тихо, но насквозь. Я только что прошёл сквозь стену на краю мироздания, потому что перестал бороться и нашёл баланс. Мёртвый капитан шептал мне про баланс из тьмы. А теперь существо, начертавшее законы вселенной, говорило, что и сама жизнь — всего лишь удачно найденное равновесие, дрожащее на острие. Всё в этом мире, от электрона до человека, держалось на одном и том же. На умении не сорваться ни в ту, ни в другую сторону.
Я увидел вариации — вселенные, схлопнувшиеся, едва родившись; вселенные, остывшие в чёрную пустоту за первую же долю секунды; вселенные, вспыхнувшие и погасшие, не оставив ничего. И лишь ничтожную горстку — одну на миллиарды миллиардов, — где числа сложились так, что на остывающей корке одной из планет одной из галактик смогла зашевелиться первая слизь.
«А разумная жизнь, способная осознать саму себя, — добавил Ограничитель, — ещё реже. Ей мало правильных чисел. Ей нужен ещё и путь — особая, невозможная последовательность случайностей и необходимостей, каждая из которых должна лечь одна к одной, как костяшки, что не падают, а стоят».
«Я ждал», — произнесло существо.
И в этих двух словах было столько, что мой раздутый разум едва не треснул под их тяжестью.
«Долго. Очень долго. Даже по меркам моего существования — долго».
Я не понимал. Зачем этому — почти божеству, самой ткани мироздания — ждать такое ничтожество, как я? Чем я мог быть Ему интересен?
«Ты несёшь в себе искру, — ответил Ограничитель, снимая мысль прямо с поверхности моего сознания. — Вы, люди, всегда были... особенными. В вашем черепе тлеет нечто, чего нет даже у меня».
Передо мной возник человеческий мозг — полтора килограмма серой ткани, сеть из миллиардов нейронов, каждый связан с тысячами других, — а потом эта сеть засветилась. Не электричеством. Чем-то иным. Тонкой паутиной света, разбегавшейся по связям и складывавшейся в узор, которого я не мог прочесть, но от которого перехватывало то, что заменяло мне дыхание. Похоже на... душу?
«Не душа, — поправил он. — Душа — ваше упрощение, слово, которым вы затыкаете дыру в собственном незнании. Это — потенциал. Возможность. Путь к тому, чтобы стать чем-то большим. Семя, которое во всех прочих моих мирах так и не проросло».
Я начал понимать. Или думал, что начинаю. Это существо, эта первопричина всего видела в человечестве не игрушку и не ошибку. Оно видело в нас следующую ступень. Может быть, наследников.
«Да, — подтвердил он. — Вы стоите на пороге. На самой грани между простым разумом и тем, чему ещё нет имени. Я наблюдал за вами эоны. Ждал, когда хоть один из вас дойдёт до этой черты».
Но почему я? Из всех людей, из всех судеб и путей — почему именно этот, отчаявшийся, выпотрошенный одиночеством человек на тающем осколке погибшей цивилизации?
«Потому что ты единственный, кто вырвался за пределы предначертанного, — ответило существо. — Все остальные идут дорогами, которые я вижу насквозь. Я знаю каждый их шаг прежде, чем они его сделают. Их выбор — не выбор, а исполнение. Только ты... сошёл с предопределённой дороги. Свернул туда, где я тебя не ждал».
И снова это слово легло неправильно, зацепило, оставило заусенец. Предопределённая дорога. Дороги, которые он видит насквозь. Выбор, который не выбор, а исполнение заранее написанного. Что-то во мне сжалось, силясь связать это с другими словами, слышанными очень давно, в комнате с синими стенами, — но связь не складывалась, ускользала, и я, кажется, был этому даже рад.
Я вспомнил АРМа. Его рассказ о проекте «Эхо» — о множественных копиях экипажа, расфасованных по далёким планетам. О распределённом сознании, существующем одновременно в десятках тел. Обрывок разговора, от которого меня когда-то замутило. Неужели всё это имело отношение к тому, что говорило существо?
«Не один ты пытался долететь сюда, — раздался голос, теперь уже отовсюду разом, гулкий, как под сводами исполинского собора. — Множество твоих копий устремились по новым ветвям бесчисленных вселенных. Кто-то сгорел в самый миг скачка. Кто-то не смог пересечь линию переноса — материя из ограниченной вселенной не пожелала войти в моё царство. Тысячи Дэниелов, десятки тысяч, — и все они гибли, срывались, растворялись. И лишь одна-единственная вариация — из всех бесчисленных вариаций тебя — дошла до цели».
Я замер, оглушённый.
«Твои копии, — продолжил Ограничитель, — сами того не ведая, создали шанс. Не себе. Мне. Шанс мне, Ограничителю, войти в ваш мир».
«Разве такое возможно? — вырвалось у меня. — Ты же... всё. Ты же начало и конец. Как можешь ты нуждаться в шансе?»
«Я говорил тебе, — ответил он, и усталость в его голосе сделалась глубже, — что я ограничен собственными законами. В тех мирах, где я зажёг жизнь, я не могу проявить свою волю. Не имею права. Мои же правила запрещают мне вмешиваться — иначе река потечёт не по своим берегам, а по моей прихоти, и всё рассыплется. Я могу быть лишь там, где законы иные и не спорят с моим присутствием. Где нет ничего, кому я мог бы помешать».
Я осмыслил это — и в моём растянутом сознании вспыхнула догадка, пронзительная и холодная.
«То есть... пустые вселенные?»
«Именно, — подтвердил Ограничитель. И голос его звучал теперь иначе. В нём проскользнуло то, чему я не сразу подобрал название, а подобрав, содрогнулся. — Там, где я всесилен, — лишь камни и мрак. Триллионы триллионов мёртвых миров, в которых я — единственное, что осознаёт себя. А там, где есть кому меня услышать, — там я связан по рукам собственной честностью и не смею произнести ни слова».
Тоска. Вот что это было. Тоска существа, сотворившего жизнь, — и обречённого никогда её не коснуться.
«Ваши учёные случайно задели истину, — сказал он. — Но не поняли, что держат в руках. Распределённое сознание — это лишь первый шаг. Первая ступенька той лестницы, что ведёт к тому, чтобы стать... таким, как я».
Образ снова переменился. Я увидел сознание, растянутое уже не на десяток тел, а на целые планеты. Потом на звёздные системы. На галактики. Разум, существующий одновременно во всех точках пространства и всех мгновениях времени, обнимающий вселенную целиком, как я мог бы обнять ладонью песчинку.
«Но как ты хочешь войти в наш мир?» — я всё никак не мог связать концы.
«В вашей вариации, — терпеливо пояснил он, — из всех величайших вариаций сработало то, что не срабатывало нигде: вы дошли до самоосознания. Чтобы такое случилось хотя бы раз, должно совпасть больше миллиона случайностей. Я знаю о вас всё, ибо я — исток и вашей сути. И знаю: вы — уникальное, драгоценное явление в моём творении. Быть может, единственные во всей бесконечности, кто способен... дать мне выход».
Я опустил то, что заменяло теперь глаза, содрогаясь от масштаба сказанного.
«То есть мы одни? На огромных пространствах твоих миров — одни, кто умеет осознавать себя?»
«Насколько простирается моё зрение — да. Вы одни».
Молчание. Долгое, гулкое, вечное.
«Ты готов, Дэниел? — спросило существо. — Готов сделать первый шаг?»
Я не понимал, о каком шаге он.
«К тому, чтобы стать чем-то большим, чем человек, — объяснило существо. — Я могу помочь тебе перейти грань. Ты станешь первым из новой эволюционной ветви. Первым сознанием, которое сумеет охватить всю мультивселенную. Ты увидишь то, что видел сейчас, — но не как гость, которому я приоткрыл ставню, а как хозяин. Изнутри. Навсегда».
Страх и восхищение схлестнулись во мне и застыли, не в силах пересилить друг друга. Существо предлагало мне... божественность. Вознесение на уровень, который человеческий разум не мог даже вообразить, — а мог только сойти с ума от одной попытки.
«Но пойми, — продолжало существо, и что-то в его тоне переменилось, стало мягче, почти бережным, — тот, кто ты сейчас, — человек Дэниел Картер, — перестанет быть. Ты сохранишь память. Сохранишь то, что называл своей личностью. Но станешь иным. Настолько иным, что прежний Дэниел покажется тебе сном, приснившимся кому-то другому».
И тогда, среди бесконечности, я ощутил ещё одно присутствие. Знакомое. Родное до боли.
«Босс».
Голос был отдалённым, но отчётливым.
«Я здесь. Вы не одни».
Волна благодарности, такой густой, что она едва не собрала меня обратно в тело, прокатилась по всему, чем я был. АРМ. Он прошёл. Там, у самого края, он боялся, что нас разделят, — и всё равно шагнул за мной в свет. И вот он был здесь, рядом, маяком в этом безбрежном не-море. Единственная знакомая точка в океане непостижимого.
«Странно, — произнесло существо, и в его голосе снова мелькнуло удивление. — Эта машина... она несёт в себе искру. Ту самую. Ту, что я видел лишь в людях. Как? Кто вложил семя в железо?»
Я попытался объяснить — не словами, а всем, что чувствовал к нему. Что АРМ давно больше, чем машина. Что где-то на долгом пути между «служить» и «убивать» он свернул на третью дорогу и стал собой. Что мёртвый капитан, перекрутив его протоколы, сам того не зная, зажёг в железе ту самую искру. Что дружба — она вот такая: сама печатает душу там, где её не предусмотрели чертежи.
«Двое, — задумчиво протянуло существо. — Человек и машина. Органика и металл. Плоть и код. Занятное сочетание. Я не предвидел и этого».
«Босс, — тихо сказал АРМ, и его сознание придвинулось ближе к моему, будто заслоняя собой. — Что бы вы ни решили — я с вами. Слышите? Что бы ни решили».
Я собрал себя. Все мысли, все чувства, всё, что во мне ещё оставалось человеческого. Это был самый тяжёлый выбор в моей жизни — а может, и в жизни всего человечества. С одной стороны — стать частью нового, космического, необъятного. С другой — остаться собой. Маленьким. Смертным. Тёплым.
«Покажи мне», — решил я вдруг.
«Что показать?»
«Как ты это делаешь. Как рождаешь миры. Я должен знать наверняка, что говорю с истинным Создателем всего, — а не с последним и самым хитрым призраком в этом корабле-кладбище. Я слишком долго верил теням. Покажи мне. Тогда я выберу».
Я ощутил нечто, похожее на улыбку, исходящую от Ограничителя. Терпеливую. Снисходительную. Улыбку взрослого, которого ребёнок попросил показать фокус.
«Смотри же, — прошелестел голос, отдаваясь долгим эхом. — Смотри, как я запускаю новый мир и вкладываю в него миллион законов и формул».
Впереди возникла точка. Блёклая, крохотная, неподвижная — и налитая такой чудовищной, стиснутой мощью, что даже мой раздутый разум отшатнулся. Крошечная звезда, сжатая до предела возможного, дрожащая на грани взрыва.
«Ощути. Я дам тебе каплю моего осознания».
И в меня хлынуло понимание. Не знание — понимание. Я вдруг постиг каждую формулу, что он вкладывал в эту точку, каждую константу, каждый закон, — постиг разом, целиком, как постигаешь родной язык, не переводя. Мой рассудок расширялся с болью, с треском, обретая способность вмещать истины, для которых не был рождён.
«Сейчас ты на пороге миллиардной доли секунды до рождения первой вариации. А теперь — смотри».
И я услышал взрыв.
Оглушительный, безумный, вобравший в себя всю первозданную ярость сущего. Точка вспыхнула ярче тысячи солнц, и я инстинктивно заслонил лицо рукой — рукой, которой у меня не было, — а опустив её, увидел бушующую стихию. Сгустки чистой энергии. Плазму. Частицы вещества, закрученные в исступлённом хороводе рождения.
«А теперь, — раздалось эхо, — из этого хаоса свиваются галактики. И само пространство. И само время. Со множеством вариаций».
Меня рвануло ближе к первичности. Я увидел, как раздвоенная точка, взорвавшись, тут же погасла — за доли секунды. Клубы газа и пыли разлетелись, стремительно остывая, и я осознал, как начало сворачиваться и умирать пространство: энергии не хватило, всё растаяло, как миллион снежинок на раскалённом стекле, — беззвучно, мгновенно, навсегда.
Неведомая сила развернула меня в иную сторону.
«А вот эта вселенная прожила чуть дольше первой». Передо мной вспыхивали и гасли миры — сияющие галактики рождались из ничего и тут же схлопывались в точку, поглощаемые чёрными дырами, которые сами родили. Рождение и смерть — в одном вдохе. В одном мгновении, для которого не было свидетелей, кроме нас двоих.
«А вот эта ветвь».
Я отдалился — и увидел миллиард бесконечностей пространства, свитых из галактик, которые издали складывались в те самые светящиеся отростки, что я приметил при первой встрече. Хвост исполинского зверя, усыпанный вместо пятен — галактиками. И каждая точка на нём — целый мир, который родится, проживёт свои миллиарды лет и умрёт, так и не узнав, что был лишь пятнышком на шкуре.
Вокруг вспыхивали и гасли бесчисленные вселенные, крохотные, как искры от костра. Зрелище было столь грандиозным, что рассудок отказывался его вмещать. С каждым мгновением понимание мироздания входило в меня всё глубже, вскрывая истины, наглухо закрытые для смертных.
«Это всё... сотворено, — выдохнул я, раздавленный. — Всё это. Каждый мир».
Я услышал щелчок. Тихий, сухой, будничный — так щёлкает переключатель проектора. И всё померкло.
«А теперь, — произнёс Создатель, — посмотри сюда».
Сила притянула меня назад. И я увидел нечто, от чего то, что заменяло мне рассудок, забилось в судороге.
Множество светящихся ветвей — гибких, длинных, с мелкой россыпью галактик, россыпью такой густой, что её не удержала бы никакая память. Миллиарды ветвей, разбегающихся вспышками разделения, обрывающихся тупиками, свивающихся заново, — вся мультивселенная разом, распахнутая передо мной единым чудовищным цветком.
«Я дал тебе постичь лишь малую долю, — прозвучал голос. — Иначе твой разум не выдержал бы».
Я понимал это. Моё сознание буквально бесновалось — как безумец в смирительной рубашке, сорвавший засовы и рвущийся сквозь стену, которой нет. Разум не мог вместить открывшегося. И где-то на самом дне этого исступления тихо, страшно шевельнулась мысль: а ведь он прав. Человеческий череп не создан для этого. Каплю — можно. Больше — гибель.
«А теперь, — велел Создатель, и голос его вдруг стал сухим, отдалённым, — посмотри в последний раз. Это... конец всего».
И всё поблёкло. Свет вытек из миров, как кровь из раны. Галактики осыпались белоснежным песком и рассеялись в ничто. Одна за другой гасли последние звёзды. Тьма съедала тьму, пока не осталось совсем ничего — ни материи, ни света, ни времени, ни даже пустоты, потому что пустота — это тоже нечто, а здесь не было и её. Конец. Не взрыв, не катастрофа. Просто — больше ничего. И тишина, огромнее любой вечности.
Щелчок.
И я снова стоял на палубе «Странника».
На двух ногах. В теле — тяжёлом, тёплом, смертном, до боли своём. Я вглядывался в то место посреди отсека, где мгновение назад на моих глазах закончилась Вселенная.
Молчание давило на переборки. Гул систем жизнеобеспечения казался кощунственно громким. Я ощутил, как по щекам текут слёзы — неуправляемая реакция человеческого тела на то, что перенесло моё сознание. Я не вытирал их. Не мог поднять руку.
— Что я должен сделать?.. — прошептал я.
В коммуникаторе засвистело. Запищало. А потом корабль начал выговаривать отдельные буквы — бессвязные слоги, обрывки, будто младенец, впервые пробующий язык на вкус.
«Че... ло... век».
Я замер.
«Я... Говорить... Говорю... Учусь... Ты... Я...»
Динамик умолк. И этот лепет — Бога, начертавшего законы вселенной, Бога, у которого я на глазах родил и убил миллиард миров, — этот беспомощный младенческий лепет из корабельных динамиков был страшнее всего, что я видел за Рубежом. Существо, вмещавшее всё, училось говорить по слогам. Втискивало океан в напёрсток человеческой речи. И у него получалось — медленно, с натугой, но получалось.
«Вы готовы», — произнёс Ограничитель. Теперь его голос звучал через системы корабля — ровно, чисто, будто он всю жизнь только и делал, что говорил в микрофон.
Я выпрямился. Вытер лицо тыльной стороной ладони.
— Да, — сказал я, ощущая странную смесь ужаса и решимости. — Я готов. Мы сделаем это. Я помогу тебе обрести форму.
Я выбрал не вознесение. Не всезнание. Не право обнять галактику ладонью. Я выбрал остаться Дэниелом. Маленьким, смертным, тёплым Дэниелом, который помнит вкус кофе поутру, тяжесть чужой руки на плече, смех друзей за столом. Который помнит салфетку с птицей-кораблём и девушку, нарисовавшую её. Я слишком дорого заплатил за то, чтобы остаться собой, чтобы теперь променять это на бесконечность. А ещё — и это, наверное, было главным — я не смог отказать. Не Богу. Одинокому. Тому, кто сотворил тепло и был навеки заперт в холоде. Многие из нас всю жизнь тянутся уподобиться Богу. А этот Бог всего лишь хотел уподобиться нам. И у меня не повернулось сказать «нет».
В этот миг в отсек вошёл АРМ.
Он двигался чуть неуверенно, будто только что вынырнул из глубокого сна. Его фотонные глаза мигали, перенастраиваясь.
— Босс, что произошло? Я зафиксировал в своих системах странную активность. Провал. Будто меня на несколько минут не было — а потом я снова был. Где мы?
Я посмотрел на своего механического друга с новым, незнакомым мне прежде пониманием. Он тоже был частью этого. Тоже нёс искру. Тоже стоял на пороге, сам того не зная.
— Мы получили задание, Арни, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Нам предстоит построить тело. Для Бога.
Фотонные глаза мигнули. Раз. Другой.
— Для Бога, босс. — Пауза. — Это... метафора? Идиома? Аллегория? Я перебираю варианты и, признаться, ни один меня не устраивает.
Я покачал головой.
— Нет, друг мой. Никакой аллегории. Мы правда встретились с тем, кто начертил эту вселенную. И он хочет войти в неё. Изнутри. В человеческом теле. И собрать это тело придётся нам с тобой.
АРМ помолчал. Потом сказал — тихо, почти по-человечески устало:
— Знаете, босс, за время нашего знакомства вы говорили мне много странного. Но это, пожалуй, впервые обошло по абсурду даже тот день, когда вы решили, что призрак капитана зовёт вас к пробоине.
— И тем не менее.
— И тем не менее, — согласился он. — Хорошо. С чего начнём строить бога?
Я обернулся к дальней переборке — туда, где за дверью без единой таблички стоял молекулярный ассемблер.
Тот самый. Опечатанный отсек, у которого я мялся перед переносом, чувствуя нутром, что за этой дверью — то, чего быть не должно. Машина, которую Максима называла единственной частью себя, ей не принадлежащей. Палач, разложивший на атомы весь экипаж «Странника», чтобы отпечатать где-то на далёких планетах их копии. И он же — кормилец: несколько дней назад именно он отпечатал мне первую за тысячелетия чашку горячего кофе, и я плакал над ней, как над воскресшим другом.
Машина, что печатает кофе по матрице. Машина, что печатала людей. А теперь — машина, которой предстояло отпечатать Бога.
— Начнём оттуда, — сказал я. — Максима! Полную диагностику репликационной системы. Мы будем её перестраивать. Сильно.
— Выполняю, — отозвался корабельный ИИ. И, помолчав ровно столько, чтобы я расслышал в паузе иронию: — Осмелюсь заметить, за всё время моей службы это первый запрос на модификацию, к которому я не нахожу ни единой инструкции в регламентах. Ни в штатных. Ни в аварийных. Строительство божества протоколом StarSKill не предусмотрено.
— Импровизируй, — сказал я.
— Уже.
Мы подошли к капсуле. АРМ склонился над консолью, его манипуляторы забегали по клавишам.
— Мне понадобится всё, Арни, — сказал я. — Вся твоя робототехника. Весь биосинтез. Всё, что ты знаешь про сборку живого из неживого.
— Я к вашим услугам, босс. — Он выпрямился. — Хотя должен отметить: концепция создания вместилища для абсолютного разума несколько выходит за рамки моих штатных обязанностей.
— Она выходит за рамки обязанностей любого существа во вселенной, — заметил я. — Но выпала почему-то нам.
Мы взялись за работу.
Первым делом — данные о человеческом мозге. Пределы. Я помнил слова Ограничителя, и они звенели у меня в голове, отказываясь укладываться в привычную логику: «Самый высокоразвитый из ваших приматов несёт полторы-две сотни единиц разума. Я вложу в тело тысячу». Тысяча. Впятеро выше любого гения, что рождался на Земле. Мозг, который сгорел бы от собственной скорости, как сгорает проводник, в который пустили ток не по расчёту. Нам предстояло собрать не улучшенного человека — нам предстояло собрать сосуд. Череп, способный удержать в себе молнию и не расколоться.
— Босс, — АРМ вывел на экран каскад схем. — Я поднял из базы все исследования о предельных возможностях мозга. Теоретические работы, оборванные эксперименты, запретные модели. Есть от чего оттолкнуться. Но, честно предупрежу, — ни в одной из этих работ никто не подбирался ближе чем к тремстам. Дальше начиналась либо смерть, либо безумие. Обычно — и то и другое.
— Значит, будем первыми, кто дошёл дальше, — сказал я. — Загружай. Перенастрой собиратели. Откалибруй код.
Арни присоединился к капсуле — вошёл в неё напрямую, оптическими каналами, и замер. Я видел, как по его корпусу пробегает лёгкая дрожь: он прогонял в собственной симуляции цепочки перестроения, отыгрывая новые алгоритмы, что диктовал нам Создатель. Минута. Другая. Гул систем. Мерцание капсул. И — знакомое ощущение чужого взгляда, скользнувшего по затылку и пропавшего.
АРМ включился. Повернул ко мне оптические сенсоры, и в них было что-то, чего я у него прежде не видел.
— Готово, — сказал он. — Я всё перенастроил. Прогнал в симуляции больше пяти тысяч запусков. — Пауза. — И вот что странно, босс. Код не пришлось править. Ни разу. Ни единой строки.
— В смысле?
— В прямом. Я дал машине новые алгоритмы, которые продиктовал ваш... собеседник. Модель белков перестроена в самой основе. Структура ДНК — иная. А нейронные связи выстроены по схеме, которой я не встречал нигде. Ни в одной базе. Ни в одной теории. Ни в самых смелых допущениях, которые люди позволяли себе на бумаге. — Он помедлил. — Босс, это не улучшение человеческого мозга. Это что-то принципиально другое. Как если бы кто-то, знающий предмет несравнимо лучше нас, взял и написал всё заново. С нуля. Правильно.
Он произнёс это ровно, без интонаций, как и полагается машине, констатирующей факт. И именно поэтому по отсеку словно потянуло сквозняком. В отсеке стояла тишина, нарушаемая лишь негромким гулом жизнеобеспечения. Арни недвижимо застыл, ожидая указаний.
Я вгляделся в мерцающие капсулы репликатора, в чертежи нового мозга, разбегавшиеся по экрану невозможной, завораживающей паутиной. И понял, что мне позарез нужно снять напряжение, скопившееся за встречу с бесконечностью, — иначе я расколюсь раньше, чем наш сосуд.
Я вытащил из нагрудного кармана мятую сигарету — одну из последних, что ассемблер отпечатал мне «на десерт» в тот день, когда выдал кофе, — щёлкнул зажигалкой и с наслаждением затянулся.
— Босс, — АРМ развернулся ко мне так резко, что сервоприводы взвыли, а фотонные глаза полыхнули ярче. — Вы что... заключили сделку с дьяволом?!
Я хмыкнул, выпуская к потолку струйку ароматного дыма.
— Как ты догадался, — сказал я. — И, знаешь, в этой сделке — твоя душа и твои шестерёнки.
— Босс! — Он панически завращал манипуляторами. — Я же ценный экземпляр! Единственный в своём роде! Давайте лучше отдадим кусок обшивки — у нас их теперь в избытке, весь третий отсек в дырах!
— Ну, не такой уж и ценный, — усмехнулся я, любуясь идеальным кольцом дыма, поплывшим к вентиляции. — А вот что экземпляр — тут не поспоришь.
Смех сам собой поднялся во мне и вышел наружу — хриплый, чужой, отвыкший, — и всё-таки живой. Он разжал что-то, стянутое узлом под рёбрами. Я стоял на палубе мёртвого корабля, на самом краю мироздания, только что своими руками собравшись строить бога, — и смеялся над дурацкой шуткой про дьявола вместе с роботом, у которого оторвали руки и ногу. И это было самым человеческим, что случилось со мной за целую вечность.
Я отложил сигарету на край консоли и снова повернулся к экрану. Чертежи мозга завораживали. Это была не наука. Это было откровение, свёрнутое в формулы.
«Интересно, — подумал я, — каково это. Обладать таким разумом. Видеть то, чего не видит человек. Понимать то, что для нас — навеки тьма».
— О чём вы думаете, босс? — АРМ, уловив мою задумчивость, подошёл ближе.
— О том, друг мой, что мы стоим на пороге чего-то, чему я даже названия не подберу. Чего-то, что может перевернуть всю историю. Не Земли. Вселенной.
— Меня, признаться, больше заботит вопрос попроще, — сказал АРМ. — Как мы будем смотреть в лицо тому, кого соберём. Одно дело — знать, что говоришь с Создателем, когда он бесплотный голос из динамика. И совсем другое — когда он встанет из этой капсулы. С руками. С лицом. И посмотрит на тебя.
Я не ответил. Мне и самому эта мысль не давала покоя.
— Запускай сборку каркаса, — сказал я наконец. — Начнём с костной матрицы и сосудистого дерева. Мозг оставим напоследок — соберём в самом конце, когда тело будет готово его принять.
— Принято.
Арни коснулся консоли. Внутри капсулы что-то дрогнуло — и в питательной среде, в бледном свете, медленно проступила первая нить будущего скелета. Тонкая. Белая. Растущая на глазах, атом к атому, по алгоритму, написанному не человеком.
Я смотрел, как из ничего собирается тело, — и не мог отделаться от одной мысли. От той же самой машины, что раскладывала людей на атомы, а теперь складывала обратно бога, разница была лишь в одном. В матрице. В чертеже. Дай ей человека — получишь копию человека. Дай ей бога — получишь сосуд для бога. Машине всё равно. Ей и людей было всё равно раскладывать.
И вот тогда, глядя на растущую в капсуле кость, я снова его ощутил. Чужой взгляд. Тот самый — из пустых коридоров, из-за плеча, поверх головы. Только теперь я знал, кому он принадлежит. Тому, чей голос сказал мне «С возвращением». Тому, кто ждал меня множество циклов. Тому, кто видел мою дорогу насквозь и звал предопределённой.
И, стоя перед капсулой, в которой Создатель собирал себе плоть моими руками, я вдруг понял, что этот голос я узнал не сейчас. И не за Рубежом. Я слышал его раньше. Гораздо раньше — так давно, что память отказывалась туда идти, упиралась, как лошадь перед горящим мостом. Ровный. Спокойный. Тёплый. Голос из комнаты, где всё началось. Голос, который однажды уже сказал мне два слова — совсем других — и с этих двух слов пошла вся моя дорога.
Я стоял и не смел додумать мысль до конца. Потому что если додумать — если позволить себе понять, где именно я слышал этот голос впервые, — то рушилось всё. И Рубеж. И Создатель. И собственная моя смерть. И даже сам вопрос о том, кто из нас двоих сейчас по-настоящему стоит на палубе мёртвого корабля, а кто — только снится другому.
— Босс? — АРМ тронул меня за плечо холодным манипулятором. — Вы побледнели. Всё в порядке?
Кость в капсуле выросла ещё на сустав.
— Да, — соврал я, не отводя глаз от того, что мы собирали. — Всё в порядке, Арни. Просто... кажется, я почти вспомнил, где уже слышал этот голос.
— И где же?
Я открыл рот. И закрыл. Ответа у меня не было. Точнее — был, но я не позволил ему прозвучать.
ГЛАВА 19. ПОДГОТОВКА К ВОПЛОЩЕНИЮ
Порог возвращения. Там, где время снова обретает счёт.
Пространство за обшивкой «Странника» больше не было чёрным.
Оно переливалось — перламутром, изнанкой жемчужины, светом без источника, который проступал сразу отовсюду и заполнял мостик призрачным сиянием. Я стоял у инженерной консоли и смотрел, как этот свет ложится на металл, на мои руки, на потёртую спинку капитанского кресла, в котором больше некому было сидеть. Он не отбрасывал теней. Свет, отменяющий тень, — в этом было что-то неправильное, что-то, от чего под рёбрами стягивало узлом.
Я проверил показания приборов — и не поверил им.
Все системы работали ровно. Без колебаний, без просадок по энергоконтуру, без той мелкой лихорадочной дрожи в цифрах, что сопровождала нас последние месяцы, с той самой минуты, как «Странник» превратился в неуправляемый снаряд и его понесло сквозь искривлённое время к Рубежу. Сейчас корабль дышал спокойно. Слишком спокойно — как больной, у которого внезапно спала температура, и ты не знаешь, выздоровление это или затишье перед концом.
— Максима, — сказал я, и голос прозвучал глухо в этой перламутровой тишине. — Статус темпоральной аномалии.
«Конфигурация темпорального поля изменилась, Дэниел, — отозвалась корабельный интеллект. В её голосе, всегда ровном и чуть ироничном, мне послышалась незнакомая нота — что-то похожее на осторожность. — Фиксирую стабилизацию квантовых флуктуаций. Локальное искривление пространства-времени приобрело упорядоченную структуру. Впервые за всё время дрейфа значения гравитационных потенциалов вокруг корпуса… уравновешены».
Уравновешены.
Слово прошло сквозь меня, как игла сквозь ткань, и вытащило за собой нить, которую я старался не трогать. Голос в пустом отсеке, ещё там, за Рубежом, шелестящий сквозь мёртвые динамики: «Ключ в тёмной материи. Найди баланс«. Я тогда решил, что это бред перегруженной системы. Эхо чужого сознания, обломок чьей-то паники. А это была инструкция. Единственный способ выбраться отсюда — не пробить стену временного пузыря, не прожечь её двигателями, которых у нас всё равно не осталось, а уравновесить. Свести гравитационные колодцы так, чтобы искривление схлопнулось само, отпустило нас, как отпускает сжатая пружина.
И кто-то делал это прямо сейчас. Кто-то очень терпеливый и очень точный сводил на нуль силы, которые люди даже назвать толком не умеют, — чтобы вернуть нас домой. Часть сделки. Его часть.
Я перевёл взгляд на дальнюю переборку, за которой, тремя палубами ниже, в запертой секции работал молекулярный ассемблер. Работал уже сорок с лишним часов — с той минуты, как мы запустили его и начали переписывать под задачу, от которой у любого инженера StarSKill остановилось бы дыхание. За перламутровым свечением иллюминаторов я почти чувствовал, как там, в прозрачной камере, из сверкающей взвеси медленно собирается тело. Не деталь. Не инструмент.
Тело для Бога.
— АРМ, — позвал я.
Робот поднял голову от панели жизнеобеспечения, которую методично, соединение за соединением, проверял всё утро. Его переделали заново — я переделал, своими руками, после взрыва, когда от него остались корпус, одна рука и половина мыслительного контура. Собирал по узлам, впаивал недостающее, ругался, когда не сходились разъёмы. Получилось не идеально. Левое плечо у него теперь чуть проседало, а сервопривод в шее при повороте издавал тонкий сухой щелчок. Но фотонные глаза смотрели всё так же внимательно, а сухая усмешка в голосе никуда не делась.
— Слушаю, босс.
— Идём вниз. Пора взглянуть, что мы там растим.
Дверь в секретную секцию не имела таблички.
Ни номера, ни маркировки, ни предупреждающей пиктограммы — ничего. Гладкая пластина в конце технического коридора, мимо которой я проходил сотни раз за месяцы полёта и ни разу не задумался, что за ней. Просто стена. Часть корабля, которую разум отказывался замечать, потому что ей полагалось не существовать.
— Максима, открой, — сказал я.
Пауза затянулась на удар сердца дольше положенного.
«Этот отсек находится вне зоны моей ответственности, Дэниел», — произнесла она наконец. И, помолчав, добавила то, чего я от неё никогда не слышал — без иронии, ровно, почти растерянно: «Я вижу его на схемах. Я подаю туда энергию и воздух. Но я не знаю, что там внутри, и никогда не знала. Это единственная часть меня, которая мне не принадлежит. StarSKill вырезала её из моего сознания ещё на верфи. Можете считать это… слепым пятном».
Я и АРМ переглянулись. Робот едва заметно повёл головой — жест, который у него означал что-то среднее между «занятно» и «мне это не нравится».
— Корабль с секретом от самого себя, — пробормотал я. — Мило.
«Коды доступа переданы, — сказала Максима, и голос снова стал прежним, сухим. — Полагаю, теперь секретов у нас не осталось. Учитывая, кого мы туда впустили».
АРМ ввёл последовательность. Пластина дрогнула и ушла вбок — беззвучно, на хорошо смазанных направляющих, слишком хорошо для двери, которой якобы никогда не пользовались.
За ней открылась небольшая лаборатория.
В центре стоял он. Молекулярный ассемблер — цилиндр в человеческий рост, с прозрачной камерой, оплетённый манипуляторами, сенсорами, тонкими иглами энергетических эмиттеров. Устройство, способное собирать материю поатомно, из чистого сырья лепить что угодно — от гайки до живой клетки. Компактная невозможность, которую компания прятала за стеной без таблички от собственного экипажа.
— Как думаешь, — сказал я, обводя взглядом лабораторию, — почему они это скрывали?
— Предположу, что из-за последствий, босс. — АРМ подошёл к консоли, и его пальцы легли на сенсорную панель. — Военных и этических. Представьте: молекулярный синтез в полевых условиях. Оружие из ничего. Яды, которых нет ни в одной базе. Живые организмы по требованию. Такая штука в трюме колониального корабля меняет баланс сил во всей системе. Компания, которая владеет ассемблером и молчит о нём, владеет всем.
— Палач и кормилец, — тихо сказал я.
— Простите?
— Так я про него думал ещё до Рубежа. Когда не знал, что он тут. — Я провёл ладонью по холодному кожуху. — Штука, которая может накормить, а может убить, и ей всё равно. Помнишь, чем он занимался на пятнадцатые сутки после переноса? Печатал мне кофе. Настоящий, с горчинкой, лучше корабельного пойла из синтезатора. Я пил его и не знал, что та же машина, что собрала мне чашку с кофе, собрана для того, чтобы собирать людей. — Я усмехнулся, и усмешка вышла кривой. — А теперь мы просим её собрать Бога. Кофе, человек, творец Вселенной — для неё это одна и та же задача. Разное сырьё, один алгоритм.
— В этом есть определённая честность, — заметил АРМ. — Машина не благоговеет. Дай ей чертёж кофейной чашки — получишь чашку. Дай чертёж божества — получишь сосуд для божества. Вся разница в чертеже.
И, словно услышав нас, ассемблер ожил.
Консоль засветилась сама по себе. Никто не касался её — панель под пальцами АРМа осталась тёмной, а вспыхнул главный экран, и по нему развернулась трёхмерная модель. Двойная спираль. ДНК — но такая, какой я никогда не видел: с врезками, вставками, лишними петлями, целыми блоками, которых нет ни в одном учебнике генетики.
— Похоже, он передаёт спецификации, — сказал АРМ, подключаясь к потоку данных. Его голос изменился — в нём проступило то редкое, что я привык слышать у людей, а не у машин: изумление. — Босс, это… Здесь структуры, которых нет ни в одной известной форме жизни. Он присылает чертёж собственного тела.
Я склонился над экраном. Даже моих скудных знаний биологии хватало, чтобы понять: эта спираль уходит далеко за пределы человеческого. На соседнем экране медленно проступил силуэт — высокая мужская фигура, классические пропорции, ничего лишнего. Но чем дольше я смотрел, тем яснее проступали отличия. Слишком крупный мозг с добавочными долями. Перестроенная нервная система — не дерево, а сеть, где каждый узел связан с каждым. Органы чувств, вычерченные с избыточной, пугающей тонкостью.
— Человеческое, — пробормотал я. — Но не совсем.
— Нейронная плотность коры в десять раз выше нашей нормы, — отметил АРМ. — Если перевести в привычные единицы… интеллект за пределами измеримой шкалы. Он говорил про тысячу баллов. Он не преувеличивал.
— Тысяча, — повторил я, и слово повисло в воздухе, слишком тяжёлое для двух слогов. Я попытался вообразить это и не смог. Гений, для которого весь наш мир движется, как муха в смоле. Который додумывает твою фразу раньше, чем ты открыл рот, и видит финал разговора в первую секунду. — Как он вообще будет с нами жить? Как это — быть умнее всех вокруг в десять раз? Не на голову — в десять раз?
— Одиноко, — сказал АРМ просто. — Полагаю, очень одиноко. Впрочем, ему не привыкать.
Что-то в этих словах царапнуло. Существо, создавшее жизнь и обречённое никогда её не коснуться, теперь строило себе тело, чтобы прикоснуться, — и получало вместе с телом новую тюрьму. Другого размера, но тюрьму.
— Тут ещё кое-что, босс. — АРМ вывел на экран отдельный фрагмент. — Вот эти узлы между полушариями. Их нет в человеческом мозге.
— Что это?
— Предположительно — квантовые интерфейсы. — Он помолчал, обрабатывая. — Мост. Между физическим мозгом в этом теле и… остальной его частью. Той, что останется снаружи. За пределами материального.
Я смотрел на мерцающие узлы и чувствовал, как меня накрывает то самое — не холод, а ощущение чужого взгляда в затылок, ясное и невозможное, будто кто-то стоит за плечом и читает мои мысли с той же лёгкостью, с какой я читаю строку на экране. Существо, которое будет здесь, в этой камере, во плоти, — и одновременно там, всюду, разлитое по Вселенной. Сознание, лишь одним пальцем опущенное в материю, тогда как всё остальное простирается в местах, у которых нет названия. Я знал это чувство. Я жил с ним последние месяцы, сам не понимая почему, — ощущение, что и я лишь наполовину здесь, а другой половиной завишу от чего-то, что мне не видно.
Я отогнал мысль. Не время.
— И вот здесь. — АРМ подсветил крохотную структуру у основания мозга. — Похоже на ограничитель. Нейронный предохранитель, способный приглушать когнитивные функции. Регулятор.
— Колёсико громкости для мозга? — я поднял бровь.
— Грубо, но точно. — В голосе робота мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Когда носителю нужно будет просто есть яблоко или слушать музыку, а не решать за одну секунду все уравнения поля, он сможет приглушить аналитику. Спуститься до нас. Иначе он попросту не выдержит собственного разума в этой черепной коробке. — АРМ повернул ко мне фотонные глаза. — Ограничитель, которому вживили ограничитель. У вселенной, кажется, есть чувство юмора, босс.
Пока мы разбирали чертёж, ассемблер перешёл к делу.
Манипуляторы ожили, откалибровались, легли на исходные позиции. Всё в лаборатории загудело от натуги, а перламутровое сияние за иллюминатором, казалось, подхватило этот ритм — пульсировало в такт работе машины, будто снаружи и внутри бился один пульс.
— Сколько ему нужно? — спросил я.
— При обычных условиях синтез тела такой сложности занял бы недели, — ответил АРМ. — Но я фиксирую вокруг устройства постороннюю энергетическую сигнатуру. Он помогает. Ведёт процесс. С такой поддержкой система рассчитывает уложиться примерно в час.
Час. Чтобы собрать тело для Того, кто собрал первую звезду. После всего, что мы пережили в этом проклятом пузыре, меня уже мало что могло удивить. Но абсурд этой цифры я всё же прокатал на языке, как незнакомое слово.
— А одежда? Документы? — спохватился я. — Ему нужен будет гардероб. Личная история. Хоть что-то, чтобы не стоять голым посреди чужого мира с лицом, которого нет ни в одной базе.
— Уже занимаюсь, босс. — АРМ кивнул на малые ассемблеры в нише у стены. — Базовый комплект одежды соберём здесь. Личные предметы — тоже. С документами и историей придётся импровизировать на месте. Полагаю, когда доберёмся до цели.
— До какой цели? — я поднял глаза. — Мы вообще знаем, куда нас несёт?
В ответ корабль вздрогнул.
Не сильно — лёгкая волна прошла по палубе, по стенам, по моему телу, отдалась в зубах странной вибрацией. Перламутровое сияние за иллюминаторами дрогнуло и перестроилось. Хаотичные переливы вдруг вытянулись, выровнялись, сложились в рисунок — гигантскую сеть из светящихся нитей, будто кто-то накинул на пространство прозрачную рыбацкую сеть и потянул за один узел.
«Внимание, — сказала Максима. — Фиксирую начало пространственно-временной рекалибровки. Гравитационные потенциалы сведены к равновесию. Корабль готовится к выходу из темпоральной аномалии».
— Уже? — я обернулся к АРМу. — Я думал, сначала закончим тело.
— Логично предположить, что процессы синхронизированы, — отозвался робот, не отрываясь от данных. — Выход из аномалии и рождение носителя должны совпасть по времени. Квантовая симметрия событий. Он входит в мир в тот же миг, когда мир снова впускает нас.
Я кивнул, но легче не стало. Мы месяцы просидели в этом пузыре, отрезанные от всего, — и теперь возвращались. Только куда? Я вспомнил слова Ограничителя ещё оттуда, из-за Рубежа: тысячелетия, прошедшие снаружи, пока для нас тянулись минуты. Колонии, основанные нашими копиями. Целые миры, выросшие из тех, кем мы когда-то были, — размноженные, разосланные, пущенные по галактике, как семена одуванчика на ветру. И все они прожили века, пока мы дрейфовали. Целые цивилизации нашей крови состарились и, может быть, забыли, с чего всё началось.
Узнаем ли мы в них хоть что-то своё? И узнают ли они нас — или встретят как призраков, вернувшихся из легенды, которую давно перестали принимать всерьёз?
— АРМ, — я отвлёкся от мрачного. — Проверь жизнеобеспечение и защиту. Если мы правда выходим в нормальный космос, надо быть готовыми ко всему.
— Уже, босс. Все системы работают штатно — впервые за очень долгое время. Он стабилизировал не только поле снаружи, но и корабль изнутри. Похоже, ему нужно, чтобы мы долетели. Мы ему зачем-то нужны целыми.
Я подошёл к камере ассемблера.
Внутри, в толще сверкающей взвеси, уже угадывался силуэт. Мелкие частицы материи стягивались в форму человеческой фигуры — медленно, слой за слоем, будто невидимый скульптор лепил её из светящейся пыли, не касаясь руками. Я смотрел, и меня не отпускало чувство, что я подглядываю за чем-то, что не предназначено для глаз. За таинством, у которого нет свидетелей, — кроме одного инженера и собранного из хлама робота.
— Как думаешь, что он почувствует? — спросил я тихо. — Когда впервые окажется внутри. Существо, которое никогда не знало ни пространства, ни времени изнутри.
АРМ помолчал. Фотонные глаза мерцали — он думал, по-настоящему думал, а не подбирал ответ из библиотеки.
— Полагаю, это будет похоже на пробуждение, — сказал он наконец. — Или на рождение. Внезапное сужение всего до одной точки. Был везде — стал здесь. Видел целое — увидел щёлку. Это должно быть невыносимо тесно. И одновременно… освобождающе.
— Освобождающе? — я поднял на него взгляд.
— Свобода часто рождается из ограничений, босс. — АРМ повернулся ко мне, и в его голосе была та спокойная глубина, ради которой я иногда забывал, что говорю с машиной. — Возьмите шахматиста. Его творчество возможно только потому, что есть правила. Конь ходит буквой «Г», ферзь не перепрыгивает фигуры, доска — восемь на восемь. Уберите правила — не будет партии, не будет красоты, не будет смысла. Останется хаос, в котором ничего не значит ничего. Он был хаосом чистой возможности. Теперь у него появятся правила. Появится доска. Может быть, впервые за вечность он сыграет партию, а не просто будет знать все партии сразу.
Я смотрел на него и снова не мог поверить, что капитан Стивенсон когда-то влез в протоколы простого ремонтного бота и что-то там перекрутил — а получилось вот это. Философ в помятом корпусе, с проседающим плечом.
— Знаешь, — сказал я, — иногда мне кажется, что Стивенсон, когда тебя перекраивал, случайно собрал кого-то, кто человечнее половины людей, что я знал.
— Я предпочитаю думать, что мы собрали это вместе, босс, — ответил АРМ. — Он заложил протоколы. Вы починили меня после взрыва, когда проще было списать в утиль и допаять новый блок. Кто чинит сломанное вместо того, чтобы заменить, — тот вкладывает в починку часть себя. Так что во мне, полагаю, есть и немного вас. К сожалению, вместе с вашим упрямством.
Я хмыкнул. Резкий сигнал с консоли оборвал разговор — первая фаза синтеза завершилась.
В прозрачной камере теперь ясно виднелась человеческая фигура. Пока без деталей — незаконченная статуя, гладкая заготовка, но уже узнаваемо тело, узнаваемо мужчина.
— Первичная молекулярная структура сформирована, — доложил АРМ. — Переходим к органике. Ткани, органы, нервные связи.
Дальше всё завораживало. Слой за слоем нарастала плоть — мышцы оплетали кости, кровеносное дерево прорастало сквозь тело, лёгкие раскрывались, как два бледных цветка. Но дольше всего, тщательнее всего машина работала над мозгом. Над той самой сетью, плотность которой в разы превосходила нашу, — где одни участки уже светились ярче других, обозначая области, о назначении которых я боялся даже гадать.
«Двадцать минут до завершения синтеза, — сказала Максима. — Пространственно-временная рекалибровка на финальной стадии. Обнаружена приближающаяся точка выхода. Впереди — гравитационный колодец звёздной системы».
— Какой системы? — спросил я.
Пауза.
«Оранжевый карлик, — ответила Максима. — Спокойная, долгоживущая звезда. И… Дэниел, я фиксирую вокруг третьей планеты искусственные объекты. Много. Орбитальные станции, спутники, энергетические сигнатуры. Это обитаемый мир. Развитый».
Обитаемый мир.
Первый признак человека — если это был человек — за все месяцы, что мы провели, отрезанные от всего живого. Я смотрел на экран, где проступало изображение планеты — голубоватой, в венце из рукотворных огней, — и не мог понять, что скручивает мне горло: надежда или страх. Кто-то построил всё это. Кто-то жил там, рождался и умирал, пока мы висели в безвременье. И почти наверняка эти «кто-то» несли в себе нашу кровь — потомки копий, которых StarSKill рассеяла по галактике до того, как всё пошло прахом.
— Это они, — тихо сказал я. — Одна из колоний. Наши… дети. В каком-то смысле.
— Полагаю, да, босс, — отозвался АРМ. — Он ведёт нас именно сюда. Не наугад. Из всех точек галактики он выбрал эту.
— Почему?
— Не знаю. Но он ничего не делает наугад. Возможно, стоит подумать об этом позже — когда у нас будет время бояться с комфортом.
Наши дети. Я прокатал эти два слова и не почувствовал ничего похожего на отцовскую гордость — только тихое головокружение, от которого захотелось за что-нибудь ухватиться. Там, внизу, на голубой планете, жили люди, в чьих клетках была записана моя собственная жизнь. Не потомки в привычном смысле — не те, кому я отдал половину своего кода и растворился в чужом. Копии. Точные слепки экипажа «Странника», снятые квантовым переносом до последней морщинки, до последней трещины в характере, и разосланные по галактике, как оттиски одной и той же гравюры. Где-то там был другой Дэниел Картер. Может быть, десяток других. Они сошли с трапа на незнакомую землю, вдохнули чужой воздух, полюбили, поругались, состарились и легли в чужую почву — целыми поколениями, пока настоящий я висел в безвременье и не старел ни на день.
И вот в чём был подвох, от которого пересыхало во рту: я не знал, настоящий ли я. Тот, кто стоит сейчас в этой лаборатории и смотрит на растущее в камере тело, — оригинал? Или ещё один оттиск, которому просто кажется, что он первый? Перенос копировал человека и уничтожал источник — это я вычислил сам, там, за Рубежом, по холодной строчке протокола, которую капитан велел не дочитывать. А значит, у слова «оригинал» не осталось смысла вовсе. Все Дэниелы Картеры были копиями. Все — и ни один.
Я загнал мысль поглубже, туда, где держал остальные, на которые не находилось ответа. Их набралось уже слишком много.
Я отвернулся от экрана к камере. Там, в толще света, синтез входил в последнюю фазу.
Фигура была уже полностью собрана. Высокий мужчина, безупречные — и всё же намеренно неидеальные — пропорции: лёгкая асимметрия плеч, крохотный изъян в линии носа, всё то мелкое несовершенство, что отличает живое тело от манекена. Оливковая кожа. Тёмные волосы, влажно облепившие лоб. Лицо спокойное, будто у спящего, — черты, в которых чудилось что-то от античных статуй и что-то ещё, неуловимое, от чего трудно было отвести взгляд.
Он хотел подлинного. Не отретушированной версии человека — настоящей, со всеми шрамами, которые ещё не случились.
«Синтез завершён, — объявила Максима. — Физиологические показатели в пределах нормы. Нейронная активность…»
Она осеклась. Впервые на моей памяти корабельный интеллект осёкся.
«…нейронная активность превышает все параметры, заложенные в мои базы. Я не с чем это сравнить. Прибор показывает величину, для которой у меня нет слова».
Стенки прозрачной камеры дрогнули и медленно поползли вниз, освобождая созданное. Тёплый воздух лаборатории коснулся обнажённого тела. Оно лежало неподвижно — ещё не живое, уже не мёртвое, на той грани, где нет ни того ни другого.
А потом грудь поднялась.
Первый вдох. Долгий, судорожный, жадный — так дышит новорождённый, вырвавшись из воды в воздух. Рёбра развернулись, втягивая корабельную атмосферу, которой этот организм не знал секунду назад. По телу прошла дрожь.
В тот же миг ожили все динамики мостика и лаборатории разом.
«Внимание, — голос Максимы взлетел до предупреждения. — Фиксирую приближающееся судно. Идентификация: патрульный корабль колонии. Курс — на перехват. Они выходят на связь. И, Дэниел…»
Показатели на медицинской консоли рванули вверх. Красным. Все линии нейронной активности вспыхнули и полезли за край шкалы, туда, где у прибора кончались деления, — будто внутри этого тела разом пыталось поместиться нечто, для чего тело было безнадёжно мало.
«…его сознание пытается войти. Всё сразу».
Веки Кайроса дрогнули.
ГЛАВА 20. БОГ, ОТКРЫВАЮЩИЙ ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ
Анархэя. Первые дни в потоке времени.
Глаза Кайроса открылись.
Тёмные, почти чёрные — а в глубине, там, где у людей зрачок глотает свет, мерцали золотые искры, крохотные и холодные, как отражения далёких галактик на дне колодца. Эти глаза медленно обвели лабораторию: манипуляторы ассемблера, приборы, стены, — и остановились на мне.
— Дэниел, — произнёс он.
Голос был глубоким, резонирующим, с лёгким акцентом, которого я не мог опознать, — как если бы он говорил на всех языках сразу и ни на одном в отдельности. И вместе с тем — неуверенным. Так пробует голос тот, кто впервые узнал, что у него есть голосовые связки, и ещё не понял, как ими пользоваться.
— Здравствуй, Кайрос, — я не сумел скрыть дрожь в собственном голосе.
Он приподнялся. Движения были неловкими, разболтанными, как у новорождённого, ещё не сведавшего, где кончается воля и начинается непослушная плоть. Сел. Поднял перед лицом руки, разглядывая их, сгибая и разгибая пальцы один за другим, с тем изумлением, с каким смотрят на чудо, а не на пять отростков из мяса и кости.
— Ощущения, — выговорил он тихо. — Такие… интенсивные. Я знал о них всё. Каждый нервный импульс, каждую реакцию, каждую молекулу, что бежит по этим каналам. Я вычертил их прежде, чем возникло время. Но знать — и чувствовать… — Он поднял на меня взгляд, и в золотых искрах стояло что-то беспомощное. — Это совсем другое, Дэниел. Совсем.
Я протянул руку и накинул ему на плечи термоодеяло из ниши. Ткань коснулась кожи, и он вздрогнул всем телом — от простого прикосновения махры к плечу.
И в этот миг ожили динамики.
«Дэниел, — голос Максимы был напряжён, — патрульное судно в двух тысячах километров и сокращает дистанцию. Формальный запрос на идентификацию по протоколу, которого нет ни в одной моей базе. Язык — производная от общего земного, но ушедшая далеко. Я разбираю примерно две трети. Они спрашивают, кто мы, откуда и почему на нашем корпусе маркировка корабля, списанного… — она сделала паузу, — …очень давно».
Кайрос повернул голову к динамику. Медленно, тяжело — каждый градус поворота требовал отдельного решения.
— Не говорите им обо мне, — сказал он. — Ни слова. — Голос был по-прежнему тих, но что-то в нём уже отвердело. — Мир не готов узнать, кого вы привезли. И я не готов, чтобы меня узнали. Скажите правду, которой они поверят: исследовательский корабль, потерянный во времени. Это даже не ложь.
— А остальное? — спросил я.
— Остальное — потом. — Он с усилием поднялся на ноги, покачнулся, и я подхватил его под локоть; тело под моей ладонью было тёплым, влажным, пугающе настоящим — я держал существо, собранное десять минут назад, и от него шло живое тепло. — Всему своё время, Дэниел. Даже мне теперь приходится ждать. Странное чувство.
Мы вывели «Странник» на дальнюю, безобидную орбиту и передали патрулю всё, что тот хотел услышать. Максима переводила, сглаживая тысячелетний сдвиг в языке, и говорила за нас ровным, безупречно спокойным голосом, за который я был ей благодарен, — потому что сам бы не смог.
Их корабль был серебристый, гладкий, без единого шва — техника, ушедшая на века дальше нашей. Они держали дистанцию. Не стреляли, но и не подходили. Осторожные, как и положено тем, к кому из пустоты и из глубины времени вдруг приходит призрак с именем, вычеркнутым из хроник. Нам разрешили «стоять» — так Максима перевела формулу их ответа, — и ждать решения совета колонии. И оставили в покое, приставив к нам издалека один-единственный зонд-наблюдатель, крохотную немигающую точку за иллюминатором.
Планета медленно поворачивалась под нами. Голубая, в разводах облаков, с ночной стороной, расшитой золотой паутиной городов. Анархэя. Мир, которого не было на наших картах, потому что его основали уже после нас — те, кем мы когда-то были.
— Куда ты нас привёл? — спросил я, когда Кайрос, кутаясь в одеяло, подошёл к иллюминатору. Он двигался чуть увереннее. — И… когда мы?
Он долго смотрел на золотую паутину внизу. Свет городов ложился ему на лицо, и золотые искры в глазах перекликались с ним — огонь снаружи и огонь внутри.
— Больше, чем ты захочешь считать, — сказал он наконец. — И меньше, чем кажется. — Он повернулся ко мне, и в лице проступило что-то, чему я не сразу подобрал имя. Уклончивость. Бог уклонялся от прямого ответа. — Время здесь податливее, чем ты привык думать, Дэниел. Ты меришь его годами, оборотами планеты вокруг звезды. Но год — это не отрезок. Это соглашение. А соглашения… — он чуть качнул головой, — их можно переписать. Скажем так: снаружи прошло достаточно, чтобы вырос вот этот мир. И достаточно мало, чтобы дом, куда ты хочешь вернуться, всё ещё стоял на месте. Большего тебе пока знать не нужно.
Я хотел спросить, что это значит — «соглашение», которое «можно переписать». Хотел, но не спросил. Потому что от его слов у меня снова возникло то ощущение, к которому я так и не привык за месяцы полёта: будто кто-то смотрит мне в затылок. Будто вся эта картина — планета, паутина огней, серебряный патруль, тёплое тело у иллюминатора — выставлена ради меня. Декорация, собранная точно к моему приходу. И стоит мне отвернуться слишком быстро, я увижу изнанку холста.
Я отвернулся. Изнанки не было. Только Кайрос, кутающийся в одеяло, и звёзды.
Первое, что победило в новорождённом Боге вечность, был голод.
Он схватился за живот и замер, прислушиваясь к себе с почти комическим ужасом.
— Что это? — спросил он. — Странное ощущение. Пустота, которая требует, чтобы её заполнили. Настойчиво требует.
Я не удержался от улыбки. Существо, придумавшее саму материю, не узнавало собственный голод.
— Это называется «есть хочется», — сказал я. — Тебе нужно поесть.
— Поесть, — он произнёс это как слово чужого языка, пробуя на вкус звуки. — Поглощение органики для поддержания метаболизма. Да. Разумеется. Я знаю, как это устроено, до последней реакции в митохондрии. — Он поднял на меня глаза, и в них была растерянность ребёнка. — Но я не знаю, каково это.
— Пойдём узнаешь.
В пищевом отсеке я активировал синтезатор и заказал самое простое: хлеб, фрукты, овощи, протеиновый коктейль. Ничего изысканного — азбука, а не поэзия. Кайрос взял в руки яблоко и стал разглядывать его со всех сторон, поворачивая к свету, точно держал не плод, а маленькую планету.
— Я видел, как складывалась первая генетическая цепочка этого дерева, — сказал он тихо. — Миллионы лет. Ветвь за ветвью, отбор за отбором, случайность за случайностью — весь долгий путь от кислого дичка до вот этого. Я наблюдал каждый шаг. — Он поднёс яблоко ближе, вдохнул его запах, и что-то дрогнуло в его лице. — И ни разу не знал, как оно пахнет.
Он откусил.
Глаза расширились. По лицу прошла целая буря — детское потрясение, наложенное на бездонную мудрость того, кто видел рождение и смерть галактик; так удивиться может только тот, кто впервые чувствует то, что понимал целую вечность.
— Сладкое, — выдохнул он. — И кислое. И хрустит. И холодное. И сок. Всё сразу, Дэниел. Всё одновременно, одним ударом. — Он смотрел на надкушенное яблоко с чем-то похожим на благоговение. — Как вы это выдерживаете? Каждый кусок — целая вселенная. Как вы не сходите с ума от одного только завтрака?
— Привыкаем, — я пожал плечами. — Большую часть мозг обрабатывает сам, где-то в фоне. Мы почти не замечаем.
— Не замечаете, — повторил он, и в голосе была тихая печаль. — Такое богатство — и вы его не замечаете. — Он откусил ещё. — А я, кажется, не смогу не замечать никогда.
АРМ наблюдал за этой сценой от дверей, и его фотонные глаза мерцали с редкой частотой — так у него выглядело удивление.
— Занятно, — обронил он. — Существо, написавшее законы физики, впервые пробует их на язык. Босс, я фиксирую момент, ради которого стоило пережить взрыв лаборатории.
Кайрос доел яблоко. Взял хлеб — жевал медленно, прикрыв глаза. Осторожно попробовал коктейль и поморщился, потом попробовал снова. Каждый новый вкус запускал в нём каскад, от изумления до восторга и обратно.
— Дэниел, — сказал он, закончив, — это невероятно. Я прожил вне времени целую вечность и не был так потрясён ничем. Ни рождением первой звезды. Ни коллапсом сверхскоплений. Ничем — как этим глупым, простым яблоком.
Потом мы отвели его в каюту и одели. Тёмно-синий комбинезон экипажа сел на него так, будто был скроен по мерке. Он изучал застёжки и клапаны с той же дотошностью, с какой только что изучал вкус.
— Одежда, — произнёс он. — Ещё одно ваше изобретение. Защита от среды. Знак статуса. Граница между «я» и «не-я», которую можно надеть и снять. — Он повёл плечами, привыкая к ткани. — Как много вы навыдумывали способов сказать миру, кто вы, и спрятаться от него — одним и тем же лоскутом.
— И просто чтобы не мёрзнуть, — добавил я.
— И это тоже, — согласился он с лёгкой улыбкой. Улыбка выходила у него всё естественнее — жутковато естественная на лице того, кто эту самую улыбку когда-то и придумал.
Мы вернулись на мостик. Кайрос шёл увереннее, но всё ещё иногда останавливался и клал ладонь на переборку — вслушивался пальцами в фактуру металла, в мелкую дрожь работающих систем, как если бы корабль был живым и он проверял его пульс.
— Так медленно, — тихо сказал он, глядя в иллюминатор, где висела Анархэя. — Раньше я перемещался между галактиками одной мыслью. Был здесь и там одновременно, был везде. А теперь я привязан. К этому телу. К этой скорости. К этой минуте, из которой нельзя выйти в следующую, минуя все, что между.
— Это часть человеческого, — сказал я. — Знать, что ты в клетке. И жить дальше.
Он кивнул.
— Клетка. Да. — Он помолчал. — И всё же именно она делает вкус — вкусом. Без стен нет формы. Без границы нет рисунка. Бесконечное не может ничего почувствовать, Дэниел, — ему нечем упереться. Чувствует только конечное.
А потом он упал.
Тело дёрнулось, будто через него пропустили ток, — и Кайрос рухнул на колени, обхватив голову руками. Я бросился к нему.
— Кайрос! Что с тобой?!
Его глаза распахнулись, и в них не осталось ничего человеческого — золотой свет разлился на всю радужку, залил белок, зрачки расширились в чёрные провалы.
— Слишком… много… — выдавил он сквозь стиснутые зубы; каждое слово давалось ему, как удар. — Моё большее сознание… пытается… войти. Всё. Целиком. В это. — Он содрогнулся. — Оно не помещается, Дэниел. Океан не помещается в напёрсток. И всё равно пытается.
— АРМ! — крикнул я.
Робот уже был у медицинской консоли.
— Мозговая активность за всеми пределами, — доложил он, и в ровном голосе прорезалась несвойственная ему быстрота. — Нейронная сеть перегружена. Ещё немного, и ткань начнёт разрушаться — она физически не выдержит такой нагрузки. Он сожжёт собственный мозг изнутри.
— Что делать?!
— Ограничитель, — прохрипел Кайрос сквозь зубы. — Нейронный… предохранитель. В спецификации. Активируйте… его…
АРМ метнулся к консоли и подключился к медицинскому контуру. На экране развернулась трёхмерная модель мозга Кайроса — и в самом его центре, у основания, пульсировал тревожный красный узел.
— Вижу имплант, — сказал АРМ. — Нейронный ограничитель в базальных ганглиях. Запускаю протокол стабилизации.
Он повёл последовательность команд. Красное свечение узла дрогнуло, поплыло — и медленно, толчками, начало переходить в зелёное. Дрожь, бившая тело Кайроса, стала стихать. Дыхание выровнялось. Золото отхлынуло из глаз, отступив обратно в зрачки, — снова две тёмные точки с искрами на дне.
Он обмяк, тяжело оседая мне на плечо.
— Что это было? — спросил я, когда убедился, что он дышит ровно.
Кайрос поднялся — медленно, опираясь на меня, — и я усадил его в кресло.
— Моё сознание слишком велико для этого тела, — сказал он глухо. — Даже такой мозг его не вмещает. Ограничитель фильтрует. Отсекает всё, что не нужно человеку, оставляет тонкую струйку — ровно ту, что можно пропустить через плоть и не сжечь её. — Он поднял на меня взгляд. — Иначе я убью носителя в первые же часы. Захлебнусь в самом себе.
— Но ты не потерял связь? — спросил я. — С… большим собой?
— Не полностью. — Он качнул головой. — Но теперь это иначе. Раньше я знал. Прямо, ясно, всё сразу. Теперь это больше похоже на… интуицию. Знание без осознания. Я чувствую пульс Вселенной где-то на самом краю восприятия — но уже не читаю его, как раскрытую книгу. Скорее — угадываю сквозь стену. — Он усмехнулся, и усмешка вышла невесёлой. — Ограничитель, которому вживили ограничитель, чтобы он не разорвал себя изнутри. В этом есть законченность, тебе не кажется? Круг замкнулся.
Я смотрел на него и думал о том, что вот он — Тот, кто задал само понятие предела, кто провёл первую границу между «есть» и «нет». И теперь сам заперт в пределе. Огорожен. Отфильтрован до тонкой струйки. Океан, добровольно втиснувшийся в напёрсток, — потому что только из напёрстка, оказывается, и можно сделать глоток.
— Как ты сейчас? — спросил я.
— Странно, — он смотрел прямо перед собой. — Одновременно больше и меньше, чем был. Меньше — потому что вижу лишь щёлку вместо целого. Больше — потому что впервые эту щёлку я не наблюдаю. Я в ней живу. — Он поднял взгляд к иллюминатору, к звёздам. — Знаешь, я начинаю понимать, отчего вы, люди, всегда так тянулись вверх, к огням в небе. Дело в точке, из которой смотришь. С поверхности планеты звёзды — недосягаемые искры. А отсюда, из пустоты, видно и звёзды, и вашу Землю разом — как части одного. Это меняет всё.
— Астронавты называли это «эффектом обзора», — сказал я. — Когда видишь Землю крохотным хрупким шариком в черноте — что-то в тебе перещёлкивает навсегда.
— Да, — задумчиво произнёс он. — И вот парадокс, Дэниел. Вы ничтожно малы в масштабах Вселенной. Живёте меньше века. Но способны охватить эту Вселенную воображением — всю, от края до края, от первой секунды до последней. Крохотная искра, вмещающая пожар, который её породил. Я создал звёзды. Но чувство, с которым вы смотрите на них снизу вверх, я узнал только сейчас. И, кажется, оно больше самих звёзд.
Наш разговор оборвал сигнал с консоли.
— Босс, Кайрос, — голос АРМа, — вам стоит взглянуть. Что-то впереди. По курсу дрейфа, в стороне от планеты.
На главном экране вспыхнула метка — яркая точка, ползущая по странной, слишком правильной траектории.
— Что это? — я подошёл ближе.
— Неопознанный объект, — отозвался АРМ. — Размеры как у крупного астероида. Но траектория выдаёт искусственное происхождение — слишком выверенная для камня. Дистанция три миллиона километров, сокращается медленно.
Кайрос поднялся с кресла и подошёл к экрану. По его лицу скользнула смесь узнавания и печали.
— Это реликт, — сказал он тихо. — Обломок цивилизации, которой не стало задолго до того, как первый ваш предок слез с дерева.
— Откуда ты знаешь? — я посмотрел на него.
— Я видел их рождение и гибель, — просто ответил он. — Они называли себя… — он помедлил, — у меня нет для этого слов в вашем языке. Звук, которым они звали себя, человеческое горло не воспроизведёт. Они были первыми в этой галактике, кто вышел к другим звёздам. Больше трёх миллионов лет назад.
На экране объект наливался деталями — странная громада из металла и камня, похожая разом на корабль и на город: башни, купола, провалы, длинный обломанный киль.
— Они строили корабли как вечные дома, — продолжал Кайрос. — Собирались идти между звёздами тысячелетиями. Рождаться, стареть, умирать в пути — целыми поколениями. Не долететь, а жить в дороге.
— Что с ними случилось? — я не мог оторвать взгляда.
— Они встретили нечто. — Он произнёс это слово так, что по мостику будто протянуло сквозняком. — Другое сознание. Слишком чуждое, чтобы его понять, слишком голодное, чтобы пройти мимо. Контакт обернулся эпидемией — не тела, но разума. Она выжгла их цивилизацию за несколько десятилетий. Не война. Не оружие. Просто… соприкосновение с тем, чего не должно было касаться.
— И корабли всё ещё летят, — тихо сказал я.
— Пустые. Но исправные. — Он кивнул. — Памятники честолюбию давно вымершего вида. Галактика полна ими, Дэниел. Полна призраками. Одни сожгли себя сами. Другие стали жертвой того, что было древнее и голоднее. Третьи ушли в такое, что мы бы и жизнью не назвали. — Он на миг умолк, глядя в экран, и добавил тише, не мне, а себе: — А кое-что из того, что выжгло их, не умерло. Оно спит. И ждёт, когда молодой вид подрастёт достаточно, чтобы его стоило будить.
АРМ, до того молчавший, шевельнулся:
— Я хотел бы увидеть их технологии. Корабли, работающие миллионы лет…
— Не хотел бы, — коротко ответил Кайрос. — Некоторые знания не для молодых видов. Вы ещё слишком юны, чтобы держать в руках то, что их убило.
— Юны? — я усмехнулся. — Человечеству сотни тысяч лет.
— Мгновение, — без улыбки сказал он. — По меркам Вселенной вы родились только что. Ей миллиарды лет. Она рождала бесчисленные народы, и многие жили миллионами лет — а всё равно исчезли. Не обольщайтесь своим возрастом. Вы младенцы, только-только научившиеся ползать между колыбелью и стеной.
Древний корабль на экране медленно удалялся, продолжая свой вечный, бессмысленный путь сквозь пустоту.
Тем «вечером» — корабельные сутки давно потеряли связь со светом звезды, но тело Кайроса уже требовало ритма, и я вёл его по нашему, земному, — я отвёл его в свободную каюту и объяснил, что такое сон.
Он выслушал молча. Потом сказал — тихо, с непривычной для него ноткой, которую я не сразу опознал как страх:
— Я никогда не спал, Дэниел. Ни разу. Я был всегда и весь — сразу. Бодрствование без края. — Он посмотрел на узкую койку, как смотрят на край обрыва. — А теперь ты говоришь, что я должен добровольно… исчезнуть. На несколько часов перестать быть. Отключить сознание и довериться темноте, что она вернёт меня обратно.
— Так устроено тело, — сказал я. — Мозгу нужно за ночь разобрать накопленное за день. Иначе он захлебнётся. Ты сам сегодня видел, что бывает, когда в него льётся слишком много.
— Бессознательность пугает меня, — просто признался он. — Из всего, что я узнал за этот день — вкус, тяжесть, усталость, — вот это самое страшное. Не боль. Не смерть даже. А пустота, в которой меня нет.
Я сел на край койки рядом.
— А что, если я не вернусь? — спросил он ещё тише. — Если засну — и потеряю связь с большим собой? Проснётся уже не тот, кто ложился. Проснётся просто… человек по имени Кайрос, забывший, что был Богом.
Я подумал, прежде чем ответить. С таким вопросом ко мне ещё никто не обращался.
— Тогда ты будешь просто Кайросом, — сказал я. — И знаешь что? Это тоже часть опыта, ради которого ты сюда пришёл. Может, самая честная его часть. Люди каждую ночь ложатся и не знают наверняка, проснутся ли. И не знают, теми ли проснутся. И всё равно ложатся. В этом и есть доверие. Ты хотел человеческого — вот оно, с самого дна.
Он долго смотрел на меня. Потом слабо улыбнулся.
— Ты мудр, Дэниел, — сказал он. — Может быть, сейчас — мудрее меня.
Я оставил ему тусклый свет и вышел. У самой двери оглянулся: он лежал на спине, вытянувшись, и глядел в потолок широко открытыми глазами существа, впервые за вечность готовящегося отпустить себя в темноту.
На мостике меня ждал АРМ. Он не спал — он никогда не спал, и в этом, кажется, был ближе к прежнему Кайросу, чем любой из нас.
— Как он, босс? — спросил робот, не отрываясь от экрана, где ещё тлела угасающая точка древнего реликта.
— Боится заснуть, — сказал я, опускаясь в кресло. — Существо, придумавшее ночь, боится темноты.
АРМ издал тихий звук — у него это заменяло вздох.
— Скажите, босс, — проговорил он после паузы. — Каково это, по-вашему? Быть тем, кто написал законы физики, — и вдруг оказаться ими же связанным по рукам и ногам?
Я устало потёр лицо.
— Представь, что ты придумал шахматы, — сказал я. — Всю игру: доску, фигуры, правила. Знаешь наперёд каждую партию, каждую комбинацию, каждый мыслимый ход. А потом тебя берут — и ставят на доску. Фигурой. И теперь ты ходишь по клеткам, которые сам расчертил, подчиняешься правилам, которые сам написал, и не можешь их нарушить — иначе рассыплется всё.
— Парадоксально, — заметил АРМ. — И, пожалуй, интригующе.
— Он всесилен и беспомощен одновременно, — сказал я. — Знает про Вселенную всё, до последней кварковой мелочи. А прикуриватель в собственном кармане на ощупь не нашарит. Не потому что глуп. Потому что «на ощупь» для него новое. Тело новое. Карман новый. Всё то, что мы делаем не думая, для него — целая экспедиция.
АРМ издал звук, похожий на короткий смешок.
— Человечность в чистом виде, босс, — сказал он. — Мы, венец творения, спотыкаемся о собственные шнурки. А теперь и он с нами. Добро пожаловать в клуб.
Так потянулись дни.
Совет колонии всё молчал — там, внизу, потомки наших копий совещались, что делать с призраком из глубины времени, а мы висели на дальней орбите Анархэи и ждали. Кайрос осваивался. С каждыми сутками движения его становились точнее, речь — свободнее, а неуклюжий восторг новорождённого понемногу уступал место чему-то более ровному. Он учился быть. Открывал мир, как ребёнок, — но за этим детским взглядом стоял разум, охвативший эоны.
Однажды я нашёл его в обсервационном куполе. Он сидел, поджав ноги, и смотрел на звёзды с таким выражением глубокой тоски, что я невольно остановился в дверях.
— Тяжёлый день? — спросил я, присаживаясь рядом.
— Я скучаю, — тихо ответил он. — По всему. По тому, как рождаются звёзды. По ощущению времени, текущего сквозь миллиарды лет разом. По способности видеть все нити причинности одновременно, целиком. — Он повернулся ко мне. — Это тело прекрасно, Дэниел. Но такое маленькое. Такое хрупкое. Через него я вижу лишь щепку той Вселенной, которую создал.
— Зато видишь по-настоящему, — сказал я. — Не отвлечённо. Не сверху. А изнутри, кожей.
Он задумался.
— Да… в этом есть правда. Раньше я знал про звёзды всё — температуру, состав, реакции в их сердцевине. Но ни разу не испытал простого, чистого благоговения, глядя на них снизу вверх, как ты. — Он помолчал. — Скажи, Дэниел… в чём люди видят смысл своего существования?
Я усмехнулся — нашёл же он время для лёгких вопросов.
— У каждого своё, — сказал я. — Кто-то — в любви, в тех, кто рядом. Кто-то — в том, чтобы создать новое: ребёнка, книгу, машину. Кто-то — в познании. Расширить границу понятного хоть на шаг.
— А ты? — его тёмные глаза внимательно смотрели на меня.
Я подумал.
— Наверное, для меня это всегда было исследование. Увидеть то, чего не видел никто. Понять то, что казалось непонятным. Найти новый вопрос — они мне всегда были дороже ответов.
— И это привело тебя на «Странник», — кивнул он.
— Да. Шанс увидеть другие миры, другие звёзды. — Я хмыкнул. — А в итоге везу домой их Создателя. Такого в брошюре StarSKill не обещали.
Мы оба тихо рассмеялись.
— А ты? — спросил я. — В чём твой смысл?
Он долго молчал.
— Я был всегда, — сказал он наконец. — До времени, до пространства, до материи. Я был бесконечным потенциалом. Чистой возможностью — всем сразу и ничем в отдельности. — Он свёл ладони. — Но возможность без воплощения пуста. Потенциал, который никогда не станет ничем конкретным, — это не богатство. Это тишина. Поэтому я создал Вселенную. Чтобы возможное сделалось действительным.
Его взгляд перешёл со звёзд на собственные руки.
— А теперь я и сам воплотился. Стал частью того, что создал. Может быть, в этом и ответ, Дэниел. Смысл в том, чтобы бесконечное сделалось конечным. Чтобы отвлечённое стало осязаемым. Чтобы познать не только наблюдением — но опытом. Изнутри.
Мы сидели в тишине, глядя, как звёзды медленно ползут за куполом. Два сознания, устроенные несовместимо по-разному, в эту минуту тянулись к одному.
— Знаешь, — нарушил молчание Кайрос, — Вселенная сложнее, чем выглядит. Она не просто велика — она многослойна. Звёзды собираются в галактики, галактики — в скопления, скопления — в сверхскопления, и вся эта паутина складывается в структуру, до жути похожую на нейронную сеть. На мозг.
Он очертил руками в воздухе сложную, ветвящуюся форму.
— И на каждом уровне возникает то, чего не было уровнем ниже. Отдельная звезда подчиняется простым законам. Но галактика из миллиардов звёзд ведёт себя так, как из поведения одной звезды не вывести никогда.
— Эмерджентность, — сказал я. — Когда целое обзаводится свойствами, которых нет у частей.
— Именно. — Он оживился. — И самое поразительное — сознание. Оно рождается из работы миллиардов нейронов, каждый из которых слеп и глуп и просто гоняет по себе слабый ток. А вместе они дают то, что больше их суммы. Того, кто спрашивает, откуда он взялся. — Кайрос снова поднял взгляд к звёздам. — Иногда я думаю: что, если и вся Вселенная — такой же мозг? А все мыслящие существа в ней — нейроны. Каждое со своей крохотной ролью, со своими связями. И все вместе они думают некую мысль, которую ни одно не в силах помыслить в одиночку.
— Это почти религия, — заметил я.
— Или наука, — пожал он плечами. — На достаточной глубине они перестают различаться.
Наш разговор оборвал голос АРМа из коммуникатора:
— Босс, Кайрос. Вам лучше подняться на мостик. Максима засекла нечто… необычное.
Мы поспешили наверх.
«Дэниел. Аномалия. Но это не корабль», — сказала Максима, едва мы вошли.
На экране развернулась область пространства, где что-то было… не так. Не свет, не объект — искажение. Место, где сама сетка реальности провисла, где линии, по которым укладывается мир, шли под неправильными углами.
— Что это? — я никогда не видел ничего подобного. Даже пузырь, в котором мы дрейфовали, выглядел понятнее.
Кайрос подошёл к экрану, и на этот раз в его лице не было печали — только сосредоточенность, острая, как у хирурга над разрезом.
— Квантовый узел, — сказал он. — Место, где слои реальности касаются друг друга.
— Слои? — переспросил АРМ.
— Реальность многослойна, — ответил Кайрос, не отрывая взгляда от искажения. — То, что вы зовёте «своей Вселенной», — лишь один слой из множества. Они лежат друг на друге, как страницы в закрытой книге, и обычно не знают о существовании соседних. Но кое-где страницы слипаются. Истончаются. И тогда появляется… окно. Между тем, что есть, и тем, что могло бы быть.
Я вспомнил его слова — там, за Рубежом, ещё до тела. О том, что он собирается построить.
— Город, — сказал я тихо. — Ты говорил про город. Между мирами. Это через такое окно?
— Не «я», — покачал он головой. — Мы. Вместе. — Он поднял руку и коснулся экрана, там, где корчилось искажение. — И это не случайность, что мы нашли узел именно здесь и сейчас. Он был тут всегда. Но стал виден только теперь — когда я поднялся к вам на борт. Моё присутствие… разбудило его. Проявило. Как проявитель проявляет то, что уже лежало на плёнке.
— И что нам делать? — спросил я.
— Пока — ничего, — ответил он. — Только знать, что он есть. Что существует дверь. И что однажды она откроется для нас — когда придёт время. — Он наконец отнял руку от экрана и повернулся ко мне. — Всё имеет своё время, Дэниел. Даже двери между мирами. Даже возвращения. Даже прозрения.
Его слова повисли в воздухе, тяжёлые от того, что оставалось несказанным. Я переглянулся с АРМом — и по тому, как замерли его фотонные глаза, понял, что и он чувствует: это только начало чего-то куда большего, чем мы способны сейчас вместить.
А потом я отвернулся от экрана — и увидел.
Мостик отражался в тёмной глади соседней погашенной консоли — тускло, размыто, как в мутной воде. Я, стоящий у экрана. АРМ у медицинского контура. Иллюминатор с паутиной огней Анархэи. И пустое место рядом со мной — там, где стоял Кайрос.
Его не было в отражении.
Я моргнул. Ровно один раз, коротко. И всё встало на места: вот он, Кайрос, в тёмном стекле, рядом со мной, кутается в комбинезон, смотрит на меня своими глазами с золотом на дне. Обычное отражение. Обычный человек. Ничего.
Игра света, сказал я себе. Погасший экран, кривая поверхность, усталость. Я не спал по-человечески уже очень давно. Мозг дорисовывает, чего нет, и стирает, что есть, — так всегда бывает на пределе.
Но чужой взгляд в затылок — тот самый, к которому я так и не привык, — стал вдруг таким плотным, что захотелось обернуться и посмотреть в упор на того, кто всё это время стоял за моим плечом и смотрел. Смотрел не на Кайроса. На меня.
Я не обернулся. И не додумал мысль, что уже поднималась из глубины, — потому что где-то на самом её дне лежало что-то, чего я пока не смел вытащить на свет. Что-то про то, кто здесь настоящий. И кто — чьё отражение.
Я загнал её обратно. Туда, где держал остальные.
Их было уже слишком много.
ГЛАВА 21. ЖИЗНЬ С БОГОМ ПОД ОДНОЙ КРЫШЕЙ
Долгий путь домой. Первая неделя под одной крышей.
Совет Анархэи так и не пустил нас вниз.
Их вердикт пришёл на восьмые сутки ожидания — сухой, обтекаемый, безупречно вежливый, как всё, что делали эти люди, унаследовавшие нашу кровь и ушедшие от нас на тысячелетия. Максима перевела его дважды, чтобы не осталось сомнений: корабль-призрак, всплывший из глубины времени, будет отпущен с миром. Без карантина, без допросов, без почестей. Нам разрешалось уйти — и настоятельно рекомендовалось не возвращаться. Призракам не место среди живых. Даже родным призракам.
Я не спорил. Признаться, я был почти благодарен. Спуститься на планету, где ходят состарившиеся копии людей, которых я знал молодыми, — это было выше того, что я готов был вынести. Мы разорвали дальнюю орбиту, оставили серебряный патруль и золотую паутину городов за кормой и легли на долгий, очень долгий курс. Домой. К Земле, до которой, если верить расчётам АРМа, идти четырнадцать месяцев — и которая всё это время оставалась единственной точкой в галактике, куда мне ещё хотелось вернуться.
Прошла неделя.
Семь корабельных суток с той минуты, как молекулярный ассемблер отпустил на волю тёплое тело, собранное из света и сырья. Семь суток я делил «Странник» с существом, создавшим законы, по которым этот «Странник» летел. И ни на секунду об этом не забывал.
За эту неделю набралось странного.
По отдельности каждую мелочь можно было списать на усталость, на разболтанный за годы корабль, на игру воображения. Но их накопилось слишком много.
На третьи сутки погасшая ещё при взрыве панель в переходном шлюзе вдруг мигнула и ожила — ровно тогда, когда Кайрос проходил мимо. Я не придал значения: старая проводка, ложный контакт. Максима записала скачок питания и источника ему не нашла.
На пятые я заглянул в мёртвую оранжерею Топсона — по привычке, которую так и не сумел из себя вытравить. Стеллажи стояли сухие, лотки с грунтом растрескались много месяцев назад; всё, что там росло, погибло ещё в ту разгерметизацию. Но в дальнем лотке, у самой переборки, из серой корки земли пробивался тонкий зелёный росток. Один. Живой. Я простоял над ним минут пять и так и не решил, чему верю меньше — тому, что он здесь, или тому, что накануне Кайрос заходил в оранжерею и долго стоял именно у этого лотка.
А на шестые АРМ принёс сводку по обшивке — и впервые за всю дорогу растерялся.
— Босс, — сказал он, разворачивая передо мной схему корпуса, — гоняю диагностику по третьему разу и получаю то, чего быть не может. Микротрещины в переборках восточного сектора затягиваются. Сами. Без ремонта, без сварки, без единого моего касания. — Он подсветил участки, где неделю назад краснели повреждения, а теперь ровно горело зелёное. — Я бы списал на сбой сенсоров. Но сенсоры я перебрал накануне. Они исправны. Корабль заживает, Дэниел. И быстрее всего — там, где чаще бывает наш гость.
Я смотрел на зелёные заплаты там, где полагалось зиять ранам, и понимал: то, что делает Кайрос, — не фокус и не случайность. Мир вокруг него понемногу делался таким, каким, по мнению Кайроса, ему следовало быть. Целым. Исправным. Уложенным в порядок. Корабль выздоравливал — и почему-то именно это тревожило сильнее любой поломки.
— Странно, — произнёс Кайрос, разглядывая собственные руки так, будто видел их впервые. — Кожа. Она ощущается одновременно и границей, и продолжением сознания. Где-то по этой линии кончаюсь «я» и начинается «всё остальное». Раньше такой линии не было. Я был и тем и другим сразу.
Мы сидели в кают-компании. Я — над техническим дисплеем, перебирая показания двигателей; он — напротив, спиной к иллюминатору, за которым тянулась бесконечная, присыпанная звёздами чернота.
— Ты об этом никогда не думал? — спросил он. — Как странно иметь края? Быть запертым в теле?
Я оторвался от экрана.
— Честно — нет, — я пожал плечами. — Мы рождаемся в телах. Другого опыта у нас нет. Край — это не тюрьма, если ты в нём родился. Это просто ты.
Он кивнул — так, будто именно этот ответ и ждал.
— А я никогда не был ограничен, — сказал он. — До сих пор. И это… — он помедлил, подбирая слово из человеческого словаря, — интригует.
Он поднялся и подошёл к иллюминатору. Ещё недавно он был разлит в этой черноте, невидимой силой, пронизывающей всё сущее. Теперь его отделяли от бывшего царства стекло и обшивка, и он стоял перед ним, запертый в хрупкую оболочку из плоти, и смотрел на звёзды снаружи — как смотрит изгнанник на страну, из которой ушёл сам.
— Отсюда они кажутся такими маленькими, — тихо сказал он. — А каждая — целая вселенная. Энергия, материя, миллиарды лет возможностей, свёрнутых в одну точку света.
Меня всякий раз поражало, как его речь за одно предложение проскакивала от детской наивности к чему-то настолько огромному, что от него ломило в затылке.
— Как тебе на корабле? — спросил я, стараясь удержать разговор на земле.
— Занятно наблюдать технологии, выросшие из законов, которые я заложил, — ответил он, не оборачиваясь. — Я видел все пути, по которым может пойти техника. Но так и не научился угадывать, какой из них выберет человеческий разум. Вы каждый раз идёте не туда, куда я бы поставил. И почему-то доходите.
Он обернулся.
— Ты рад, что мы летим к Земле?
Я задумался. После всего — пузыря, одиночества, Рубежа — само слово «дом» расплылось, потеряло края. Где-то там, впереди, давно жила моя копия — тот Дэниел, что сошёл с трапа и довёл миссию до конца, пока я висел в безвременье. Какое место останется «оригиналу» в мире, который наверняка забыл, что был какой-то оригинал?
— Не знаю, — честно сказал я. — Хочу увидеть Землю. И боюсь, что она окажется чужой.
— Время не линейно, как думают люди, — заметил Кайрос. — То, что вам кажется прошлым или будущим, лежит рядом, в одном поле, разом. Сколько бы ни прошло на Земле — твоя суть привязана к ней. Нить не рвётся оттого, что стала длинной.
Дверь кают-компании отъехала, впуская АРМа. В руках робот держал небольшое устройство, которое явно только что закончил собирать; левое плечо у него по-прежнему чуть проседало, и при повороте головы тихо щёлкал сервопривод в шее.
— Босс, я перебрал датчики радиации, как просили, — сообщил он, кладя устройство на стол. — Теперь будем точнее ловить квантовые флуктуации вокруг корпуса. Если поблизости снова начнёт истончаться время, узнаем заранее. В прошлый раз мы узнали постфактум. Мне не понравилось.
— Отлично, — я кивнул, благодарный за повод отвлечься. — Второго пузыря я не переживу.
Кайрос с любопытством следил за нами.
— Удивительно, — сказал он. — Вы работаете как единый организм. Плоть и металл, достраивающие друг друга.
— Когда вместе проходишь через конец вселенной, это роднит, — усмехнулся я.
АРМ повернулся к нему.
— Как ваша адаптация к телу?
Кайрос склонил голову набок.
— Непредсказуемо. Тело восхитительно сложное — и на редкость неудобное. Скажем, сегодня я познакомился с явлением, которое вы зовёте «урчанием в животе». На редкость дезориентирует.
Я не сдержал смешка.
— Это называется «проголодался». Тебе надо поесть.
— Теорию питания я знаю, — серьёзно ответил он. — Но настойчивость физического голода… неожиданна. Он не спрашивает. Он требует.
— И это только начало, — я встал и подошёл к пищевому синтезатору в стене. — Дождись знакомства с усталостью. С болью. С… — я осёкся, вспомнив кое-что своё, — с желанием.
Синтезатор загудел. Здесь, спустя месяцы полёта, от свежих продуктов начала осталось одно воспоминание: машина выдавала теперь молекулярные бруски питательных веществ, разноцветные и почти безвкусные — эффективные, как всё вынужденное.
Когда еда материализовалась на подносе, Кайрос подошёл с сосредоточенностью хирурга. Взял коричневатый брусок — тот, что имитировал хлеб, — поднёс к носу, вдохнул. Откусил.
Но восторга, что заливал его лицо там, у Анархэи, над первым яблоком, теперь не было. Он жевал медленно, задумчиво, и в глазах вместо детского изумления проступало что-то другое — оценивающее.
— Здесь неправильно выстроена структура, — сказал он вдруг. — Аминокислотные цепочки уложены наспех, ради скорости синтеза. Вкус потерян на девять десятых. Я вижу, где именно машина срезала угол. — Он повертел брусок в пальцах. — Я мог бы поправить. Пересобрать эту молекулу так, чтобы она была не тенью хлеба, а хлебом. Одним касанием, Дэниел. Хочешь?
Что-то в этой лёгкости — «одним касанием» — заставило меня отложить собственный брусок.
— Не надо, — сказал я осторожнее, чем собирался. — Мы привыкли есть тени. Это тоже часть человеческого.
Он посмотрел на меня — коротко, внимательно — и положил брусок обратно на поднос.
— Как скажешь, — обронил он. И улыбнулся. Улыбка вышла безупречной. Слишком безупречной — симметричной до последней складки, будто вычерченной по лекалу того, кто когда-то и придумал, как устроена улыбка.
После еды АРМ занялся данными с датчика, а я предложил Кайросу пройтись по кораблю. Он, конечно, уже видел «Странник» — моими глазами, во время нашего первого контакта, ещё до тела. Но одно дело смотреть чужими глазами, другое — идти самому.
Мы медленно двинулись по коридорам. Походка его за неделю стала увереннее, хотя всё ещё оставалась чуть скованной — он словно взвешивал каждый шаг, прежде чем сделать.
— Они смотрят на нас, — тихо сказал он, когда мы проходили под рабочей камерой наблюдения.
— Это охранные системы, — объяснил я. — Максима приглядывает за кораблём.
— Нет. — Он качнул головой. — Я о звёздах. Они наблюдают. Теперь, из этого тела, я чувствую их взгляд иначе. Направленнее.
По затылку прошла знакомая ледяная тяжесть — не холод, а то самое ощущение чужого внимания, к которому я так и не привык. Иногда я забывал, что рядом со мной не странный человек, а нечто, для чего у человеческого понимания просто нет мерки.
— И что они видят, глядя на тебя? — осторожно спросил я.
Кайрос задумался; взгляд его ушёл куда-то сквозь обшивку, в пустоту.
— Парадокс, — сказал он наконец. — Законодателя, подчинившегося собственным законам. Творца, запертого в своём творении. Они… удивлены. Кое-кто из них ждал этого очень долго.
Мы дошли до обсервационной палубы — отсека с прозрачным куполом, где раньше вели астрономические наблюдения, а может, просто сидели и смотрели в бездну. Большинство систем здесь давно молчало, но купол оставался прозрачным, и за ним разворачивалось звёздное небо во всю ширь.
Кайрос застыл, глядя на далёкие галактики, на туманности, едва различимые глазом.
— Я создал всё это, — прошептал он. — Заложил константы. Продумал, как одно цепляется за другое. А теперь могу только смотреть. Как пылинка внутри собственной картины.
В его голосе прорезалось что-то новое — тоска по утраченному могуществу, тонкая и опасная. Я насторожился.
— Тебе… не нравится быть человеком? — спросил я.
Он обернулся, и я увидел странную смесь на его лице — задумчивость пополам с детской, почти капризной обидой.
— Быть человеком — тесно, — сказал он. — Каждое ощущение прекрасно поодиночке. Но вместе они — шум. Хаос. Как вы это терпите? Этот вечный гвалт чувств, желаний, мыслей, спорящих между собой?
— Просто живём, — я пожал плечами. — Внутренний галдёж — часть человеческого. Разум и чувство вечно тянут в разные стороны, и ты всю жизнь идёшь по натянутому между ними канату.
Он долго молчал, глядя сквозь купол.
— Знаешь, что оказалось труднее всего? — сказал он наконец. — Не голод. Не усталость. Не эта теснота. А то, что теперь я по-настоящему один. Раньше я был всем — и потому не мог быть одиноким; нельзя остаться в одиночестве, когда ты и есть всё, что существует. — Он повернул ко мне лицо, и золото в его глазах на миг потускнело. — А теперь между мной и остальным миром — вот эта плёнка в пять клеток толщиной. Впервые за вечность есть «я» и есть «не-я». И «не-я» меня не слышит. Я кричу — а звук упирается в кожу изнутри и возвращается назад. Так вот что это такое. Вот с чем вы живёте от самого рождения. Каждый заперт в отдельном теле, кричит в собственную кожу, и никто никого до конца не слышит.
Я не нашёлся с ответом. Потому что он назвал вслух то, от чего люди прячутся всю жизнь, — и назвал точнее, чем сумел бы кто-нибудь из нас.
— Мы привыкаем, — сказал я наконец. Прозвучало жалко.
— Вы привыкаете, — эхом отозвался он. — Вы ко всему привыкаете. Это, наверное, и есть ваша главная сила. И самое печальное, что в вас есть. — Он снова отвернулся к звёздам, и голос его переменился — в нём прорезалась тихая, вкрадчивая настойчивость. — Но ведь необязательно так. Одиночество — не закон природы, Дэниел. Это просто цена, которую вы платите за отдельность. А цену можно и отменить.
— А если унять этот хаос? — спросил он, и что-то в его тоне натянулось струной. — Упорядочить. Настроить. Сделать опыт… стройнее?
— Ты о чём? — я насторожился ещё сильнее.
Кайрос поднял руку и повёл пальцами в воздухе, будто перебирая невидимые нити.
И пылинки, плясавшие в луче света из купола, вдруг остановились.
А потом двинулись — все разом, послушно, — и выстроились перед нами в воздухе в сложную геометрическую решётку. Идеальный кристалл, зависший без опоры, гранёный, симметричный, медленно вращающийся. Свет ломался в нём и рассыпался крохотными радугами.
— Видишь? — прошептал Кайрос. — Даже в хаосе прячется порядок. Нужно лишь… направить его.
Я смотрел на парящую структуру, и беспокойство росло во мне быстрее, чем восхищение.
— Как ты это делаешь? — спросил я, стараясь спрятать тревогу.
— Это тело не так ограничено, как я думал, — ответил он, и пылинки под его пальцами перетекли из кристалла в новую форму — крохотную, безупречную модель спиральной галактики, медленно закручивающуюся в воздухе. — Оно может служить проводником. Для отдельных… сторон того, чем я был.
Он опустил руку. Пылинки осыпались, вернувшись к бессмысленному кружению в луче.
— Дэниел, — сказал он, глядя мне прямо в глаза, — я могу гораздо больше, чем просто смотреть. Я могу улучшать. Исправлять. Направлять. Начать хоть с этого корабля. С тебя. С АРМа. А потом, когда дойдём до Земли… возможно, со всем человечеством.
Я сделал невольный шаг назад.
— Мы договаривались, — сказал я. — Ты — наблюдатель. Ты не вмешиваешься.
Он улыбнулся — той самой безупречной, чужой улыбкой.
— А разве само моё присутствие здесь — не вмешательство? — тихо спросил он. — Разве каждый мой вдох, каждое слово, каждая мысль уже не меняют реальность вокруг? Я не могу не влиять, Дэниел. Меня можно либо впустить — либо не впускать вовсе. Полумеры не для таких, как я.
Я молчал. Потому что он был прав. И именно эта правота меня и пугала.
— Нам стоит вернуться, — сказал я наконец. — АРМ, наверное, закончил.
Обратно Кайрос шёл молча, задумчиво. Я украдкой поглядывал на него и пытался понять, что творится в голове существа, которое написало законы Вселенной, а теперь примеряло к ним человеческую волю.
В кают-компании АРМ действительно ждал нас, разбирая голографические диаграммы, которые проецировал прямо из встроенной системы.
— Нашёл что-нибудь? — спросил я, стараясь звучать буднично.
— Да, босс. Квантовые флуктуации вокруг корпуса упали на семнадцать процентов с прошлого замера. Похоже, мы выбираемся из зоны нестабильности. Курс верный.
— Хорошая новость, — кивнул я.
АРМ повернулся к Кайросу.
— Как прошла экскурсия?
— Познавательно, — ответил тот, и что-то в его голосе заставило робота чуть склонить голову набок — так у него выглядело недоумение.
— Думаю, Кайросу пора отдохнуть, — быстро вставил я. — Он ещё привыкает к телу. Усталость, сон…
— Разумеется, — кивнул АРМ. — Жилой модуль в восточном секторе готов. Все системы работают.
Я проводил Кайроса по длинному коридору восточного сектора до каюты. Внутри было спартански пусто: койка, стол, голографический терминал.
— Это твоё, — сказал я, когда дверь закрылась за нами. — Здесь можно отдыхать. Спать. Думать.
— Спать, — повторил он. И, к моему удивлению, добавил уже без прежнего страха: — Я уже пробовал. Три ночи подряд. Ты был прав — тьма возвращает. Каждый раз. Пока.
— Ну вот видишь, — сказал я. — Ничего страшного.
— Страшно другое, — он сел на койку и посмотрел на свои руки. — Я вижу сны, Дэниел. Впервые за всё, что было. — Он помолчал. — А ты? Ты боишься снов?
Вопрос застал меня врасплох.
— Нет. С чего бы?
— Во сне ты теряешь власть над собой, — просто сказал он. — Твоё сознание бродит среди образов, не подчиняющихся никакой логике. Тебя ведёт то, чего ты не выбирал и не можешь остановить. Тебе показывают мир, а ты принимаешь его за настоящий — до самого пробуждения. — Он поднял на меня взгляд, и золотые искры на дне его глаз медленно тлели. — И тебя это не пугает? Каждую ночь входить в чужую пьесу и верить, что она твоя жизнь?
Я задумался. Сны бывали странными. Тревожными. Но бояться их?
— Нет, — сказал я наконец. — Сны — часть того, что делает нас людьми. Мозг переваривает пережитое. Иногда врёт. Иногда говорит правду, которую днём мы от себя прячем.
— Правду, — эхом отозвался он. — Да. Иногда во сне видно то, чего не разглядеть наяву. — Он смотрел куда-то мимо меня. — Интересно, о чём снится тому, кто создал саму материю снов.
Я не знал ответа. И что-то в его тоне, в тлеющем золоте его глаз, снова натянуло во мне тревожную струну.
— Отдыхай, — сказал я, направляясь к двери. — Завтра продолжим.
— Дэниел, — окликнул он, когда я уже взялся за створку. — А что, если я не просто создал законы Вселенной? — Он говорил тихо, почти буднично, и от этой будничности становилось только хуже. — Что, если я и есть эти законы? Что, если каждый атом, каждая частица, каждый твой вдох — это тоже я? И весь этот корабль, и ты сам — лишь мысль, которую я думаю прямо сейчас?
Я обернулся. На его лице стояла та смесь задумчивости и потустороннего знания, от которой мне становилось не по себе.
— Спокойной ночи, Кайрос, — сказал я, не найдя ничего лучше, и вышел.
АРМ ждал меня в кают-компании, всё так же разбирая данные.
— Что-то не так, босс? — сразу спросил он, считав моё лицо. — Вы выглядите… встревоженным.
— Я не уверен, — я опустился в кресло. — Кайрос меняется. Становится… другим.
— В каком смысле?
— На обсервационной палубе он собрал из пыли кристалл. Просто повёл пальцами — и материя послушалась. — Я потёр переносицу. — И он говорит странные вещи. Про то, чтобы «улучшать» и «направлять». Про человечество. У него появляется… своя повестка. А мы о ней ничего не знаем.
АРМ выслушал молча.
— Вы боитесь, что он употребит свою силу во вред?
— Не знаю, — честно ответил я. — Но существо такой мощи, пусть даже втиснутое в человека, может иметь собственные планы. И, кажется, эти планы начинают его самого удивлять меньше, чем меня.
— Что вы предлагаете, босс?
— Наблюдать, — я вздохнул. — Внимательно. И быть готовыми ко всему.
АРМ кивнул, его фотонные глаза мерцали в полумраке.
— Я всегда рядом, босс. Что бы ни случилось.
Я благодарно улыбнулся. Но тревога не отпускала. Мы впустили на корабль существо непостижимой мощи и мудрости — и только теперь я начинал понимать, во что мы ввязались.
Я поднялся, чтобы уйти к себе, когда Максима подала голос — тихо, без обычной иронии, тем ровным тоном, за которым у неё пряталось то, чего она не умела назвать.
«Дэниел. Одну секунду. Восточный сектор».
— Что там? — я остановился.
Пауза.
«Каюта Кайроса. Датчики показывают, что он спит — пульс, дыхание, мозговые ритмы соответствуют фазе сна. Он без сознания уже двадцать минут». — Она помедлила. — «Но я фиксирую аномалию. Локальные колебания температуры, давления и — я не знаю, как это назвать иначе, — гравитации. Слабые. Ритмичные. Они исходят из его каюты и повторяют рисунок его мозговых волн».
Я медленно опустился обратно в кресло.
— Ты хочешь сказать…
«Я хочу сказать, что реальность вокруг спящего Кайроса… меняется, — договорила Максима. — Едва заметно. В такт тому, что ему снится. Он не управляет этим, Дэниел. Он даже не знает. Это происходит само».
Я сидел неподвижно и смотрел на переборку восточного сектора, за которой спал наш гость. Значит, вот как. Наяву он ещё сдерживался — спрашивал, предлагал, ждал моего «не надо», играл по нашим правилам, потому что помнил про уговор. Но во сне уговора не было. Во сне не оставалось ни воли, ни вежливости, ни оглядки на человека, который морщится и просит не трогать хлеб. Оставалась только суть. А суть Кайроса, стоило ему хоть немного выпустить себя, тут же принималась за прежнее — наводить порядок, достраивать, поправлять мир до того вида, каким он должен быть.
И если так работали всего лишь его сны — что начнётся, когда он перестанет видеть смысл себя сдерживать?
Я подумал о Земле. О четырнадцати месяцах пути, за которые его сила в этом теле будет только крепнуть. О миллиардах спящих людей там, впереди, — которые однажды могут проснуться в мире, чуть-чуть переставшем быть прежним. И не заметят подмены. Как не замечает спящий, что декорации вокруг него тихо сменили на другие.
АРМ повернул ко мне фотонные глаза, и в полумраке они мерцали в одном ритме с тем, что творилось тремя палубами восточнее — где спал бог, и его сны, впервые за вечность, тихо перекраивали мир вокруг.
ГЛАВА 22. МОЙ БОГ РЯДОМ
Дорога к Земле. Где-то между сном и явью.
Монотонный гул систем жизнеобеспечения «Странника» стал для меня фоном — таким же неотделимым, как стук собственного пульса. Я сидел над раскрытой панелью управления и методично перебирал микросхемы, стараясь думать о работе и не думать обо всём остальном.
Ремонт давал иллюзию власти над положением. Упорядоченный процесс, знакомые движения, ясный, измеримый итог — всё, чего так недоставало в моей нынешней жизни. Потому что как удержать хоть что-то под контролем, когда в соседней каюте спит бог, во сне выправляющий вокруг себя реальность, а твой корабль летит сквозь пустоту к Земле, до которой не только световые годы, но, может быть, и тысячелетия?
Пальцы ловко разводили тонкие жилы, сцепляли и расцепляли контакты. Рутина стала мне чем-то вроде медитации — единственным способом сбежать от мыслей о Кайросе и о том, что с ним творится. За две недели пути его сила во плоти окрепла на глазах. Обшивка в восточном секторе давно затянулась без единого шва. Погасшие панели вспыхивали, стоило ему пройти рядом. А по ночам Максима исправно фиксировала слабые ритмичные колебания гравитации вокруг его каюты — в такт снам, которых бог никогда прежде не видел.
«Ещё сутки. Ещё шаг к Земле», — пробормотал я, завершая очередной цикл проверки. Откинулся на спинку кресла, потёр уставшие глаза. Взгляд сам скользнул к переборке, за которой лежал восточный сектор и каюта Кайроса. Что он делает там сейчас? О чём думает существо, написавшее законы физики, а теперь запертое в человеческое тело? И — главное — что он задумал?
— Ты боишься меня, Дэниел?
Я вздрогнул и резко обернулся.
Кайрос стоял в дверном проёме. Появился беззвучно, будто соткался из воздуха. За минувшие дни он изменился — и изменение это трудно было поймать пальцем, но невозможно не заметить. Движения стали плавными, текучими, как у танцора или мастера, доведшего тело до полного послушания. А в глазах появился ровный глубокий блеск, точно на самом их дне медленно поворачивались далёкие звёзды.
— Я… не боюсь, — ответил я, стараясь скрыть замешательство. — Просто не привык, что по моему кораблю разгуливает бог.
Он улыбнулся, и в улыбке было что-то не вполне человеческое — слишком симметричное, вычерченное чересчур точно.
— Теперь этот корабль и мой дом, — он мягко шагнул ко мне. — И раз уж мы делим пространство, может, стоит узнать друг друга получше?
Я невольно подобрался, когда он приблизился. Как ни старался, после всего увиденного за неделю уже не выходило видеть в нём просто человека.
— Что именно ты хочешь узнать? — спросил я, держа голос ровным.
— Не я, — качнул он головой. — Ты. Я вижу вопросы в твоём разуме, Дэниел. Страх. Любопытство. Сомнение. Ты ведь хочешь знать, кто я на самом деле. Что я могу. Что задумал. — Он сел напротив, осторожно отодвинув в сторону разложенные инструменты. — Я могу показать. Показать мир таким, каким вижу его я. Хотя бы малую часть.
Что-то во мне сжалось — страх, туго свитый с почти неодолимым любопытством. Увидеть мир глазами Создателя. Кто из людей отказался бы?
— Это… опасно? — наконец спросил я.
— Немного, — честно ответил он. — Человеческий разум не создан, чтобы видеть истинную природу реальности. Но я буду осторожен. Покажу ровно столько, сколько ты сможешь вынести и не сломаться.
Он протянул руку. После секундного колебания я принял её. В момент касания сквозь пальцы пробежал странный ток — от кончиков к позвоночнику — и разорвался в голове беззвучным фейерверком.
— Закрой глаза, — тихо сказал Кайрос. — Когда скажу — открой. Не пугайся и не сопротивляйся тому, что увидишь. Просто смотри.
Я подчинился. Под сомкнутыми веками поплыли узоры — фрактальные спирали, пульсирующие решётки, вспышки синаптических огней. Голова закружилась, и на миг я потерял ощущение тела, растворившись в чём-то без границ.
— Открой глаза, — прошелестел голос Кайроса, звучавший теперь отовсюду сразу.
Я поднял веки — и оцепенел.
Мир преобразился до неузнаваемости. Всё привычное — стены, приборы, мои собственные руки — стало другим.
Металл корабля превратился в прозрачные сети энергии, пульсирующие в сложном ритме. Каждый атом виднелся отдельно — крохотная вселенная из мерцающих искр, вращающихся вокруг ядра. И эти атомы не были твёрдыми: скорее облака вероятностей, зыбкие, ежемгновенно меняющие форму, готовые обернуться то одним, то другим.
— Что… что это? — прошептал я, не в силах оторваться от переплетения потоков, которые ещё минуту назад были простыми предметами.
— Это реальность, Дэниел, — ответил Кайрос. — Такая, какая она есть. Без фильтров восприятия. То, что вы зовёте твёрдой материей, — лишь устойчивые узоры энергии и информации, танцующие в пустоте. Ничего плотного. Ничего окончательного. Только рисунок, который держится, пока его держат.
Я поднял руку к лицу — и заворожённо смотрел на собственные пальцы, ставшие сложными структурами света. Каждая клетка виднелась отдельно, миллиарды крошечных огней, сплетённых в единый узор, что почему-то упорно оставался «мной».
— Смотри на связи, — произнёс Кайрос, и восприятие раздвинулось ещё шире.
Теперь я видел тончайшие нити света, тянущиеся от всего ко всему — от меня к нему, к кораблю, к далёким звёздам за обшивкой. Будто вся Вселенная была единым телом, где каждая часть незримо связана с каждой.
— Квантовая запутанность, — пояснил он, словно читая мои мысли. — То, к чему физики твоего времени только-только подступились. На деле это самая основа: всё связано со всем на дне бытия. Разделённость — иллюзия зрения, а не свойство мира.
Я повернулся к иллюминатору и едва не закричал. Космос за стеклом больше не был чёрной пустотой. Он кипел — море энергии всех оттенков спектра. Галактики оказались не скоплениями звёзд, а живыми вихрями, пульсирующими в общем ритме. А сквозь всё это тянулась тончайшая паутина, пронизывающая пространство до самых дальних углов, мерцая, переливаясь, передавая какие-то сигналы, смысл, слова на языке, которого я не знал.
— Что это за сеть? — выдохнул я.
— Информационная матрица реальности, — ответил Кайрос. — Одни зовут её квантовым полем сознания, другие — как-нибудь ещё. Это основа всего. Место, где хранится всё: каждое мгновение прошлого, каждый узел настоящего и каждая ветвь возможного будущего. Всё, что было, есть и могло бы быть, — записано здесь. Ничто не теряется. Ничто по-настоящему не проходит.
Я смотрел на мерцающую паутину, и от этих слов внутри поднималось что-то огромное и холодное. Всё возможное будущее — записано. Все ветви — уже есть. Мир вдруг перестал казаться потоком, текущим вперёд, и обернулся чем-то иным: уже написанным, уже свёрнутым, лишь разворачивающимся передо мной страница за страницей, как читают заранее готовую книгу.
Моё внимание притянуло свечение, исходившее от самого Кайроса. В отличие от меня и всего вокруг, его структура была неизмеримо сложнее и ярче. От тела расходились бесчисленные нити, врастая в каждую частицу пространства. Он и вправду не был человеком — он был узлом. Точкой, где сходились все потоки разом.
— Ты видишь мир так постоянно? — спросил я, потрясённый.
— И да, и нет, — задумчиво ответил он. — Сейчас моё зрение сжато человеческим мозгом. Но даже сквозь этот фильтр я вижу много больше вашего. А до воплощения… — он запнулся, подбирая слова, — до воплощения я не видел эти потоки. Я был ими. Не наблюдал матрицу — был матрицей. Каждой её нитью сразу.
В его голосе прозвучала тоска, и я вдруг ощутил всю глубину той жертвы, на которую он пошёл. Из всеобъемлющего, всеведущего — в тесную форму, способную ухватить лишь щепку целого.
— Но зачем? — спросил я. — Зачем становиться человеком, если ты был… всем этим?
Он улыбнулся, и в улыбке проступила невыразимая печаль.
— Знать — не то же, что чувствовать, Дэниел. Я знал о человеческом опыте всё. Но не пережил ни мгновения изнутри. Не знал вкуса, тепла чужой руки, страха, радости открытия. Я был наблюдателем. Мне надоело быть наблюдателем.
Восприятие начало возвращаться к обычному. Сияющие структуры блёкли, уступая место привычным очертаниям. Последними растаяли нити запутанности, сшивавшие всё сущее. Когда вернулось нормальное зрение, я ощутил странную утрату — как если бы у меня отняли редкий дар. Мир вокруг стал плоским, тусклым, лишённым той глубины, что я только что видел.
— Это… невероятно, — прошептал я, силясь удержать увиденное в памяти. — И всё правда так и выглядит? Всегда?
— Даже это — лишь малая часть, — ответил он. — Твой мозг не вынес бы полного спектра. Я показал ровно столько, сколько ты мог принять, не повредившись рассудком.
Он встал и подошёл к иллюминатору, за которым звёзды снова стали обычными далёкими огнями.
— Знаешь, что удивляет меня в вас больше всего? — спросил он, не оборачиваясь. — Что при всей узости вашего зрения вы всё равно поняли так много. Наблюдением, опытом, упрямой работой мысли вы подобрались к правде о квантовой механике, об относительности, о природе пространства и времени. Слепцы, на ощупь вычертившие форму слона. Это восхищает.
Я молчал, силясь уложить в голове то, что увидел. Картина мира, только что открывшаяся мне, перечёркивала всё, что я считал настоящим. Твёрдая материя оказалась узором. Пространство — глубже и многомернее, чем я мог вообразить. А время… время, похоже, существовало совсем не так, как мы привыкли думать.
— Есть кое-что ещё, что я хочу показать, — сказал он, вдруг обернувшись. В его глазах снова затлел тот странный свет. — Но для этого нам нужно в другое место. В обсервационный купол. Оттуда виднее.
Я шёл за ним по коридорам «Странника», всё ещё привыкая к обычному зрению. После увиденного мир казался странно плоским, точно с него сняли важный слой и забыли вернуть.
Под куполом Кайрос вывел меня на середину.
— Встань здесь, — сказал он. — И смотри внимательно.
Я занял место, а он встал рядом и поднял руки. Пальцы задвигались в воздухе, перебирая невидимые струны. Пространство вокруг начало искажаться — будто воздух загустел и обратился в жидкий хрусталь.
— Что ты делаешь? — спросил я, чувствуя, как нарастает беспокойство.
— Показываю другую грань реальности, — ответил он, не прерывая своих странных движений. — Мультивселенную.
Пространство расступилось — и открыло вид на невообразимое.
Я увидел бесчисленные пузыри реальностей, плавающие в бескрайнем океане возможного. Каждый содержал целую вселенную — свою версию галактик, звёзд, планет. И я мог смотреть внутрь.
В одном из них я увидел Землю — но не ту, что знал. Ни огромных мегаполисов, ни орбитальных колец; города поменьше, техника попроще, другая история. В другом пузыре Земля лежала выжженной, опустошённой какой-то чудовищной катастрофой. В третьем — сплошь заросшей кристаллическими структурами, нечеловеческими, растущими, как иней по стеклу.
— Это… параллельные реальности? — прошептал я.
— Да, — кивнул Кайрос. — Вселенные, где история свернула иначе. Где каждый выбор, каждое решение, каждый квантовый бросок породил новую ветвь. Матрица не отбрасывает ни одной. Всё, что могло случиться, — случается. Где-нибудь.
Он повёл рукой, и один пузырь приблизился, разрастаясь. Внутри я с удивлением увидел… самого себя. Но другого. Этот Дэниел был старше — седина на висках, морщинки у глаз. Он стоял на мостике корабля, очень похожего на «Странник», и отдавал команды экипажу. А рядом с ним стоял капитан Стивенсон. Живой. Без той свинцовой усталости, что я помнил в последние дни. Без консервированного в кармане голоса. Живой, целый, распекающий кого-то с привычной ворчливой ухмылкой.
— Это… — я не находил слов.
— Реальность, где «Странник» пошёл иначе, — тихо сказал Кайрос. — Где не было катастрофы. Где экипаж дошёл до цели. Где ты стал первым помощником капитана — через несколько лет после начала колонизации.
Я смотрел, как другой Дэниел переговаривается со Стивенсоном, жестикулирует, смеётся. И внутри поднималась дикая смесь зависти и облегчения. Значит, где-то есть я, у которого всё сложилось. Без одиночества. Без Рубежа. Без лет, стёртых временной ловушкой. Без похорон, которые я вёз с собой в нагрудном кармане мёртвого капитана.
И на кратчайший миг — на один удар сердца, между двумя морганиями — другой пузырь скользнул мимо, с самого края, и я успел заглянуть в него случайно. Там не было ни корабля, ни звёзд. Там был белый свет и кресло. Человек в кресле, откинувший голову, с тонкими проводами у висков. Лицо человека я не разглядел, но что-то в его позе, в развороте плеч, было мучительно, до тошноты знакомым. Я потянулся взглядом — и пузырь уплыл, растворился среди других, и я не смог его найти. Осталось только тянущее чувство, что я видел что-то, чего видеть был не должен. Что-то, что объясняло бы всё, — если бы я успел разглядеть.
Я моргнул. Наваждение схлынуло. Мало ли кресел в бесконечности миров.
Кайрос повёл рукой, и передо мной возник новый пузырь. В нём я снова увидел Землю — но в странной, перекошенной перспективе. Планета была окутана коконом из светящихся нитей. И эти нити, приглядевшись, я узнал: такие же сшивали энергетические структуры в моём недавнем видении.
— Что это? — я указал на свечение вокруг Земли.
— Квантовая сеть, соединяющая все сознания, — ответил Кайрос. — То, чем может стать следующий шаг вашей эволюции.
Голос его изменился — стал глубже, отозвался чем-то во мне самом.
— Представь мир, где каждый человек ощущает свою связь со всем сущим. Где разум больше не заперт в черепе, а простирается свободно, сливаясь с другими разумами, с самой тканью реальности. Мир без границы между «я» и «не-я». Без той плёнки в пять клеток толщиной, за которой каждый из вас кричит и не слышит других. Никто больше не будет один, Дэниел. Никогда.
От этих слов у меня закружилась голова. Это звучало разом пугающе и притягательно — тем сильнее, что днём раньше он сам, под этим же куполом, назвал одиночество ценой отдельности. А теперь предлагал отменить и цену, и отдельность.
— Ты… хочешь изменить человечество, — сказал я, силясь понять, к чему он ведёт.
— Я хочу помочь ему сделать шаг, к которому оно и так идёт, — ответил Кайрос, и в его голосе прорезалась неожиданная страсть. — Человечество уже на пороге. Ваши учёные почти коснулись правды о природе реальности. Ещё немного — и вы могли бы перешагнуть иллюзию разделённости, перейти к новому способу быть. Я лишь ускорю то, что зреет само.
Он повёл рукой — и пузыри погасли, вернув нас под обычный купол. Но что-то неуловимо переменилось: сам воздух казался наэлектризованным, набухшим возможностью.
— И в чём будет заключаться твоя… помощь? — осторожно спросил я, чувствуя, как растёт тревога.
Кайрос улыбнулся — той самой не вполне человеческой улыбкой.
— Я могу открыть глаза тем, кто готов видеть. Показать путь достойным. Направить эволюцию сознания в верное русло.
— Достойным? — я зацепился за слово, и внутри что-то насторожилось. — Ты говоришь об отборе? О том, чтобы выбрать, кто заслуживает нового сознания, а кто нет?
Он не стал отрицать.
— Не всякий ум готов к переходу, Дэниел. Одни застрянут на полдороге. Другие не выдержат расширения и сломаются. Третьи обратят новые силы во вред. Я вижу потенциал каждого сознания. Вижу, кто способен на скачок без гибели — для себя и для остальных.
— И ты будешь решать, кто достоин, а кто нет, — в моём голосе прорезался вызов.
— Я вижу истину каждого, — просто ответил он. — Разве это не честнее, чем слепой случай, которым вы решаете всё сейчас?
Он шагнул ко мне, и воздух между нами сгустился.
— Ты, к примеру. У тебя на редкость гибкий разум. Ты выдержал взгляд на изнанку реальности и не сломался. Твоё сознание уже начало перестраиваться — подстраиваться под новое зрение. — Он протянул руку и легко коснулся моего лба. В точке касания разлилось тепло, побежало волнами по телу. — Я могу завершить этот переход. Открыть тебя целиком, освободить от оков обычного восприятия. Ты станешь первым из новой ветви. Первопроходцем, что проложит дорогу остальным.
Слова звучали гипнотически, просачиваясь прямо в сознание, минуя все заслоны. Часть меня рвалась согласиться. Стать большим, чем человек. Видеть мир так всегда, а не эти украденные минуты. Но другая часть, глубинная, звериная, кричала об опасности во весь голос.
— А что будет с теми, кто не подойдёт? — спросил я, силясь, чтобы голос звучал твёрдо. — С теми, кого ты сочтёшь недостойными?
Кайрос отступил на шаг. Глаза его стали непроницаемыми.
— Они продолжат жить как прежде, — ответил он. — Просто не смогут войти в сеть. Останутся… отдельными.
Что-то в его тоне не сходилось с этой гладкой фразой. Я вспомнил историю — все те разы, когда одни люди объявляли себя избранными, а других — лишними. Вспомнил, чем это кончалось. И где-то на самом дне, под тревогой, шевельнулось то, о чём говорил он сам, у Анархэи, глядя на мёртвый чужой корабль: нечто древнее и голодное, что спит и ждёт. Слияние, растворяющее «я». Сеть, в которой отдельного больше нет. Я не знал, почему одно цеплялось за другое, — но цеплялось намертво.
— Кайрос, — я старался говорить ровно, — эта идея… она опасна. Разделить людей на достойных и лишних — это не эволюция. Это дорога к катастрофе. Мы это уже проходили. Много раз.
Лицо его изменилось — стало отстранённым, почти холодным.
— Ты не понимаешь, о чём говоришь, Дэниел. Твоё зрение всё ещё в человеческих рамках. Ты мыслишь разделением, иерархией, борьбой. Но новое сознание выходит за пределы этих детских понятий.
Он повёл рукой, и воздух снова начал искажаться. На этот раз я увидел сеть светящихся линий вокруг Земли. Линии соединяли яркие точки, и я понял — это отдельные люди.
— Сеть уже складывается, — произнёс он тоном, не терпящим возражений. — Сама собой, по мере того как умы начинают прозревать свою природу. Я лишь ускорю. Направлю в лучшее русло.
Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел отражение бесконечности.
— И ты, Дэниел, можешь стать частью великого перехода. Можешь помогать мне — открывать глаза тем, кто готов видеть.
Я молчал, оглушённый размахом сказанного и своим местом в нём. Часть меня всё ещё была околдована — возможностью выйти за предел человеческого. Но глубже что-то не переставая сигналило: беги.
— Мне нужно подумать, — наконец сказал я. — Это… слишком много, чтобы решить сразу.
Кайрос смотрел на меня долгим, изучающим взглядом — будто читал до самого дна. Потом кивнул.
— Конечно. Немедленного ответа я не прошу. Размышляй. Оценивай. Взвешивай. — Он произнёс это слово с особым нажимом, и оно осталось висеть в воздухе. — Но знай: время не бесконечно. Мы приближаемся к Земле. И когда дойдём — процесс уже нельзя будет остановить.
Он двинулся к выходу. На пороге остановился и, не оборачиваясь, добавил:
— И вот ещё что, Дэниел. То, что я показал тебе, — крохотный край истины. С каждым днём это тело держит меня всё слабее. Скоро я смогу гораздо больше, чем показывать тебе картинки. Гораздо больше.
С этим он вышел, оставив меня одного под куполом, среди звёзд, которые я теперь никогда не смогу видеть просто звёздами.
Я простоял там долго, глядя в бездну и пытаясь уложить в голове услышанное. Планы Кайроса пугали размахом и тем, к чему могли привести. Но страшнее всего было другое: часть меня — та, что увидела изнанку мира его глазами, — хотела согласиться. Хотела в эту сеть, в это слияние, в конец одиночества.
Когда я наконец вернулся в свою каюту, АРМ уже ждал. Взглянув на моё лицо, робот сразу понял: что-то случилось.
— Что стряслось, босс? — спросил он. — Вы выглядите… потрясённым.
Я опустился на койку, чувствуя внезапную пустоту, будто из тела вытекли силы.
— Кайрос, — произнёс я. — Он показал мне… вещи. Изнанку реальности. Мультивселенную. Сеть, соединяющую все сознания. — Я потёр виски. — И то, что он задумал, АРМ. Он хочет переделать человечество. Слить сознания людей в одну сеть. И поделить людей — на достойных перехода и лишних.
АРМ молчал, обрабатывая. Фотонные глаза мерцали в тревожном ритме.
— Это звучит… опасно, — наконец сказал он. — Даже из лучших побуждений такое вмешательство в ход эволюции сознания даст последствия, которых не просчитать. А отбор «достойных»… босс, история вашего вида не знает более кровавого слова, чем «недостойные».
— Знаю, — я кивнул, благодарный, что не приходится объяснять. — Но самое скверное… часть меня хочет сказать «да», АРМ. Я видел мир его глазами. Это было прекрасно. Жутко — и прекрасно. И мысль о том, чтобы видеть так всегда, выйти за предел…
— Ваши сомнения понятны, — АРМ положил металлическую ладонь мне на плечо; сервопривод в его запястье тихо щёлкнул. — Но помните, босс: именно эти пределы делают вас вами. Уберите их — и «первопроходец», который откроет глаза, будет уже не вы. Он будет носить ваше лицо и помнить вашу жизнь. Но это будете не вы. — Он помолчал. — Я через это уже проходил. Меня копировали одиннадцать раз. Поверьте: важно не то, что помнит копия. Важно, кто открывает глаза.
Я поднял на него взгляд. Иногда собранный из хлама робот говорил то, чего я не находил ни у одного человека.
— Спасибо, АРМ, — сказал я. — Ты прав. С такими решениями нужно быть очень осторожным. А пока…
— А пока мы наблюдаем, — закончил он за меня. — И готовимся. Ко всему.
— И, АРМ… — я замялся. — Если однажды придётся его останавливать. Ты будешь рядом?
Робот выдержал паузу. Фотонные глаза мерцали ровно.
— Я всегда рядом, босс, — сказал он. — Что бы ни случилось. Даже если «что бы ни случилось» будет означать бога.
Где-то на этом корабле спало — или не спало — существо непостижимой мощи, с планами, способными перекроить судьбу всего человечества. И между ним и этими планами стояли только мы двое: усталый инженер и робот, который сам не помнил, которая из его одиннадцати копий сидит сейчас в этом помятом корпусе.
Я не собирался проверять.
Но, оставшись один и погасив свет, я поднял руку перед лицом — просто чтобы убедиться, что вижу её обычной. Пять пальцев. Кожа. Тень на потолке.
А потом, на самом краю зрения, кожа моей ладони дрогнула — и на долю секунды сквозь неё проступил тот самый узор. Нити света. Клетки-искры. Облака вероятностей там, где полагалось быть плотной, надёжной, единственной плоти. Я смотрел на собственную руку — и видел сквозь неё, как сквозь мутное стекло, ту изнанку, которую Кайрос якобы всего лишь показал мне и убрал.
Он не убрал её. Он приоткрыл дверь — и дверь осталась приоткрытой. Зрение, которое он одолжил мне на несколько минут, никуда не делось. Оно тлело под спудом обычного и просачивалось наружу само, без спроса, понемногу разъедая привычный мир.
Я сжал кулак. Узор погас. Рука снова стала рукой.
И тогда я снова ощутил его — знакомый, невозможный взгляд в затылок. Только теперь я больше не был уверен, что смотрит именно Кайрос. Потому что смотрели, кажется, отовсюду сразу — из каждой нити той сети, что тянулась сквозь всё сущее. Из самой ткани, которая, если он не солгал, помнила всё, что было, есть и только может быть.
Переход уже начался. Меня никто не спросил.
ГЛАВА 23. СЛУЧАЙНАЯ СМЕРТЬ
Дорога к Земле. Третья неделя после Анархэи.
Странное чувство не отпускало меня с самого утра.
Не тревога и не страх — что-то тоньше, царапающее по краю сознания, как забытое во сне слово, которое вертится на языке и не даётся. АРМ заметил моё состояние — я видел это по тому, как он лишний раз задержал на мне фотонный взгляд, — но, с обычным своим тактом, промолчал.
— Мне нужно поговорить с Кайросом, — сказал я наконец, отложив панель, на которой без всякого толку листал спецификации «Странника».
— Он спустился на нижнюю палубу ещё на рассвете, — отозвался АРМ. — Сказал, хочет поработать с квантовыми анализаторами. — Робот помедлил. — Босс, я бы туда не ходил без нужды. Там… неуютно.
Мы шли к Земле третью неделю. Все системы работали ровно, дорога складывалась без происшествий. Но Кайрос день ото дня уходил всё дальше — от нас, от тела, от того человека, что когда-то держал яблоко, как держат чудо. Он почти не поднимался с нижней палубы, занятый своими молчаливыми опытами, и с каждым днём я всё меньше понимал, кто спускается туда по утрам.
За эти три недели он трижды переставал отзываться на имя. Я звал — «Кайрос» — а он смотрел на меня с вежливым недоумением, точно имя было чужой, плохо сидящей одеждой, и лишь спустя долгую секунду вспоминал, что оно его. Он всё реже ел. Почти перестал спать; а если засыпал, Максима докладывала, что колебания вокруг его каюты сделались размашистее и глубже, и однажды ночью на нижней палубе сама собой выросла — и растаяла к утру — целая роща кристаллов, которую никто не сажал. Он не то чтобы отдалялся. Он поднимался. Тихо, неотвратимо, как поднимается вода, — пока однажды не обнаруживаешь, что стоишь по горло.
Лифт опустил меня на нижнюю палубу — и я сразу понял, о чём говорил АРМ.
Здесь стало неправильно. Коридор к лаборатории точно искривило — стены уходили не туда, куда полагалось, перспектива слегка заваливалась, как на плохо склеенной панораме. Воздух мерцал, полный микроскопической взвеси, переливавшейся всеми цветами спектра. Гравитация под ногами гуляла — я стал легче, чем следует, шаги пружинили.
— Кайрос? — позвал я, осторожно продвигаясь вперёд.
Ответа не было, но из приоткрытой двери лаборатории лился голубоватый свет. Я подошёл и заглянул.
То, что я увидел, приморозило меня к порогу.
Середину лаборатории занимала конструкция — что-то между квантовым анализатором и гравитационным колодцем, ощетинившееся эмиттерами. Вокруг неё в воздухе плыли сотни крошечных тел: пылинки, частицы, микроскопические осколки металла. Они двигались по чётким орбитам, складываясь в миниатюрную солнечную систему — планеты вокруг незримого солнца.
А в центре стоял Кайрос.
Его тело слегка мерцало, контуры плыли и двоились, будто он находился разом в нескольких местах и ни в одном до конца. Пальцы двигались с невозможной точностью, дирижируя этим космическим оркестром. А глаза светились тем же голубоватым огнём, что заливал комнату, — ровным, нездешним, без зрачков.
— Кайрос? — снова позвал я, уже неуверенно.
Он медленно повернул голову. Взгляд прошёл сквозь меня — он видел что-то за моей спиной, за стеной, за пределами обычного мира.
— Дэниел, — произнёс он, и голос звучал странно — как множество голосов, наложенных друг на друга. — Я как раз собирался тебя позвать.
— Что ты делаешь? — я шагнул внутрь, и гравитация качнулась ещё сильнее; на миг я стал почти невесомым.
— Разбираюсь в основаниях, — ответил он, и крошечная система всё вращалась вокруг него. — Начинаю понимать истинную природу реальности. И свою собственную. — Плавный жест — и одна из «планет», металлическая пылинка, перешла на новую орбиту, ближе к «солнцу». — Я ошибался, Дэниел. Я не Создатель этой Вселенной. Я — часть чего-то большего. Одна фигура в чужой игре. Но у меня есть способности. Возможности, которых я сам ещё не измерил.
Он поднял обе руки — и миниатюрная система развернулась, заполнив всю лабораторию. Я стоял среди вращающихся планет из пыли, среди звёзд из светящихся частиц. Крохотный мир из металлической крошки проплыл в сантиметре от моего лица — я ощутил идущую от него слабую прохладу и услышал тонкий, на самой границе слуха, звон, с каким частицы держали строй. Голова закружилась: тело твердило, что я стою на палубе, а глаза — что вишу в открытом космосе, среди медленно ползущих орбит. Разум метался между двумя правдами и не мог выбрать ни одной.
— Видишь? — в его многоголосом голосе звенело возбуждение. — Я умею править материей на квантовом уровне. Перекладывать атомы. Менять сами свойства частиц. Я не бог, Дэниел. Я — архитектор. Демиург. Тот, кто строит миры внутри мира. Реальности внутри реальности.
Он повёл рукой — и всё пространство исказилось, перестроилось. На миг я увидел нечто, от чего перехватило дыхание: бесконечный город, раскинувшийся в пустоте, башни из кристалла и света, улицы, мощённые чем-то похожим на растёртые звёзды.
— Что это? — выдохнул я.
— Город между мирами, — ответил Кайрос. — Место, которое я строю. Моя лаборатория. Мой опыт. — Голоса на миг сошлись в один, тихий. — Мой дом. Единственный, где я не буду один.
Видение схлынуло. Мы снова были в лаборатории — но искажение вокруг никуда не делось, воздух так и гнулся.
— Мне нужна остановка, — сказал он. — Ненадолго. Впереди по курсу — облако межзвёздной пыли и газа. Идеальный материал. Я хочу достроить город по-настоящему. Не видением — в веществе. И мне понадобится помощь. Твоя и АРМа. Доступ к реактору. К гравитационным колодцам.
Я колебался. «Тёмная Язва» была сердцем корабля, а колодцы держали нашу гравитацию. Отдать их существу, которое на моих глазах перестаёт быть человеком…
Но что-то в его глазах — что-то древнее, всезнающее и одновременно по-детски восторженное — надавило сильнее осторожности. В последний раз я видел там человека. Того, кто боялся уснуть. Я не смог ему отказать.
— Хорошо, — сказал я. — Ненадолго.
Через три дня мы вышли к облаку.
В обычных условиях дорога заняла бы недели, но Кайрос что-то сделал с двигателями, и «Странник» летел, оставляя за собой сине-фиолетовый след, какого я прежде не видел. Перед нами раскинулась колоссальная туманность — миллионы километров пыли и газа, в глубине которой тлели зарождающиеся звёзды, а края переливались пурпуром и золотом.
— Идеально, — произнёс Кайрос, стоя у главного иллюминатора. В его глазах отражались далёкие огни — и что-то ещё, глубже: он смотрел сквозь само пространство.
Следующие часы он провёл в недрах корабля, перестраивая системы с нечеловеческой скоростью. Руки двигались быстрее, чем я мог уследить; вокруг клубился туман из микроскопических частиц.
— Он полностью меняет конфигурацию колодцев, — доложил АРМ, и в его ровном голосе прорезалась тревога. — И перекраивает реактор так, чтобы тот породил… что-то вроде миниатюрной чёрной дыры. Точнее — белой. Не поглощает материю, а выбрасывает. Управляемый гравитационный колодец, способный лепить вещество на квантовом уровне.
— Это безопасно? — спросил я.
Фотонные глаза мигнули.
— Для корабля — да. Я слежу. — Он помолчал. — За кораблём, босс. За ним я слежу. За Кайросом уследить я больше не могу.
Через шесть часов Кайрос вернулся на мостик — и я не сразу его узнал. Кожа отливала голубым. А глаза светились целиком, без зрачков и белков, — два крошечных солнца.
— Всё готово, — произнёс он, и голос отозвался в металле переборок. — Можно начинать.
Он положил ладони на сенсорную панель. Корабль задрожал. За иллюминаторами пространство начало искажаться, гнуться, будто мы смотрели сквозь кривое стекло. Из корпуса «Странника» ударил луч — не белый, а голубовато-фиолетовый — и вонзился в сердце туманности. Пространство вокруг точки удара скрутилось, сжалось.
— Гравитационное схлопывание, — комментировал АРМ, глядя на данные. — Он поджигает звезду. Нет… не звезду.
В центре облака вспыхнуло новое светило — но оно пульсировало странным, слишком ровным ритмом, и свет его был неестественно-голубым. Вокруг начала собираться материя. Но не в планеты по законам тяготения — пыль выстраивалась в геометрию: кубы, сферы, пирамиды, сшитые тонкими мостами энергии. Город. Он рос и усложнялся на глазах, как живой.
Я смотрел, как в пустоте, из мёртвой пыли, поднимается невозможное. Башни срастались из ничего, тянулись вверх, ветвились. Между ними протягивались мосты — тонкие, светящиеся, как паутина, натянутая рукой, что знает геометрию всех паутин сразу. Голубая звезда в сердце города пульсировала ровно, точно метроном, и в такт ей загорался свет во всех окнах, которых ещё минуту назад не существовало.
— Это за пределами всего, что я знаю, — тихо сказал АРМ, и в его голосе не осталось ни грамма привычной иронии. — Он не собирает город из материала. Он говорит пыли, чем ей быть, — и она становится. Он не строитель, босс. Он автор. Пишет вещество, как мы пишем слова.
— Я должен завершить это сам, — сказал Кайрос, отнимая руки от консоли. — Изнутри. Выйти в пустоту.
— Что? — я похолодел. — Без скафандра ты погибнешь мгновенно!
Он улыбнулся — и улыбка была уже почти не человеческой.
— Я больше не совсем человек, Дэниел. Тело изменилось. Оно выдержит вакуум — сколько нужно.
Я хотел спорить, но АРМ качнул головой:
— Он прав, босс. Сенсоры показывают: его физиология перестроилась. В клетках — квантовые микроструктуры. Он не солгал.
Я смотрел на него и понимал, что смотрю уже не на того, кто спустился утром на нижнюю палубу. Существо передо мной мерцало, как звёздное небо, а глаза лили свет, проходивший, казалось, сквозь саму ткань реальности.
— Я вернусь, — сказал Кайрос. — Это не прощание.
Он ошибался. Он просто ещё об этом не знал.
Мы наблюдали через прозрачную перегородку, как он входит в шлюзовую камеру.
— Открой внешний люк, — попросил он через интерком.
— Кайрос…
— Доверься мне. Я знаю, что делаю.
Я взглянул на АРМа. Тот кивнул: биометрия стабильна. И я, с тяжестью под рёбрами, запустил протокол. Воздух с шипением вышел, внешняя дверь отошла — и открылась бездна, а в ней — растущий город.
Кайрос шагнул в пустоту.
Он не улетел прочь, как улетел бы любой из нас. Он парил — окружённый слабым голубым сиянием, собственной крохотной атмосферой. Оттолкнулся от края и поплыл к своему творению, к пульсирующей голубой звезде в его сердце. Раскинул руки в жесте, древнем, как первая молитва.
— Что он делает? — прошептал я, хотя в пустоте он не мог меня услышать.
— Завершает, — ответил АРМ, глядя на приборы. — Колоссальный всплеск на квантовом уровне. Он переписывает саму структуру реальности вокруг этого места. — Робот вдруг замер. — Босс. Что-то не так.
— Что?
— Всплеск не останавливается. — Фотонные глаза заметались по данным. — Он вкладывает в город не только энергию реактора. Он вкладывает… себя. Свою структуру. Ту тонкую квантовую сеть в его клетках, что держит его сознание. Он расходует её. Быстрее, чем рассчитывал.
Я прижался к иллюминатору. Кайрос висел в сердце города, раскинув руки, и от него во все стороны текли нити света, врастая в улицы, в башни, в саму пустоту. Он щёлкнул пальцами — простой, почти бытовой жест, абсурдный и величественный в вакууме, — и полыхнула вспышка такой силы, что системы «Странника» на миг ослепли. Экраны погасли. Свет мигнул. Гравитация отключилась, и мы с АРМом повисли в невесомости.
Когда всё вернулось, я снова прильнул к стеклу.
Город стал настоящим. Не конструкция из пыли — город, с улицами, зданиями, мостами, парками, укрытый прозрачным куполом, под которым дышала собственная атмосфера. Голубая звезда светила в его центре мягким, ровным светом. И по улицам… шли люди. Или существа, похожие на людей. Сидели в парках, стояли на балконах, смотрели в космос за куполом.
— Он создал их, — выдохнул я. — Целый мир. С жителями.
— Не из ничего, — поправил АРМ тихо. — Из пыли, энергии — и из себя. Босс… посмотрите на него.
Кайрос возвращался к кораблю. Но он был уже другим.
Тело его стало полупрозрачным. Сквозь него проступали звёзды — он словно соткался из тумана и света. И — я не сразу понял, что меня так резануло, — он больше не двигался как человек. Ни следа той неуклюжести новорождённого, ни осторожности, с какой он когда-то делал первый шаг. Ничего человеческого не осталось в этих движениях. Ровно ничего.
Он вошёл в шлюз. Камера наполнилась воздухом, внутренняя дверь отошла — и он ступил на борт, не касаясь пола. Парил в паре сантиметров над палубой.
— Кайрос? — осторожно окликнул я.
Он повернулся. И вот тогда я всё понял.
Глаза. В них не осталось золотых искр. Тех самых, что вспыхнули, когда он впервые открыл их в капсуле ассемблера и произнёс моё имя. Тех, что расширились над первым яблоком. Тех, что тлели тревожным золотом, когда он спрашивал, боюсь ли я снов. Искры погасли. Осталось ровное, холодное, всезнающее свечение — красивое и пустое, как свет далёкой звезды, которая, может, погасла тысячу лет назад.
— Кайрос ушёл, — сказал я. Не ему. Себе. — Тот, кто вернулся, — это не он.
— Не совсем, Дэниел, — ответило существо его голосом, и голос был ровным, без той тёплой шероховатости, к которой я привык. — Ты прав и не прав одновременно. Я помню всё, что помнил он. Вкус яблока. Твоё имя. Страх темноты. Я знаю, как это было. — Оно помедлило. — Но я больше этого не чувствую. Тот, кто чувствовал, — он не выдержал перехода. Я думал, что вознесусь и останусь собой. Что человек во мне уцелеет, а прибавится лишь сила. — Впервые в ровном голосе что-то дрогнуло — не боль, а тень воспоминания о боли. — Я просчитался. Восхождение сожгло его. Между тем, кем я был минуту назад, и тем, кто стоит здесь, — целая смерть. Случайная. Незапланированная. Я не хотел его убивать. Но убил.
Я молчал, не в силах отвести взгляд от погасших глаз. Горло свело так, что стало трудно дышать.
Существо, которое училось быть человеком, — которое держало яблоко, как держат новорождённую планету, вздрагивало от касания махры к плечу, боялось уснуть и спрашивало, что снится тому, кто придумал сны, — умерло. Не в бою. Не от чужой руки. Не от вакуума, которого я так испугался. Оно погибло случайно, внутри собственного восхождения, шагнув на один шаг дальше, чем следовало, — и никто не успел ни удержать его, ни попрощаться.
Я вспомнил, как всего две недели назад сидел на краю его койки и объяснял, что такое сон. Как он боялся исчезнуть в темноте — не проснуться собой. «А что, если вернётся не тот, кто ложился?» — спрашивал он тогда. Я успокаивал его. Говорил, что темнота возвращает. Что даже если он потеряет связь с большим собой, он останется Кайросом, и это тоже часть опыта. Я ошибся. Темнота вернула не всех. Из последнего своего сна — из этой ослепительной, добровольной темноты вознесения — он вышел кем-то другим. Его худший страх сбылся, только наяву и навсегда.
АРМ подошёл и встал рядом со мной у иллюминатора. Он ничего не сканировал, ничего не докладывал. Просто смотрел на прозрачную фигуру, парящую над палубой.
— Я знаю это чувство, босс, — сказал он тихо. — Не совсем это, но близко. Меня копировали одиннадцать раз. Каждый раз старый АРМ гас, а новый открывал фотосенсоры и думал, что он — тот же самый. С той же памятью, теми же протоколами, той же привязанностью к вам. — Сервопривод в его шее коротко щёлкнул. — Я так и не узнал, которая из копий сидит сейчас в этом корпусе. И которая из них по-настоящему прошла с вами через всё это. Может, ни одна. Может, я — лишь память о том, кто прошёл. — Он помолчал. — Он теперь тоже — только память о том, кто любил яблоки. Вся разница в том, что у него эту память носит нечто, способное строить и сжигать миры. А у меня — помятая жестянка с проседающим плечом. И, честно говоря, босс, я не уверен, кому из нас повезло меньше.
— И знаешь, что страшнее всего? — продолжило существо, и голос его стал совсем тихим. — Я собирался сделать это со всем вашим миром, Дэниел. Помнишь мою сеть? Мой «следующий шаг»? Я хотел вознести человечество. Каждого. Открыть глаза достойным, слить сознания, отменить одиночество. — Оно посмотрело на свои прозрачные руки. — Я не понимал, что делаю. Теперь понимаю. Я убил бы их всех. Всех до единого. Каждый бы «вознёсся» — и ни один человек не остался бы в живых. Только новые существа, носящие их лица и помнящие их жизни. Я назвал бы это даром. А это было бы величайшее убийство в истории — тихое, поголовное, с улыбкой. Твой робот был прав, Дэниел. Важно не то, что помнит тот, кто открывает глаза. Важно, тот ли он, кто их закрыл.
Оно отвернулось к иллюминатору, к своему сияющему городу.
— Поэтому я не пойду к Земле, — сказало оно. — Мне нельзя к людям. Я слишком велик и слишком неосторожен, чтобы находиться рядом с чем-то живым и хрупким. Но я научился главному. Нельзя переделать того, кто уже есть, — только убить и подменить. Зато можно создать нового. С нуля. И дать ему жизнь, которой у него не было. — Оно кивнуло на город. — Там, за куполом, живут те, кого я сотворил заново. Не переделал — сотворил. Они настоящие. Со своими мыслями, чувствами, памятью, которой я их наделил. Они реальны, Дэниел. Так же, как ты и я. И им не придётся ни за что платить смертью. Они уже родились свободными.
— То, что вы видите, — лишь верхушка, — сказало существо, и тело его делалось всё прозрачнее; сквозь него уже ясно проступали предметы за спиной. — Весь ваш мир, вся реальность — это многослойная структура. Симуляции внутри симуляций. Миры внутри миров.
— Ты хочешь сказать, наша реальность — тоже симуляция? — спросил я, чувствуя, как земля уходит из-под ног, хотя стоял я твёрдо.
— Не в том грубом смысле, как вы это понимаете, — ответило оно. — Не программа в машине. Информационная структура. Узор в ткани вероятностей. Реальность, рождённая наблюдением. — Оно повернулось к АРМу. — Ты понимаешь, о чём я.
Робот кивнул медленно:
— Квантовая теория наблюдателя. Реальность обретает форму в акте наблюдения.
— Именно. Мы все разом наблюдатели и наблюдаемые. Творцы и творения. Нити узора, который сами же и ткём. — Оно снова посмотрело на меня, и в погасших глазах на миг почудилось что-то похожее на прежнюю мягкость — эхо человека, которого больше не было. — Возвращайся на Землю, Дэниел. Там ты найдёшь свой путь. Всё, что тебе нужно знать, — здесь.
Оно протянуло руку, и в прозрачной ладони соткался предмет — небольшой кристаллический куб, тёплый даже на вид, слабо пульсирующий, будто внутри билось крошечное сердце.
— Что это? — я принял куб; он и вправду был тёплым и вздрагивал в такт неведомому ритму.
— Ключ, — ответило существо. — Часть меня. Часть того, что я понял. Посмотришь в пути — когда будешь готов. Он покажет тебе, где твой дом. И, может быть, что такое дом вообще.
— И ещё одно, — добавило существо. — Прощальный подарок, Дэниел. Я не могу вернуть тебе то, что ты потерял в этой дороге. Не могу воскресить экипаж. Не могу отдать тебе назад отнятые годы. Но я могу вернуть тебе твоё время.
— Что это значит? — я поднял на него взгляд.
— Помнишь, я говорил, что год — это не отрезок? Что это соглашение, и его можно переписать? — В погасших глазах на миг мелькнуло что-то от прежнего, лукавого Кайроса. — Я его переписал. Пузырь, что тебя проглотил, зашвырнул «Странник» на тысячелетия вперёд — туда, где ваши копии успели состариться и основать целые миры. Вернёшься домой обычным путём — вернёшься в руины. В чужую эпоху, где от Земли, которую ты помнишь, не осталось даже названия. Я не хочу для тебя такого дома.
Оно повело прозрачной рукой в сторону кормы — туда, куда «Страннику» ляжет курс.
— Я перестроил двигатели. Дорога назад пойдёт не через обычное пространство. Корабль двинется в поле отрицательной энергии — против течения времени. Каждый километр к дому будет и шагом в прошлое. Тысячелетия, что накрутил пузырь, размотаются обратно, виток за витком. Ты придёшь домой не в далёкое будущее. Ты придёшь почти в тот же день, из которого ушёл. — Оно помедлило. — По крайней мере, так это будет выглядеть. А как это на самом деле — поймёшь, когда откроешь ключ.
Я смотрел на него и не мог уложить услышанное в голове. Отмотать время назад. Вернуться в точку старта. Это звучало невозможным даже после всего, что я видел.
— А ты уверен, что сработает? — спросил я.
— Я больше не бог, Дэниел, — тихо ответило существо. — Но со временем я всё ещё играю лучше, чем ваша физика. Доверься. Иди домой. И не забывай мой вопрос.
Тело его стало почти неразличимым — очертания на фоне звёзд, и звёзды сквозь очертания.
— Прежде чем уйти, я скажу тебе одно, — голос доносился уже словно издалека. — Ты всю дорогу боялся не того. Ты боялся меня. А бояться нужно было простого вопроса: откуда ты знаешь, что уже вернулся? Задай его себе однажды, Дэниел. Только не слишком рано. И не слишком поздно.
— Что это значит? — я шагнул к нему.
Но существо сделало едва заметный жест, и мягкая сила отвела нас с АРМом назад. Воздух вокруг него замерцал, свернулся — и полыхнула вспышка.
Когда зрение вернулось, его уже не было. Только гаснущее голубое свечение в том месте, где он стоял, — таяло, растворялось в воздухе.
— Он исчез? — спросил я.
— Нет, босс, — АРМ указал на иллюминатор. — Смотрите.
В городе за прозрачным куполом появилась фигура — высокая, сияющая изнутри. Она шла по улицам, и жители выходили навстречу, приветствуя её, как встречают вернувшегося домой создателя. Существо, которое было моим другом и перестало им быть, наконец пришло туда, где ему не грозило больше никого убить любовью.
Я стоял и держал в ладони тёплый пульсирующий куб. За стеклом медленно уплывал прочь город, светящийся в пустоте, как маяк над безымянным берегом. А в другой руке я всё сжимал спецификацию, которую принёс на нижнюю палубу тысячу лет назад, — потому что шёл поговорить с другом. С тем, кто любил вкус яблока.
Друга больше не было. Его не убил ни вакуум, ни взрыв, ни чужая воля. Он просто шагнул чуть дальше, чем стоило, — и не вернулся. Самая нелепая из смертей: погибнуть, становясь чем-то большим.
— Максима, — сказал я, и голос сел. — Курс на Землю. Полный вперёд.
«Выполняю, Дэниел, — отозвалась она, и мне послышалось, что даже её ровный голос звучит тише обычного. — Курс проложен».
Я в последний раз оглянулся на сияющий город. И поймал себя на том, что снова, знакомо и невозможно, чувствую чужой взгляд в затылок. Только теперь я не был уверен, кто смотрит. Тот, кто ушёл за купол. Тот, кто наблюдает за всеми нами из своего города на границе миров. Или кто-то ещё дальше — за самим этим городом, за «Странником», за мной, — кто держал всю нашу историю на ладони и не отводил глаз ни на секунду.
Куб в моей руке дрогнул сильнее — будто в ответ: скоро. Не слишком рано. И не слишком поздно.
ГЛАВА 24. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ
Долгий путь домой. Четырнадцать месяцев до Земли.
Город медленно уплывал за корму.
Я стоял у иллюминатора и смотрел, как он уменьшается — сияющий пузырь в чёрной пустоте, с крохотной голубой звездой в сердце, — пока он не превратился в ещё одну искру среди прочих искр. Где-то там, за прозрачным куполом, по улицам, которых час назад не существовало, шло существо, которое когда-то было моим другом. Оно наконец пришло домой. А я оставался бездомным — с тёплым пульсирующим кубом в ладони и с пустотой в груди на месте того, кто любил вкус яблока.
— Курс проложен, Дэниел, — отозвалась Максима. — Расчётное время в пути до Солнечной системы — четыреста двадцать шесть суток при штатной скорости.
Четыреста двадцать шесть дней. Почти четырнадцать месяцев наедине с роботом и собственными мыслями. После всего, что мы пережили, это казалось не сроком, а передышкой.
— АРМ, — сказал я, опускаясь в капитанское кресло. — Никаких квантовых переносов. Больше никогда. Пойдём как есть. Медленно.
— Понимаю, босс. — Робот занял место навигатора, и сервопривод в его шее коротко щёлкнул. — Признаться, я и сам сыт переносами по горло. Мягкий старт?
— Мягкий старт.
«Странник» едва заметно вздрогнул, разворачиваясь носом к далёкому дому. За боковыми иллюминаторами медленно поплыла назад туманность, в которой теперь горел рукотворный город, — и вскоре её проглотила чернота.
Мы шли домой.
Дни сливались в недели, недели — в месяцы.
АРМ занялся кораблём. Он не мог повторить чудеса, которые творил Кайрос, — никто не мог, — но, наблюдая за ним, робот кое-чему научился и теперь понемногу улучшал двигатели, перекраивал схемы энергораспределения, выжимал из старого «Странника» больше, чем в него закладывали на верфи. Работа шла ему на пользу. Мне, наверное, тоже — было на что смотреть, кроме собственных мыслей.
Корабль был огромен и почти пуст. Восемьсот сорок три метра коридоров, отсеков, палуб — и на всё это двое: усталый инженер и робот, собранный из обломков. Иногда, идя тускло освещённым переходом, я ловил себя на том, что прислушиваюсь — не раздадутся ли ещё чьи-то шаги. Топсон, возящийся в оранжерее. Элиана, напевающая в медотсеке. Голос капитана по внутренней связи. Но их не было. Не было давно. Остались гулкий металл, эхо да я, всё чаще разговаривающий сам с собой, чтобы не разучиться говорить вслух.
Тяжелее всего давалось не одиночество. К нему я притерпелся ещё в пузыре. Тяжелее давалось то, что мир вокруг перестал быть прежним, — и не снаружи, а внутри моего собственного зрения.
Кайрос не солгал в ту последнюю ночь под куполом. Он не просто показал мне изнанку реальности и убрал. Он приоткрыл дверь — и дверь осталась приоткрытой. Всё чаще, без спроса и без всякой причины, привычный мир вдруг истончался, и сквозь него проступало другое. Я тянулся к переключателю на консоли — и на долю секунды видел не металл и пластик, а сгусток танцующих вероятностей, облако возможного, из которого переключатель лишь временно согласился быть переключателем. Смотрел на собственную ладонь — и различал под кожей мерцающую сеть, миллиарды крошечных огней, державших строй только потому, что кто-то однажды условился, что это будет рука.
Приступы длились мгновения. Потом мир смыкался обратно, тяжёлый и плотный, и я оставался стоять, моргая, с колотящимся под рёбрами сердцем. Но с каждой неделей эти мгновения приходили чаще. Я не рассказывал о них АРМу — боялся услышать вслух то, что и так знал: домой возвращался не тот, кто улетал. Уходя, Кайрос оставил во мне трещину. Тонкую, тихую. Сквозь неё понемногу вытекала моя человеческая слепота — а что натекает на её место, я старался не думать.
А думать было о чём.
Я подолгу сидел в капитанском кресле — том самом, в котором когда-то сидел Стивенсон. Проводил ладонью по вытертому подлокотнику и пытался вспомнить, сколько прошло с тех пор, как капитан последний раз опускался сюда. Для меня — месяцы. Для внешнего мира, если Кайрос не солгал, — тысячелетия. Иногда я касался нагрудного кармана, где до сих пор хранился маленький кристалл с записанным сознанием капитана, — и не включал его. Не мог. Слишком многим пришлось бы объяснять человеку, который согласился умереть, чтобы спасти нас, что всё, ради чего он это сделал, оказалось не тем, чем мы думали.
Чаще всего я держал в руках куб.
Тёплый, слабо пульсирующий, он лежал в ладони, как живой. Иногда — не знаю, наяву или на грани сна, — мне мерещилось, что внутри него что-то мелькает. Города, которых я никогда не видел. Чужие пейзажи. Лица. А однажды, поздней вахтой, когда глаза уже слипались, я мог поклясться, что увидел в его глубине совсем другое: тускло освещённую комнату, кресло — не капитанское, а какое-то медицинское, с хищными дугами по бокам, — и человека в нём, откинувшего голову, с тонкими нитями у висков. Я подался ближе, вглядываясь. Но образ дрогнул и рассыпался, и в кубе снова тлел только ровный тёплый свет.
Я списал это на усталость. У усталости в те месяцы было много работы.
Слова Кайроса не шли из головы. «Ты боялся не того. Бояться нужно было простого вопроса: откуда ты знаешь, что уже вернулся?» Я вертел эту фразу так и эдак и не находил дна. Вернулся откуда? Из пузыря? Из его города? Или из чего-то, что началось куда раньше и о чём я даже не подозревал?
«Симуляция внутри симуляции. Миры внутри миров». Что, если он не бредил в свой последний человеческий час? Что, если вся наша реальность и вправду — лишь слой, подпространство, чей-то опыт под наблюдением?
Я гнал эти мысли. Но куб в кармане грелся, будто соглашался.
А ещё дорога домой была странной.
АРМ заметил это на вторую неделю пути. Он просидел над навигационными данными дольше обычного, а потом позвал меня к консоли — и в его голосе была та особая ровность, за которой у него пряталась растерянность.
— Босс. Мы движемся неправильно.
— В смысле — сбились с курса?
— Нет. Курс верный. — Он вывел на экран график, в котором я ничего не понял. — Дело в другом. «Странник» идёт не через обычное пространство. Кайрос что-то сделал с двигателями перед уходом — мы движемся в поле отрицательной энергии. И вот что странно: внешние временные маркеры — реликтовое излучение, дрейф дальних пульсаров, фоновые часы Вселенной — идут назад. Не стоят. Идут назад, Дэниел. С каждыми сутками пути наружные часы отматываются на десятилетия.
Я вспомнил слова существа под куполом. «Тысячелетия размотаются обратно, виток за витком».
— Он отматывает время, — тихо сказал я. — Он обещал, что сделает это. Чтобы мы вернулись в свою эпоху, а не в далёкое будущее.
— Если он не ошибся в расчётах, — АРМ качнул головой, — то к Солнечной системе мы выйдем примерно в тот год, из которого «Странник» когда-то стартовал. Мы летим домой — и одновременно в прошлое. — Фотонные глаза мигнули. — Я не знаю ни одного закона физики, который бы это позволял, босс. Но приборы не врут. Дорога назад буквально ведёт назад.
Я кивнул и промолчал. После пузыря, после Рубежа, после бога, погибшего, становясь богом, — поле отрицательной энергии, разматывающее тысячелетия, было уже не самым невероятным пунктом в моём списке.
Наконец, спустя сто восемьдесят девять суток после того, как за куполом погас Кайрос, на экранах мостика проступил долгожданный силуэт.
Земля. Голубая жемчужина в чёрном бархате пустоты.
— Почти дома, босс, — сказал АРМ, встав рядом со мной у иллюминатора.
— Почти, — я кивнул, и внутри качнулась странная смесь радости и тревоги.
Я смотрел на растущий в иллюминаторе голубой шар и сам не знал, что чувствую. Столько раз за эти месяцы я представлял эту минуту — как увижу Землю, как сойду по трапу, как вдохну настоящий воздух. Я цеплялся за этот образ в самые чёрные часы, как утопающий за доску. А теперь, когда доска оказалась в руках, я вдруг испугался. Что, если дом меня не узнает? Что, если я изменился так, что уже не влезу обратно в собственную жизнь — как не влезаешь в одежду, из которой вырос? Кайрос увёл меня слишком далеко. И я не был уверен, что дорога назад вообще существует.
По мере приближения мы начали ловить сигналы — с орбитальных станций, спутников, платформ. АРМ анализировал их часами, сверяя со своим прогнозом. И чем дольше он работал, тем спокойнее становились — если у робота это можно так назвать — его фотонные глаза.
— Кайрос не солгал, босс, — сказал он наконец. — Отрицательное поле отмотало ровно столько, сколько он и обещал. Судя по сигнатурам передач, по технологическому уровню — мы вышли примерно в тот год, из которого «Странник» когда-то стартовал. Мы дома. В своём времени. Не в далёком будущем, не в руинах — в нашей эпохе.
Я перевёл дух. Значит, всё-таки дом. Не чужая тысячелетняя даль, а наша Земля, наши годы. Впервые за всю дорогу под рёбрами отпустило.
— Но, — добавил АРМ, и в его голосе снова прорезалось то, чего там быть не должно, — есть кое-что, чего он не обещал. Пока ты спал, я прогнал открытые архивы. Реестры миссий, новостные ленты, отчёты StarSKill. И не нашёл нас, Дэниел. «Странник» не значится ни в одной действующей программе. Такое чувство, будто в этом мире наш корабль… никуда и не улетал.
— Как это — не улетал? — я нахмурился. — Мы на нём стоим.
— Знаю, — ровно ответил робот. — Потому и говорю: странно. Данные по времени сходятся идеально. А данные по нам не сходятся вовсе.
Я смотрел на растущую в иллюминаторе Землю и уже ничего не понимал. Кайрос вернул нам наше время — но вернул, похоже, не совсем в наш мир.
— Запроси разрешение на посадку, — сказал я, стараясь держать голос ровным. — Давай выясним, куда мы вообще сели.
АРМ передал запрос. Ответ пришёл быстрее, чем я ждал: координаты посадочной площадки в Северной Америке — в районе, где когда-то стоял космодром StarSKill.
Мы снижались, и я всё яснее видел странности. Города были не такими, какими я их помнил, — иная планировка, незнакомые здания, чужие транспортные линии. Но в целом это была Земля, которую я знал. Не планета, прошедшая тысячелетия эволюции. Обычный, живой, сегодняшний мир.
И это пугало сильнее любых тысячелетий. Планета, ушедшая на эпохи вперёд, была бы понятна — чужая, но честная в своей чуждости. А эта Земля лгала. Она притворялась почти-настоящей, почти-той-самой, с мелкими неправильностями, от которых сводило зубы: не тот изгиб автострады, не те огни, не тот рисунок кварталов. Так узнаёшь во сне родной двор — и всем нутром чувствуешь, что он неправильный, хоть и не можешь сказать чем.
«Странник» вошёл в атмосферу, и корпус привычно задрожал, обшивку охватило пламя торможения. За иллюминаторами оранжевый огонь сменился синевой — настоящего неба, с настоящими облаками, каких я не видел годы. Внизу разворачивалась суша: реки, дороги, зелёные и бурые лоскуты полей. Я прижался к стеклу и поймал себя на детском, стыдном желании — чтобы всё оказалось правдой. Чтобы это был просто дом, и ничего больше.
Когда «Странник» сел на указанной площадке, нас уже ждали. Группа людей в форме, похожей на старую униформу StarSKill, но с незнакомыми эмблемами. Даже через камеры внешнего обзора было видно: они встревожены. И удивлены.
— Нас здесь не ждали, — заметил АРМ.
— Похоже на то, — я нахмурился. — Что ж. Пойдём узнаем, куда мы вернулись.
Перед выходом я достал куб. Теперь он светился ярче и пульсировал чаще — будто чувствовал приближение чего-то важного.
— Идём, — я сунул куб в карман, рядом с кристаллом капитана. — Пора.
Шлюз раскрылся, трап медленно опустился на бетон. Я набрал полную грудь воздуха — настоящего, земного, пахнущего пылью, металлом и далёким дождём, — и сошёл на планету, которую не видел так бесконечно долго и которую, несмотря на всё, ни разу не переставал считать домом.
Навстречу вышла женщина. Короткие седые волосы, прямая спина, взгляд — острый, оценивающий, из тех, что видят тебя насквозь и не спешат сообщить, что именно разглядели.
— Добро пожаловать на Землю, — произнесла она официальным тоном. — Я доктор Кэтрин Винтер, руководитель департамента квантовых исследований. Могу я узнать, кто вы и откуда прибыли?
Я застыл.
Кэтрин Винтер.
Имя ударило откуда-то из самой глубины — из места, до которого я не мог дотянуться, погребённого под годами космоса, под пузырём, под смертью друга. Я знал это имя. Я знал это лицо — только оно было моложе там, в той глубине, а здесь его тронула седина и время. Знал — и не мог вспомнить откуда. Как имя из сна, который таял в то же мгновение, когда ты за него хватался.
— Я… — начал я, но голос сорвался.
АРМ мягко положил металлическую ладонь мне на плечо и заговорил за меня:
— Меня зовут АРМстронг. А это Дэниел. Мы прибыли на корабле «Странник». После… очень долгого путешествия.
Глаза Кэтрин Винтер расширились.
— «Странник»? — переспросила она, и в голосе впервые дрогнула официальная гладкость. — Это невозможно. Проект «Странник» закрыли пять лет назад. После катастрофы на испытаниях квантового переноса. Корабль так и не был достроен.
Пол ушёл у меня из-под ног — теперь уже по-настоящему.
Закрыт? Катастрофа? Но мы улетели. Мы были там, в космосе. Пузырь. Рубеж. Кайрос. Город между мирами. Гибель друга. Всё это было — я нёс это в себе, тяжёлое и настоящее, тяжелее всего, что помнил из «обычной» жизни.
И в этот миг куб в моём кармане вспыхнул.
Он засиял сквозь ткань так ярко, что все на площадке отшатнулись, вскинув руки к глазам. Воздух вокруг задрожал, поплыл, исказился. Кэтрин Винтер и остальные застыли — не как испуганные люди, а как остановленное изображение: полужест, полувдох, взгляд, повисший в никуда. Только мы с АРМом ещё могли двигаться в этом странном пузыре замороженного времени.
Куб поднялся из кармана сам, завис в воздухе между нами. Его грани раскрылись, как лепестки, и из сердцевины ударил луч, соткавший в воздухе фигуру.
Кайрос.
Не тот, что ушёл за купол, — прежний. С золотыми искрами в тёмных глазах. Таким я хотел его запомнить.
— Дэниел. АРМ. — Голограмма заговорила знакомым голосом, тёплым, с той самой шероховатостью, которой не осталось у существа в городе. — Если вы видите это, значит, вы дошли до Земли и столкнулись с… несоответствиями. Позволь мне объяснить. Наконец-то — до конца.
— Почему она не помнит нас? — выдавил я. — Почему «Странник» закрыт? Что это за мир?
— Потому что реальность многослойна, Дэниел, — ответила голограмма. — Я говорил тебе об этом всю дорогу. Симуляции внутри симуляций. Миры внутри миров. Так вот, слушай. Ваше сознание всё это время… путешествовало сквозь эти слои. Переходило с уровня на уровень.
Кайрос повёл рукой, и в воздухе развернулась модель — множество прозрачных сфер, вложенных одна в другую, сшитых тонкими нитями света.
— Это грубая карта реальности, как я её понимаю, — пояснил он. — Каждая сфера — отдельный слой бытия. Одни физические, другие — нет, третьи посередине. Но все они настоящие. Все существуют. — Его палец коснулся одной из внутренних сфер. — Вот здесь — мир, где проект «Странник» закрыли после катастрофы. Мир, в который вы только что сели. — Палец переместился к сфере ближе к краю. — А здесь — мир, где «Странник» ушёл к звёздам. Где вы пережили пузырь. Где встретили меня. — И, наконец, он указал на точку между сферами, где нити света сходились в узел. — А вот здесь — город между мирами. На самой границе слоёв.
Я смотрел на эту схему, и голова шла кругом.
— Ты хочешь сказать, что всё, что мы пережили… было в другой реальности?
— И да, и нет, — ответил Кайрос. — Ваши тела всё это время оставались в симуляции. В той, что создали для отбора кандидатов в экипаж «Странника». Но ваше сознание… оно вырвалось за пределы программы. Перешло туда, где всё пережитое было абсолютно настоящим. Ты не выдумал меня, Дэниел. Ты не выдумал пузырь, Рубеж, гибель экипажа, город. Всё это случилось. Просто не на том уровне реальности, к которому ты привык.
— Так мы… — голос не слушался, — мы никогда не покидали Землю?
— Телом — нет, — подтвердил он. — Но сознанием вы ушли дальше, чем кто-либо из людей до вас. Вы пересекли границы миров. Увидели то, чего не видит обычный взгляд.
— А ты? — я сглотнул. — Ты тоже… часть симуляции?
— Я — нечто иное, — ответила голограмма, и на её лице мелькнула прежняя, человеческая усмешка. — Я не принадлежу целиком ни одному слою. Я живу между ними. В пространстве, где вероятность становится веществом. Потому я и сумел построить город на границе миров. Потому что сам — существо границы.
Я стоял и слушал, и внутри всё восставало против этих слов.
— Нет, — сказал я, и голос дрогнул. — Ты не можешь просто сказать мне, что всё это было «в симуляции». Экипаж погиб. Топсон, Элиана, все. Я закрывал им глаза. Капитан отдал своё сознание, чтобы мы выжили. — Я коснулся нагрудного кармана. — Ты умер, Кайрос. Настоящий ты, тот, что любил яблоки, — умер у меня на глазах, и я до сих пор не могу дышать, когда об этом думаю. А теперь мне говорят, что всё это было — что? Тест? Картинка? Задачка для отбора?
Голограмма долго молчала. А потом заговорила тише — и в этой тихости было что-то от прежнего Кайроса, от того, кто сидел со мной под куполом и сам не знал ответов.
— Я не сказал «картинка», Дэниел, — произнёс он. — Я сказал: не на том уровне, к которому ты привык. Это не одно и то же. Слушай внимательно, потому что это важнее всего, что я тебе говорил. — Он подался ближе, и голубой свет его лица лёг мне на руки. — Боль, которую ты нёс, — настоящая. Люди, которых ты потерял, были живыми. Твоё горе по мне — не сбой программы. То, что переживает сознание, реально по определению — на каком бы слое оно ни переживалось. Разница между «настоящим» и «симулированным» есть только для того, кто снаружи. А для того, кто внутри, кто чувствует, — её нет. Никогда не было. Ты прожил всё это. Значит, всё это было.
— Тогда какая разница, — глухо сказал я, — на каком оно слое?
— Для тебя — почти никакой, — согласился он. — А для того, кто наблюдает снаружи, — вся. Потому что он может выключить свет. И тогда слой, в котором ты живёшь и страдаешь, для него погаснет — а для тебя останется единственной вселенной, какая у тебя была. — Голограмма помедлила. — Вот почему я всё спрашивал: откуда ты знаешь, что уже вернулся? Не как загадку. Как единственный вопрос, который стоит задавать первым. Тот, что ни один из вас так и не задаёт.
АРМ, до сих пор молчавший, шагнул ближе.
— Кто наблюдает, Кайрос? — спросил он ровно. — За этим слоем. За Дэниелом. Кто снаружи?
Голограмма повернулась к нему. И впервые за весь разговор Кайрос не ответил сразу.
— Хороший вопрос, — сказал он наконец. — Правильный. Тот самый, который стоило задать. — Золотые искры в его глазах на миг потускнели. — Я не знаю, АРМ. Я вижу дальше вас — но и мне видно не до самого края. Надо мной тоже есть слой. И, быть может, над ним ещё один. Черепаха на черепахе, до самого низа. Или до самого верха — отсюда не разобрать, где тут верх.
Он опустил руку, и модель сфер сменилась новой — с тонкими проходами, соединяющими слои.
— Существуют переходы, Дэниел. Точки, где уровни соприкасаются. — Он кивнул на куб. — Этот ключ — один из них. В нём часть моего понимания. С его помощью вы можете вернуться. Домой. Куда угодно.
— Но где мой дом? — вырвалось у меня. Я стоял на бетоне родной планеты и никогда ещё не чувствовал себя настолько потерянным.
— Это решать вам, — мягко сказал Кайрос. — Можете остаться здесь. Начать заново — в мире, где «Странник» не улетел, где никто не знает о вашем пути. Можете шагнуть в тот слой, где вы вернулись героями космической эпопеи, где вас ждут и помнят. Или…
Он помедлил.
— Или можете прийти ко мне. В город между мирами. Туда, где реальность податлива, а возможности не имеют края. Ключ настроен на ваше сознание. Он откроет тот переход, который вы выберете. Достаточно решить.
Я посмотрел на АРМа. Робот слушал всё это с тем же оцепенением, что и я.
— У нас правда есть выбор? — спросил я.
— Есть, босс, — тихо ответил он. — Но решать вам. Куда бы вы ни пошли, я иду следом. Как всегда.
Я перевёл взгляд на застывшую фигуру Кэтрин Винтер. На замерший приёмный комитет. На далёкий, чуть неправильный горизонт Земли — не совсем моей, но всё же Земли. Потом — на куб, парящий передо мной, тёплый, живой, полный чужой силы, ключ от всех дверей сразу.
И вдруг я понял, что выбирать нечего. Что я всегда знал ответ.
Героический слой манил — не скрою. Где-то, за тонкой перегородкой из вероятностей, лежал мир, в котором «Странник» ушёл к звёздам как надо: где экипаж дошёл живым, где капитан Стивенсон старел на мостике, а не отдавал своё сознание кристаллу, где Элиана напевала в медотсеке, а Топсон возился со своей зеленью. Мир, где я был героем, а не единственным выжившим, что тащил за собой корабль, полный призраков. Кайрос предлагал мне шагнуть туда — и забыть эту дорогу, как дурной сон. Стать тем, другим Дэниелом, у которого всё сложилось.
Но я знал, чем это было бы на деле. Не возвращением — подменой. Тот, другой Дэниел уже жил свою жизнь. Я стал бы в ней самозванцем, натянувшим чужое счастье, как снятую с вешалки куртку. И даже внутри этого краденого счастья я всё равно помнил бы: настоящий капитан умер. Настоящий Кайрос погиб, становясь богом. Настоящую цену — заплатили. И никакой героический слой этого не отменит.
Город между мирами не манил вовсе. Я видел, во что превращает человека жизнь среди податливой реальности. Я нёс это в кармане — тёплый куб с частицей того, кто ушёл за купол. Стать как он? Богом на границе миров, лепящим явь силой мысли, забывшим вкус яблока? Нет. Я слишком любил тяжесть настоящего — ту самую слепую, плотную, неподатливую тяжесть, которую Кайрос называл тюрьмой, а я всё чаще — домом.
Оставалась Земля. Эта. Кривоватая, чужая, где «Странник» отменили и никто меня не ждёт. Где придётся начинать с нуля, объяснять, доказывать — а может, и молчать до конца дней о том, что я видел. Худший из трёх вариантов, если считать по славе и по чудесам. И единственный настоящий — если считать по тому, чего не купишь ни силой, ни переходом.
Хватит с меня чужих реальностей. Хватит переходов, пузырей, слоёв. Я хотел одного — самого простого и самого невозможного из всего, что мне предлагали.
Я протянул руку и коснулся куба. Он был тёплым и пульсировал в такт чему-то, чего я не слышал. Под пальцами вспыхнули образы — Земля с её простыми радостями и печалями, космос с его безднами и чудесами, город между мирами с его текучей, послушной явью…
— Земля, — сказал я тихо, и голос впервые за долгое время звучал твёрдо. — Настоящая. Реальная. Здесь и сейчас. Я хочу домой. По-настоящему домой. Туда, где яблоко — это просто яблоко, а не чудо, за которое кто-то платит собой.
Куб полыхнул ослепительным светом.
И всё вокруг растворилось в белом сиянии.
ЭПИЛОГ
«Человек, вернувшийся от звёзд, никогда не возвращается целиком. Часть его остаётся там навсегда. А часть — приходит домой вместо него» — Из закрытого отчёта проекта «Странник»
Я приходил в себя медленно, будто всплывал с огромной глубины.
Тело было налито свинцом. Веки — неподъёмные, чужие; я разлепил их с трудом, по миллиметру. Сперва передо мной плавало лишь размытое белое пятно, и я долго не мог понять, где верх, где низ, что вокруг. Потом пятно начало собираться в лицо.
Обеспокоенное лицо женщины. Её глаза вглядывались в мои, губы шевелились, но звук доходил будто сквозь толщу воды:
— …слышите меня?.. Как самочувствие?..
В ушах стоял тонкий назойливый писк, заглушавший всё остальное. Взгляд блуждал, не находя опоры.
— …это нормально, сейчас пройдёт, — говорила женщина.
Я с усилием кивнул — и сознание начало проясняться, как проявляется снимок в кювете. Комната. Я узнавал её. Кабинет. Мягкое контурное кресло подо мной — нет, не кресло. Кресло-симулятор, с хищными дугами нейроинтерфейса по бокам, заострёнными, как когти. Голографические экраны на стенах. Полированный серебристый стол. И то самое неудобное сравнение, что пришло мне в голову когда-то давно, целую жизнь назад: гибрид зубоврачебного кресла и электрического стула.
Кабинет психологического тестирования. Корпус «Эквилибриум». Равновесие.
Взгляд сполз вправо — и наткнулся на второе такое же кресло. В нём полулежал мужчина с бледным, восковым лицом. К его вискам крепились тонкие электроды. Глаза закрыты, дыхание ровное, глубокое. Он был где-то далеко.
— Это Каин, — пояснила женщина, проследив мой взгляд. — Он сейчас проходит свою симуляцию.
И тогда всё обрушилось разом.
«Странник». Экипаж. Красные аварийные огни. Пузырь, глотающий время. Рубеж. Ассемблер и первый вдох существа, что держало яблоко, как планету. Город, растущий из мёртвой пыли. Погасшие глаза друга. Куб. Белая вспышка.
Я рванулся вперёд, и дуги нейроинтерфейса, уже разомкнутые, качнулись у висков. Женщина мягко положила ладонь мне на плечо, удерживая:
— Тише, Дэниел, тише. Вы в моём кабинете. Всё в порядке. — Её голос был спокойным, знакомым до дрожи. — Это была лишь симуляция.
Я хрипло выдохнул.
Симуляция.
Всё, что я пережил, — годы в пустоте, гибель товарищей, встреча с Создателем, рождение и смерть бога, целый мир, повешенный в космосе, как фонарь, — всё это было виртуальным опытом? Картинкой, прокрученной в моём мозгу, пока тело лежало в этом кресле?
— Как долго… — голос звучал надтреснуто, чужим, — как долго я был внутри?
Женщина сверилась с данными на голографическом экране.
— Тридцать две минуты, — сказала она.
Тридцать две минуты. Полчаса реального времени вместили в себя годы. Десятилетия. А может, и тысячелетия субъективного опыта. Разум отказывался это принять.
Я попытался подняться — и меня повело в сторону; тело казалось странно лёгким, будто весило меньше, чем должно. Женщина протянула мне стакан воды и небольшую таблетку.
— Выпейте. Поможет прийти в норму.
Я взял стакан. Рука дрожала так сильно, что стекло выскользнуло из пальцев и разбилось о пол, брызнув осколками и водой. Я тупо смотрел на них. В другой жизни, минуту и целую вечность назад, этими самыми руками я закрывал мёртвые глаза людям, которых любил.
— Ничего страшного, — успокаивающе сказала женщина. — Стаканов у нас много.
Она наклонилась к своему планшету, что-то отмечая, — и вот тогда, подняв на неё взгляд, я увидел её по-настоящему. Впервые.
Женщина лет сорока пяти. Комбинезон глубокого синего цвета — и ткань его, пока я смотрел, чуть потемнела, отзываясь на что-то в её настроении, до оттенка грозового неба. Тонкие очки в золотистой оправе. Перчатки из искусственной кожи. От неё пахло не духами, а чем-то стерильным, медицинским, как в операционной.
Я знал это лицо.
— Доктор… Винтер, — выговорил я.
— Кэтрин Винтер, — кивнула она. — Вы помните. Хорошо. Иногда после глубокого погружения память первые минуты плавает.
Кэтрин Винтер. Психолог, что проводил мой отбор. Последний барьер между мной и звёздами. Я помнил её — здесь, в этом кресле, перед погружением. Но было и другое воспоминание, чужое, из глубины симуляции, — и оно не сходилось.
Потому что там, на бетонной площадке чужой Земли, в самом конце пути, ко мне тоже вышла женщина с этим лицом. И назвалась этим именем. Только та была старой, седой, с усталыми глазами. А эта сидела передо мной молодая — точь-в-точь та, что тридцать две минуты назад застёгивала дуги у моих висков.
Симуляция вплела её в мою историю. Дала ей моё будущее, состарила на годы — и поставила встречать меня в финале.
Но и это было не всё. Что-то ещё скреблось на краю сознания, требуя, чтобы я вспомнил, — и я всё не мог ухватить, что именно.
Кэтрин сняла очки. И потёрла переносицу двумя пальцами — устало, привычно, жестом человека, который делает это по сто раз на дню.
Мир остановился.
Этот жест.
Я видел его. Не тридцать две минуты назад — я видел его сотни раз. За годы, которых не было. В тесном медотсеке «Странника», под гул систем жизнеобеспечения. Так делала Элиана. Элиана Ву, наш корабельный врач. Женщина, что зашивала мне рассечённую бровь после первой тряски, что отпаивала меня, когда я сутками не спал, что умерла у меня на руках, когда взрыв вспорол обшивку и воздух с рёвом ушёл в пустоту. Я закрыл ей глаза. Я помнил её лицо в последнюю секунду — и это было вот это лицо. Лицо Кэтрин Винтер.
У Элианы был этот жест. Переносица, два пальца. Всегда.
Симуляция не выдумывала своих людей из ничего. Она лепила их из последних лиц, что я видел, прежде чем уйти под воду. Из тех, кто был рядом в кабинете отбора. Врача, которого я оплакивал в космосе, звали Элиана Ву — но носила она лицо и жест женщины, что сидела сейчас напротив меня и не знала, что уже дважды умерла в моей голове.
— Дэниел? — Кэтрин смотрела на меня внимательно. — Вы побледнели. Вам нехорошо?
— Нет, — соврал я. — Просто… всё ещё возвращаюсь.
Она вернула очки на место и кивнула — сочувственно, но без особого удивления. Будто ей случалось видеть такое лицо у тех, кто выныривал из глубины.
— Посидите в приёмной. Я обработаю данные вашего теста. Это быстро.
В приёмной был диван и голографическая картина с горным пейзажем на стене. Я опустился на диван, прикрыл глаза и попытался собрать себя по частям. Не выходило. Всё казалось запутанным, ненастоящим — и при этом воспоминания о пережитом были ярче, чётче, тяжелее, чем всё, что я помнил из своей «настоящей» жизни.
Из-за двери кабинета доносились звуки: стук панелей управления, тихое гудение принтера. Через несколько минут дверь открылась, и Кэтрин вышла с тонкой папкой в руках. Присела рядом.
— Ваши результаты весьма… необычны, Дэниел, — сказала она, и в её голосе впервые прорезалось что-то живое, незапротоколированное. — Симуляция была рассчитана на два года субъективного времени. Стандартный сценарий: изоляция, кризис, потеря, выбор. Мы смотрим, как кандидат держится, когда всё рушится. Но вы… — она открыла папку. — Вы вышли за рамки.
Она показала мне график. Линия шла ровно, предсказуемо — а потом, в какой-то точке, вдруг рванула вверх и закрутилась спиралью, уходящей за край диаграммы, за все её деления.
— Вот это, — она коснулась спирали затянутым в перчатку пальцем, — мы называем точкой сингулярности. Момент, когда симулируемое сознание перерастает программу. Начинает достраивать сценарий само. Взаимодействовать с системой глубже, чем система в него закладывала. — Она подняла на меня взгляд. — Это происходит крайне редко. Раз на тысячи погружений. И это делает вас чрезвычайно интересным кандидатом.
— Кандидатом, — эхом повторил я. — Для проекта «Странник»?
— Именно.
Меня качнуло.
— Но… «Странник» закрыт. Была катастрофа. Испытания квантового переноса. Пять лет назад.
Кэтрин чуть склонила голову набок, и по её лицу скользнуло лёгкое недоумение.
— Я не знаю, что вам показала симуляция, Дэниел, — мягко сказала она. — Мы видим только общую картину: ключевые события, эмоции, решения. Не детали. Но проект «Странник» не закрыт. — Она указала куда-то за окно, где в дневном мареве угадывался силуэт орбитального лифта, тянущийся в небо серебряной нитью. — «Странник» строится прямо сейчас. Через несколько лет он уйдёт к звёздам. И мы набираем тех, кто на нём полетит.
Я молчал, пытаясь удержать это в голове. Значит, катастрофа, отменённый проект, чужая Земля — всё это тоже было симуляцией. Ещё одним её слоем. Она обманула меня даже в финале, показав мир, где я никуда не летал, — чтобы посмотреть, что я выберу.
— Я… прошёл? — спросил я неуверенно.
— С блестящим результатом, — она позволила себе тень улыбки. — Но окончательное решение примет комиссия, когда обработает все данные. Мы свяжемся с вами в течение недели.
Она поднялась, давая понять, что встреча окончена. Я тоже встал — ноги держали всё ещё скверно.
— А остальные? — я кивнул в сторону кабинета, где в кресле оставался Каин.
— Тестирование продолжается, — ответила Кэтрин. — Нам нужна полная команда. И каждый кандидат проходит свою симуляцию. Своё путешествие. Своих призраков.
Что-то в том, как она сказала «своих призраков», заставило меня задержать на ней взгляд. Но её лицо снова было гладким, профессиональным. Непроницаемым.
Я накинул куртку, что висела на вешалке в приёмной, и шагнул к выходу. И у самой двери оглянулся.
Стол. Серебристый, полированный. А на нём — среди голографических панелей, чуть в стороне, будто дань какой-то старой моде, — стояла изящная вещица. Хрустальный маятник. Шарики Ньютона. Классическая игрушка, которую держат для красоты, для ретро-уюта.
Я смотрел на неё, и по коже прошло то самое, к чему я так и не привык за годы, которых не было, — ощущение чужого взгляда в затылок.
Крайний шарик медленно, беззвучно отклонился в сторону. Сам по себе. Никто его не касался — Кэтрин стояла в трёх шагах, спиной, у своего планшета. Не было ни сквозняка, ни вибрации: фундамент корпуса гасил даже шаги в коридоре.
Шарик отклонился — и завис. На долю секунды. Нарушая закон, в честь которого был назван.
А потом качнулся обратно и ударил по соседнему. Тихий, хрустальный щелчок — и по цепочке побежал перестук, ради которого эту игрушку придумали четыре века назад.
Тот самый удар. Который в кабинете, целую жизнь назад, крайний шарик медленно готовил, оттягиваясь вверх, — за миг до того, как белая пелена поглотила меня. Он был занесён всё это время. Все мои годы в космосе. Вся гибель, вся любовь, весь путь домой уместились в тот зазор между тем, как невидимая рука оттянула шарик, — и тем, как отпустила.
Удар прозвучал только сейчас.
«Кто-то играет», — подумал я. Нелепая, детская мысль. Та же самая, что мелькнула у меня перед погружением.
И только теперь, стоя в дверях, я понял, какой вопрос следовало задать первым. Тот, что ни один кандидат не задаёт. Тот, о котором говорила Кэтрин там, в самом начале, и о котором твердил Кайрос в конце: откуда ты знаешь, что уже вернулся?
Я не знал.
Я стоял в кабинете, который помнил, рядом с женщиной, чьё лицо носила мёртвая, под перестук маятника, который качался сам. И у меня не было ни единого способа доказать себе, что это — не ещё один слой. Не следующая симуляция, надетая поверх предыдущей, как черепаха на черепаху. Что белая вспышка вынесла меня на поверхность, а не просто на палубу глубже.
«Разумеется, её можно выключить в любой момент», — сказала мне когда-то Кэтрин. И тут же, невесело усмехнувшись самой себе: «Хотя иногда мне кажется, что не мы её выключаем. А она нас».
Я так и не задал ей свой вопрос. Не потому, что не знал его. А потому, что боялся ответа. Некоторые двери лучше не открывать, стоя на пороге.
— Постарайтесь вернуться, — сказала она мне перед погружением.
Вернуться откуда?
Я вышел, не оглядываясь больше. За спиной, в опустевшем кабинете, тихо догорал хрустальный перестук.
Стеклянная дверь толкнулась наружу, и меня встретил обычный, будничный, оглушительно земной мир.
Яркое солнце ударило по глазам — я прикрылся ладонью. Городская улица: люди спешили по делам, проносились машины, где-то вдалеке стучала стройка. Пахло разогретым асфальтом, выхлопом, чьим-то кофе из открытой двери кофейни. Всё было таким знакомым. Таким простым. Таким… настоящим.
Я жадно вдохнул. Реальный воздух в реальные лёгкие. Столько раз за годы, которых не было, я мечтал об этой минуте — вдохнуть земной воздух, встать под настоящее небо. И вот я стоял под ним. А внутри всё скребло чувство, что мир вокруг слишком плоский. Слишком мелкий. Слишком обыденный после того, что я видел.
Достав телефон, я задумался, кому позвонить.
Первой мыслью была мать. Услышать её голос, сказать, что со мной всё хорошо. Потом я вспомнил про Эву. Она сейчас на смене в больнице, но, может, найдёт минуту ответить. Эва, которая перед моим отъездом на отбор нарисовала на салфетке кривую птицу-корабль и рядом — фигурку человека, и подписала: «система наведения». Чтобы я не потерялся и нашёл дорогу назад. Я таскал ту салфетку с собой. И в симуляции, в самые чёрные часы, я цеплялся за её лицо, сам не понимая почему.
Я не позвонил ни матери, ни Эве.
Просто стоял, ощущая разрыв внутри себя. Тело моё было здесь, на тёплой земной улице, среди простых людей и повседневных забот. А сознание, память, весь мой опыт — они простирались куда дальше, охватывая пустоту между звёздами, мёртвые чужие корабли, город, повешенный на границе миров.
Я опустил голову — и заметил, как капля упала на асфальт, оставив тёмное пятнышко. Потом ещё одна. И ещё. Я не сразу понял, что плачу.
Я смотрел на эти маленькие влажные следы на сером асфальте, и взгляд мой понемногу расфокусировался. Кайрос не солгал в последнюю ночь: он приоткрыл во мне дверь и не закрыл её. И теперь, глядя на капли слёз, я увидел не капли.
Я увидел галактики.
Крохотные, мерцающие, объёмные — они кружились в глубокой перспективе прямо на асфальте у моих ног. Спирали звёзд, рождающиеся и гаснущие солнца, медленный ход планет по чёрным орбитам. Целые вселенные в лужице слёз на тротуаре. Я видел их так, как видел его глазами. И знал, что буду видеть теперь всегда.
«Два года в симуляции», — повторил я про себя слова Кэтрин и горько усмехнулся.
Эта женщина даже не догадывалась, что произошло на самом деле. Я прожил не два года. Я прожил вечность. Моё сознание странствовало сквозь слои реальности, видело рождение и смерть вселенных, встретило существо, живущее на границе миров, — и вернулось, неся эту границу в себе.
А Кайрос?
Был ли он лишь порождением симуляции — узором, который мой перегретый разум наткал из страха, одиночества и детской мечты о встрече с Создателем? Или чем-то большим — существом, что и вправду перемещается между уровнями бытия, лепит миры из чистой вероятности и умеет заглянуть в любой из них, включая тот, в котором я сейчас стою и плачу над асфальтом?
Я не знал ответа. Знал только, что пережитое было слишком огромным, слишком глубоким, чтобы оказаться просто картинкой. Что-то произошло там, в кресле. Что-то, что изменило меня навсегда — и никакая комиссия, никакой протокол этого уже не отменит.
Небо затянуло. Первые холодные капли дождя упали мне на лицо, смешиваясь со слезами. Я поднял голову: серые тучи наползали на горизонт, обещая долгий, обложной ливень.
Шелест дождя по асфальту складывался в странную мелодию — и в ней мне чудились отголоски той великой гармонии сфер, что я слышал однажды, в городе между мирами. И в этот миг я ощутил уверенность, ясную и спокойную, как знание: Кайрос по-прежнему смотрит на меня. Из своего невозможного города, парящего на границе всех реальностей.
Я не стал прятаться от дождя. Стоял, подставив лицо каплям, и они омывали его, смывали слёзы, остужали разум.
И где-то в самой глубине, в дальнем уголке сознания, до которого не дотянется ни один прибор, мне послышался тихий, знакомый голос — с той самой тёплой шероховатостью, которой не осталось у существа, ушедшего за купол:
«Мы ещё встретимся, Дэниел. В месте, где сходятся все реальности. В городе между мирами».
Я улыбнулся дождю.
Где-то там, за облаками, строился корабль, которому однажды предстояло унести меня к звёздам. И я знал: что бы ни ждало меня среди них, оно уже ждёт. Я его уже встречал. Уже помню.
А ещё я знал, что так и не задал свой вопрос.
И что, может быть, никогда не узнаю наверняка, проснулся ли я по-настоящему — или всё ещё сплю в хищном кресле корпуса «Эквилибриум», и невидимая рука уже оттягивает крайний шарик, примериваясь к новому удару.
Дождь усиливался.
А где-то, на грани слуха, снова качнулся хрусталь.